Автор и читатель средневекого жития: на материале центральноевропейской агиографии конца 10 – начала 11 века (стр. 7 )

Перечислим прочие случаи эксплицитного появления нарратора. Можно спорить касательно того, кто наблюдает за гибелью сторонников Вацлава в восьмой главе и делает вывод об их посмертной судьбе — только рассказчик, или же рассказчик вместе с читателями: «Мы верим, что те, кто стали соучастниками мученической кончины [Вацлава], приобщились и славе, и пусть мы, недостойные, не знаем числа их и имен из-за их множества, но верим поистине, что Бог знает и изберет их»[41]. В результате почти все многочисленные клирики, собравшиеся во владениях Вацлава за время его правления, были вынуждены покинуть край, «и мы в этом поистине увидели исполнение того, что, как мы знаем, от Господа особо предсказано: “Поразите пастыря, и рассеются овцы стада”»[42]. В принципе, эти высказывания можно понять как принадлежащие только нарратору, который говорит о себе во множественном числе, но следующее предложение лишает нас такой возможности: «Но вот, когда перо стремится к рассказу, что за гнев и месть возгорелись против врагов Господа, я должен возгласить о мощи Бога и чудесах Того, который всегда, как справедливейший мститель, приходит»[43]. Очевидно, «я» повествователя здесь свидетельствует о том, что предыдущие высказывания предполагали соавторство читателей.

Итак, каким образом мы можем описать данную коммуникативную ситуацию? По-видимому, как и в начале «Легенды Лаврентия», в качестве источника сообщения выступает «высший полюс», а нарратор и коллективный адресат — всего лишь его получатели. Хотя далеко не всегда в тексте имеются прямые цитаты из Библии, но, например, «мы изо дня в день их добродетели видим» — это пример ситуации, аналогичной «Легенде Гумпольда»: весть от «высшего полюса» заключена в событиях, данных в сюжете.

Приведем пример самостоятельного появления рассказчика в тексте. Так, добродетели, отличавшие Вацлава, когда тот взял правление в свои руки, «ум, язык, речь и страница высказать не в силах, а равно и я не могу описать из-за бремени тяжких грехов»[44]. Конечно, перед нами — все тот же топос аффектированной скромности автора, однако он, как мы видели на примерах заключения в «Легенде Лаврентия» и пролога в «Легенде Гумпольда», может реализовываться по-разному. В данном случае повествователь, воспринявший сообщение от «высшего полюса», заложенное в определенных фактах и явлениях действительности (как у Гумпольда), не отваживается на «соответствующий ответ» [Lewis, 204]; по-видимому, здесь рассказчик вспоминает о том, что читателем его произведения и судьей его писательской деятельности в конечном итоге является Бог.

Но, вообще говоря, нарратор в «Легенде Кристиана» говорит о себе как в единственном, так и во множественном числе, причем число может меняться в пределах нескольких предложений. Так, рассказывая об открытии нетленного тела Людмилы, повествователь называет священника Павла, «о котором выше мы упоминали»[45], описывает, как тот помешал оставить гроб невскрытым, как пришедшие стали открывать крышку гроба, и та сломалась, причем Павел упал на тело покойной, и выяснилось, что оно совершенно не разложилось, только лицо было покрыто пылью, поднявшейся, когда сломалась крышка, «как я выше заметил»[46]. Я не буду перечислять все случаи, когда вмешательство нарратора сводится к тому, чтобы сослаться на предшествующий или последующий текст, поскольку такие случаи многочисленны и свидетельствуют главным образом о достаточно высокой индивидуализации текста в целом.

Заметим только, что количество грамматических форм первого лица возрастает по мере того, как повествование приближается к сцене убийства Вацлава (а также в части, посвященной описанию посмертных чудес, о которой будет говориться позднее). Непосредственно перед рассказом об убийстве, но уже после эпизода пира у Болеслава, когда неизбежность трагедии становится ясна всем, в том числе и Вацлаву, нарратор вторично обращается к конкретному адресату: «Ты читаешь это, милостивый епископ, и удивляешься, как то, что, как ты знаешь, и высокопоставленные милостью Божьей в церкви мужи с трудом могут исполнить, мирянину, да к тому же князю... удалось осуществить»[47] (имеется в виду то, что Вацлав в честь пасхальных торжеств выкупал молодых рабов). Перед нами — не просто обращение, а диалог между двумя инстанциями, поскольку рассказчик здесь предвосхищает реакцию конкретного адресата. Как и в прологе, повествователь ищет здесь у своего читателя поддержки: «Молю, отец сладчайший, чтобы ты, от рождения наделенный источником мудрости, со мною вместе и то, что уже написано, и то, что написано будет, достойной хвалой возвысил, поскольку, как ты велел, кроме того, что я из уст твоих слышал, или того, что ты вместе со мной от верных и святости полных узнал доподлинно, всего прочего пером касаться отказываюсь. Однако продолжим начатый рассказ»[48]. Заметим, что, в отличие от пролога, здесь при обращении употребляется единственное, а не множественное число. Это, по-видимому, указывает на более непосредственные, чем в прологе, отношения между повествователем и конкретным адресатом — в начале легенды Адальберт выступал как посредник между составителем жития и «высшим полюсом», как высшая по отношению к первому инстанция; здесь Войтех стоит ближе к повествователю («ты вместе со мной»).

