Особенности восприятия лексической неоднозначности при чтении носителями русского языка (экспериментальное исследование методом записи движений глаз) (стр. 2 )

Тематический критерий, разработанный А. Критенко (Критенко 1962, цит. по: Задорожный 1971) на основе положений Е. Куриловича о различении первичной и вторичной функции у языкового элемента, предполагает, что два совпадающих звуковых единицы считаются омонимичными, если относятся «к разным тематическим (предметно-понятийным) группам на правах основных членов этих групп» (Задорожный 1971, стр. 25). Например, значения слова «свинья» - «животное» и «непорядочный человек» не являются омонимами, поскольку первичное значение – «животное» является основным членом тематической группы домашнего скота, наравне с лошадью и ослом; вторичное, переносное значение входит в группу слов, обозначающих характер человека, не как основной, а как дополнительный, стилистически окрашенный член. На том же основании слова «ласка» (животное) и «ласка» (проявление нежности) являются омонимами, поскольку входят в разные тематические группы на правах основных членов.

Однако легко убедиться, что этот критерий применим лишь к некоторым видам полисемии, а именно – к случаям метафорического переноса значения. Функциональный и метонимический переносы, согласно этому критерию, будут расщеплять слово на два омонима: «норка» в значении «животное» и в значении «мех» являются основными членами групп «животные» и «материалы», а значит - двумя разными словами (Задорожный 1971).

Несмотря на обращенность к семантике, такие алгоритмы для определения полисемии и омонимии все же достаточно формальны и, как правило, применимы лишь к части случаев лексической неоднозначности. По-видимому, невозможно разработать алгоритм разграничения полисемии и омонимии без обращения к сути различия между этими двумя явлениями, а это взаимосвязанность всех значений многозначного слова и отсутствие такой связи между значениями омонимов.

Для этого нужно понять, как устроено многозначное слово, и что обеспечивает единство и взаимосвязанность всех его значений.

Принято говорить о двух схемах описания многозначности – так называемые «схема Якобсона» и «схема Куриловича» (Зализняк 2004).

Схема Якобсона, примененная им к фонологии и к значениям грамматических категорий, в частности, падежей, предполагает, что есть некий инвариант, общее значение, которое варьируется в зависимости от контекста.

Иногда эта схема трактуется как отрицание многозначности вообще. Такой точки зрения придерживается (Звегинцев 1957, цит. по Шмелев 1973). Если значение есть результат обобщения, то в одном слове не может происходит одновременно несколько разных обобщений. Следовательно, лексическое значение в слове одно, но оно может складываться из нескольких типовых сочетаний, которые назвал лексико-семантическими вариантами единого значения слова (Смирницкий 1954, цит. по Шмелев 1973). Таким образом, лексическое значение слова – это совокупность лексико-семантических вариантов.

Среди когнитивных лингвистов такого мнения С. Ruhl, который считает, что многозначность - это явление, относящееся не к семантике, а к прагматике. Семантический компонент языковой единицы включает в себя только одно, абстрактное и минимально детализированное значение, а все остальные вариации обусловлены контекстом употребления. (Ruhl 1989, цит. по: Lewandowska-Tomaszszyk 2007)

Как будет рассмотрено ниже, современная семантика отказалась от проведения четкой границы между семантическим и прагматическим компонентом, предпочитая изучать их во взаимосвязи друг с другом. Однако это не снимает вопроса о том, какие части многозначности относятся к постоянному значению языкового выражения, а какие являются контекстно-обусловленными. О границе между воспроизводимым и порождаемым также см. ниже.

Языковая реальность «семантического инварианта» у многозначного слова вызывает сомнения, в частности, у . Он приводит примеры, показывающие, что семантическая целость многозначного слова обеспечивается не столько «присутствием в его значениях общего семантического «ядра»», сколько благодаря «определенным отношениям, которые существуют между ними на основе общих семантических ассоциаций (метафора, метонимия, функциональная общность». (...) «Вам лучше знать, что у вас хромает. Хромает - подковать надо (Овечкин; В том же районе) Ясно, что возможность употребления глагола «хромать» не в конкретно-физическом, а в оценочном значении (применительно к занятиям, делам и т. д.) основана не на выделении семантического «ядра» первого значения, а на ассоциативных признаках, связанных с представлением о самом обозначенном глаголом действии». «Какое единое «общее значение» можно приписать, например, слову «земля»? ... Если сказать, положим, что это «планета, на которой мы живем и по которой мы ходим и т. д., ее твердая поверхность, верхние слои, различные части поверхности» и т. п., то мы всё-таки придём к определению не «общего значения» слова, а как раз к (нерасчлененному) указанию на отдельные семантические элементы, которые по-разному сочетаются в разных значениях слова» (Шмелев 1973, стр. 70-71).

Позиция Шмелева ближе к второй схеме многозначности, известной как «схема Куриловича». В ее основе лежит идея Е. Куриловича о первичном значении и вторичных значениях, связанных с первым отношениями производности.

Если в основе многозначности лежат правила деривации, то возникает задача описать возможные правила деривации и способы возникновения новых значений.

