Диахрония как объяснение Модели объяснения и их применение в лингвистике (стр. 3 )

Схема объяснения по Карнапу [Carnap1995: 682]

«1 (x) (Px  Qx)

  2 Pa

  3 Qa

Fist we have universal law:  for any object x, if it has the property P, then it also has a property Q. Second we have a statement  saying that the object  a  has a property  P. Third  we deduce by  elementary logic  that object  a  has a property Q».

Первый пункт этой схемы соответствует L1, L2,…,Lk  в модели Гемпеля  т. е. есть общим законам.  Второй пункт соответствует  C1, C2… ,Ck,  т. е.  утверждениям, описывающим  определенные факты. Третий же пункт  соответствует экспланандуму E.

  Таким образом,  можно  видеть, что предложенная  Гемпелем модель объяснения  является дедуктивной в своей основе.  Сам Гемпель называет такие модели объяснения «дедуктивно-номологическими», т. е. моделями объяснения, которые основываются на постулированных законах и используют логическую операцию дедукции. 

Этот  тип объяснения  признается Гемпелем соответствующим идеалам точных наук. Однако наряду с этим Гемпель признает существование и другого типа объяснения, активно используемого в научной практике.

Главным отличием второго типа объяснения  является отсутствие в составе эксплананса строгих законов имеющих универсальный характер. Вместо них в объяснении статистически-пробалистические законы. Последнее обстоятельство резко изменяет саму логическую структуру объяснения, превращая  его из дедуктивно-номологического  в  индуктивно-статистическое.

Схематически такая модель объяснения  может быть  представлена в следующем виде [Hempel 1962: 689].

«Fi

p(O, F) is very high         makes  very  likely        

Oi

The explanandum, expressed by  the  statement “Oi”,  consists in the  fact  that in the particular  instance under consideration,  here called i<…>, an outcome of kind O <…> occurred. This is explained by means of  two explanans-statements. The first of these “Fi,” corresponds to C1, C2… ,Ck  in (D) (т. е.  в дедуктивно-номологической модели – К. П.); it  states that in case i, the factors F <…> were  realized. The second expresses a law of probabilistic form, to the effect of that the statistical probability for outcome to occur in cases where F is realized is very high (close to 1). The double line separating explanandum  from explanans is to indicate that,  in contrast to the case of deductive-nomological explanation, the explanans does not logically imply the  explanandum, but only confers a high likelihood  upon it» (курсив мой -  К. П.).

Несмотря на очевидное различие двух схем в отношении использования логических операции дедукции и индукции, лежащих  в их основе, обе модели  обладают одним общим свойством. Они  используют постулированные на некотором основании законы. При этом, как отмечает  сам  Гемпель, в сущности, природа законов  в обеих моделях одинакова [там же: 690]. Несмотря на то, что в дедуктивно-номологической модели законы имеют строгий и универсальный характер, их так же следует признать статистическими, поскольку так или иначе каждый из таких законов основывается на конечном числе подтверждений.  Иными словами такие законы чаще устанавливаются эмпирически, из анализа конечного (пускай и очень большого) числа наблюдений, что  естественно не гарантирует, что  в следующий раз мы не можем получить результат наблюдения, противоречащий выведенному закону.

Получается, что в общем случае для объяснения не важно насколько постулированные законы соответствуют реальному положению дел. Используя законы, не имеющие  эмпирических оснований, например описывающие ненаблюдаемые факты, мы лишь делаем наше  объяснение  менее «правдоподобным», однако от этого он не перестает быть объяснением.  Если мы принимаем последние утверждение, мы должны допустить, что объяснение может быть построено на законах  в принципе не имеющих эмпирических оснований. Т. е. состав  эксплананса может выбираться  произвольно.  Важно еще раз подчеркнуть, что  в случае, когда мы постулируем законы на эмпирических основаниях,  мы  вы все равно исходим из произвольного по своей сути предположения, что не нарушавшаяся до сих пор закономерность, не может в принципе никогда нарушаться. Таким образом, можно заключить, что объяснение,  в любом своем  виде  носит гипотетический характер.

I.2.5 Теория, модель и объяснение

Итак, мы пришли к утверждению,  что, прибегнув к объяснению, мы необходимо воспользуемся произвольными утверждениями.  Следовательно, можно предположить, что любая система,  служащая для объяснения, будет также опираться на ряд произвольных утверждений.  Выше мы обнаружили, что  модель как обобщенное описание класса явлений будет содержать ряд утверждений произвольного характера,  и определили, что целям собственно описания утверждения такого рода скорее мешают, чем служат.  С другой стороны,  если модель служит для объяснения, то наличие произвольных элементов становится понятным и оправданным. Зафиксируем это важное подобие модели и объяснения – необходимое наличие  составе произвольных элементов - и перейдем к отношению теории и объяснения.