Начатый рассказ продолжается нарратором от первого лица («как мы сказали», «отчетливо вижу», «пока это пишу»[49]); не меняя установки на индивидуализацию повествования, нарратор обращается к собственному герою — Болеславу: «Ты собственным словом своим, о жесточайший из преступников, осужден и связан, когда кровью, которую проливаешь, святое место осквернить страшишься. Но было сделано, как ты приказал» (речь идет о том, что Болеслав велел запереть с утра двери церкви, чтобы Вацлав не спасался от заговорщиков в ней)[50]. С тем же явлением мы столкнулись в «Легенде Лаврентия», но здесь обращение, пожалуй, знаменует скорее соотнесение с «высшим полюсом», нежели с адресатом. Прежде чем закончить наконец повествование об убийстве, нарратор еще раз выходит на первый план, на этот раз уже обращаясь ко всем читателям: «Но почему боль в сердце, почему слезы глаза застилают, когда о смерти праведного, уходе невинного должен я в долгой речи рассказывать? Поистине, много слов у великой боли. Но о страстях святого мученика узнать желающих не буду томить долее»[51].

Как можно было заметить, во всех житиях, где имеется рассказ о посмертных (и не только посмертных, как мы увидим далее) чудесах, его предваряет эксплицитное появление нарратора. Не является исключением и «Легенда Кристиана». Описание грядущей посмертной славы Вацлава прерывается заявлением: «Но, поскольку слог наш столь скуден и неловок, оставим это тем, кто мудрее, и обратим перо к простой записи его чудес»[52]. Рассказ о чудесах должен быть индивидуализирован, с чем мы уже неоднократно сталкивались на примере других произведений. В «Легенде Кристиана» нарратор в этой части то и дело обращается напрямую к коллективному адресату, причем изображенному эксплицитно: «Ныне с Божьей помощью тем, кто искренне желает знать о новом мученике, возвещу о новых чудесах»[53]; «Теперь предстоит рассказать о столь великом чуде, что, признаюсь, из-за величия его я размышлял, не умолчать ли о нем, но поскольку уста многих, о нем узнавших яснее света, рассказывать о произошедшем не прекращают, я счел недостойным молчать»[54]; «И снова я начинаю рассказывать о старых чудесах нового мученика вам, кто из любви к этому мужу стоит здесь»[55]; о каре, постигшей осквернителей могилы Вацлава, «поскольку это случилось в недавние времена и для многих сделалось явным, я счел излишним вставлять рассказ в этот мой скромный труд»[56]; «Поведаю об одном знамении, которое в теперешние времена Христос, всемогущий Бог, через своего воина соизволил явить»[57]; «Итак, если бы я попытался охватить пером все знамения, которые Господь соизволил показать через своего блаженного мученика, мне не хватило бы света еще ранее, чем места на странице»[58].

Итак, повествование в «Легенде Кристиана» очень индивидуализировано; эксплицитное изображение получают как нарратор, так и конкретный адресат и, до некоторой степени, даже адресат коллективный. Конкретный адресат выполняет для рассказчика функцию «посредника» между ним и «высшим полюсом»; роль последнего в данном случае выполняют святые, которым и посвящено житие — Вацлав и Людмила. Повествователь устанавливает диалогические, а не односторонние, отношения с конкретным адресатом (выполняет его наказ и получает от него поддержку) и с «высшим полюсом» (через конкретного адресата). С преступным героем связь нарратора скорее односторонняя: повествователь выносит персонажу приговор. Веления «высшего полюса» выслушивают не только читатели, но и рассказчик — здесь происходит совмещение двух инстанций.

 

§ 5 Первое житие Адальберта Пражского («Легенда Канапария»)

 

В данном произведении (точнее будет сказать — в данной редакции этого произведения) нарратор почти не получает эксплицитного изображения. На его присутствие в тексте указывают фактически три глагольные формы первого лица, причем все три употреблены рядом — в рассказе о годах учебы Войтеха в Магдебурге. При этом две из них — формы множественного числа, когда нарратор как бы принимает точку зрения коллективного адресата. Первое употребление — это начало рассказа о забавном случае из юношеских лет Войтеха, случае, который, будучи сам по себе незначителен, становится знамением целомудренной жизни будущего епископа: «Теперь посмотрим, в каком изобилии он был наделен святой простотой, среди прочих добродетелей, которыми обладал»[59]. Завершая повествование о времени, проведенном Войтехом в Магдебурге, рассказчик констатирует: «Сколько лет он учился, неясно, но мы все знаем, что он великолепнейшим образом знал светскую философию. Я верю, что Господь хотел, чтобы он научился этой человеческой философии, чтобы потом легче ему было взойти на вершины божественной мудрости»[60]. «Мы все» (обратим внимание, что таким образом объем понятия «коллективный адресат Первого жития Адальберта» оказывается сужен, охватывая лишь тех, кто уже к моменту его прочтения был если не знаком лично, то наслышан о Войтехе) сменяет «я» — как известно, излишнее пристрастие к «светской философии» не поощрялось в церковной традиции; возможно, отчасти поэтому нарратор только от себя подчеркивает, что и здесь в судьбе героя проявился божественный промысел.