В ХХ веке это пытались сделать Стивен Ульман (Ullmann 1957, 1962) и в рамках когнитивной лингвистики - Э. Свитсер (Sweetser 1991) и Э. Трауготт (Traugott 2002). В российском языкознании в последние десятилетия закономерности семантической деривации исследовали Е. Падучева и Р. Розина (в рамках проекта «Лексикограф» – http://lexicograf. ru), а также А. Зализняк в проекте «Словаря семантических переходов» (Зализняк 2001) (см. подробнее об этом ниже).

Что касается описания связи между значениями через общие семантические элементы, то оно упирается в одну из основных проблем семантики - отсутствие метаязыка для описания значения, и, соответственно, для выделения компонентов.

В отечественной лексикографии использовались различные методы компонентного анализа: например, семантический анализ путем многоступенчатого перифразирования исходных выражений и их толкований; метод оппозиционного анализа – выделение семантических дифференциальных признаков, по аналогии с такими признаками в фонологии; метод синонимического развертывания – анализ всех значений всех синонимов данного слова, и другие. (Задорожный 1971)

Еще одним примером попытки решить проблему метаязыка являются, например, семантические примитивы А. Вежбицкой.

В современной семантике много нового в проблему описания значения внесли идеи когнитивной лингвистики. Мы рассмотрим их ниже.

Современная семантика, когнитивная лингвистика и полисемия

В последние десятилетия подход к семантике и значению существенно изменился благодаря развитию когнитивных идей в языкознании. Традиционно семантика занималась соотношением формы и содержания языкового выражения, не выходя за рамки собственно языка и не затрагивая третью вершину треугольника Фреге – денотат. Когнитивный подход рассматривает язык как часть процесса восприятия и осмысления реальности человеком. Как сформулировала , «одно из важных изменений научной парадигмы состоит в возросшем внимании к соотношению языкового выражения с действительностью. Причем между действительностью и текстом стоит воспринимающий и мыслящий субъект.» (Падучева 2007, стр. 1)

Проблема семантики, связанная с трудностью описания значения без выхода за рамки данных языка, и с очевидной связью семантики с ненаблюдаемой психологической реальностью, где обитают индивидуальные смыслы, получает новое освещение.

Смысл, или концепт, оказывается в фокусе внимания когнитивной лингвистики, как результат концептуализации (осмысления) действительности.

Второе изменение подхода заключается в том, что невозможно и не имеет смысла полно описывать лексическое значение в отрыве от контекста, вне ситуации употребления. Строгое отделение описания семантики от прагматики неестественно и несет ущерб описанию. Один из принципов когнитивной лингвистики в том, что «значение, как оно проявляется в использовании языка, это результат активации понятийных структур под влиянием контекста; таким образом, нет принципиальной границы между семантикой и прагматикой». (Fauconnier 1997, цит. по Evans 2007).

Если в лингвистической традиции принято различать значение как языковую категорию и понятие как категорию мышления, то для когнитивного подхода это разделение не имеет смысла, так как в центре внимания когнитивной лингвистики находится связь языка с мышлением, и данные языка служат источником информации об устройстве мышления, познания и памяти. Языковое значение - это прежде всего результат структурирования информации человеком.

Категоризация – способность объединять различные объекты в класс – считается одним из основных когнитивных процессов, позволяющих человеку существовать и ориентироваться в окружающем мире. Концепты, или понятия – это категории в сознании. Заинтересовавшись тем, как устроены языковые, а следовательно, ментальные категории, когнитивисты пересмотрели классическую теорию категоризации, восходящую к Аристотелю. Согласно классической трактовке, категория – это четко ограниченный класс объектов, которых объединяют те или иные общие свойства, и вещь либо принадлежит категории, либо не принадлежит ей. Все члены категории в принципе равноправны.

Впервые с античности пересмотреть это понимание категории решил Л. Витгенштейн, показав, что не все категории объединяются наличием общих свойств у всех членов. Например, разные виды деятельности, обозначаемые словом «игра», не имеют общих для всех свойств, некого инварианта, а объединяются на основании «семейного сходства». Семейное сходство подразумевает, что члены класса имеют между собой общие свойства, но ни один из этих признаков не может быть необходимым и достаточным для принадлежности к категории в целом. (Lewandowska-Tomaszszyk 2007)

Впоследствии эта идея легла в основу новой теории категоризации, сложившейся в когнитивной науке.

В 1970 годы Элеонора Рош (Rosch 1977), опираясь на данные экспериментов, показала, что далеко не во всех категориях действуют четкие границы, обязательные условия и равноправие членов. Часто категории устроены по принципу прототипов: некоторые элементы категории представляют категорию лучше, чем другие, т. е. являются прототипическими ее членами. Например, лучший представитель класса «птица» – это для англоязычной картины мира малиновка, а для русскоязычной – воробей, тогда как пингвин или страус находятся на периферии категории. Тем не менее, класс «птица» ведет себя и как аристотелевская категория в том плане, что имеет четкие границы: мы всегда можем сказать точно, является ли данный объект птицей или нет. Тогда как категория «старый», к примеру, четких границ не имеет: возрастная черта, за которой начинается «старость», различна в разных культурах и для разных говорящих.