Выше мы утверждали,  что  модель  является необходимым звеном в теории наряду с описательной  и предсказательной частью.  Две последние  могут быть напрямую соотнесены  с двумя рассмотренными выше  функциями  теории – описательной и предсказательной. По крайней мере, одной из функций модели мы признали объяснение.  Следовательно, мы в праве поставить вопрос  и соотношении объяснения и теории. Можно ли  объяснение назвать такой же функцией теории, как описание и предсказание? Как представляется на это вопрос можно ответить положительно, сделав, однако, одну оговорку.

Если теория  адекватно описывает некоторый  класс, явлений и делает предсказания, нам не важно какое объяснение лежит  в  её основе. Не важно, к примеру, базируется ли объяснение на строгих универсальных законах, на статистических законах, или же на полностью произвольных суждениях. Объяснение - это функция теории не соотносящаяся  с опытом, и не подлежащая напрямую опытной «проверке качества».  Следовательно,  если объяснение – это функция теории, то это функция  не в том же самом смысле, что  и описание и предсказание.

Однако описание и предсказание, очевидно, находятся в зависимости от объяснения. Выше  мы выяснили, что произвольные  элементы  в  модели, связаны, прежде всего,  с возможностью объяснения. При этом нужно  еще раз подчеркнуть, что описание также происходит на  основе этой  же модели, неизбежно теряя в полноте. Очевидным образом объяснение подчиняет себе  описание. Теперь  рассмотрим соотношение объяснения и предсказания.

Вопрос о  способности теорий предсказывать,  стал  ключевым в  полемике критериях научности знания, а потому  вопрос  соотношении объяснения и предсказания нам кажется удобней  рассмотреть  в следующем разделе. 

I.3. Теория научная и ненаучная. I.3.1 Объяснение и предсказание.

В одной из своих работ [Carnap1995] Рудольф Карнап приводит пример объяснения, которое делает невозможным предсказание.  Он обращается  концепции  немецкого биолога  и философа Ханса Дриша, занимавшегося проблемами регенерации и репродукции. Ища объяснение наблюдаемым им явлениям, он предложил понятие энтелехии.  А затем  распространил объяснение, основанное  на этом понятии на поведение живых  организмов вообще.

Суть понятия энтелехии, по словам  Карнапа,  Дриш объяснял  следующим образом [там же: 680]:

«The  entelechy is a certain specific force that causes living things to behave in the way they do. But, you must not think of it as a physical force such as gravity or magnetism. Oh, no nothing like that»».

Проблема  такого объяснения, по мнению Карнапа, заключается  ни столько в неопределенности понятия энтелехии, сколько  в том, что это понятие не соотносится не с какими законами.  В сущности (на этом настаивал  и сам  Дриш),  ссылка при объяснении  на энтелехию ни  чем не отличается на апелляцию,  например, к понятию магнетизма при объяснении  соответствующих явлений.  Однако  в случае магнетизма  существуют законы, описывающие то, каким образом эта сила действует. В случае  же энтелехии  не существует  точного указания  на то, каким образом  это сила контролирует поведение живых существ.  У каждого  конкретного  вида, в зависимости от  ступени эволюции, это проявления энтелехии  различны. Так  у морского ежа проявлением энтелехии оказывается регенерация.  Двигаясь далее по эволюционной лестнице, проявления энтелехии  все усложняются. Применительно  к человеку же можно говорить, о том,  что то, что мы называем  «интеллектом» есть проявление  его  энтелехии.

Между тем, как отмечает  Карнап,  явления регенерации описываются и предсказываются  посредством  соответствующих биологических законов, точно  также как психология описывает  и предсказывает (пуская  не  столь определенно) поведение человека.  Понятие энтелехии  же не  дает новых законов и, следовательно, не добавляет  к нашему знанию  ничего  нового.  Это позволяет  Карнапу утверждать, что  это понятие вообще не дает никакого объяснения.  Дриш  же, согласно тому  же Карнапу,  предлагал  считать, что понятие обеспечивает  философское  объяснение научно необъяснимым фактам. 

Ответ на вопрос о том, что может представлять собой философское объяснение и в чем  его принципиальное отличие от научного, увел бы нас далеко от тем настоящей работы. Заметим лишь, что объяснение может  быть не научным  и, следовательно,  коль скоро  нас интересует научная сторона вопроса,  мы должны, по крайней мере предложить  критерии  научного  объяснения. Это позволит в дальнейшем рассмотреть конкретные объяснения с точки зрения этих критериев, определив степень их «научности».