Диахрония как объяснение Модели объяснения и их применение в лингвистике (стр. 4 )

Здесь  мы подходим  к собственно  интересующему нас вопросу о соотношении объяснения  и предсказания. 

Второй упрек Карнапа  к концепции Дриша заключался  в том, что такое объяснение, не  включающее в свой  состав никаких законов,  делает  невозможным предсказание. Необходимость постулирования законов для осуществления  точных предсказаний наиболее четко  выражена в моделях  Гемпеля.  Вернемся к ним, чтобы рассмотреть подробней взаимосвязь научного объяснения и предсказания.

  В ряде своих работ Гемпель [Hempel&Oppenheim1948, Hempel l965]  выдвигает и обосновывает  тезис о структурной  идентичности  объяснения и предсказания. Если обратится к приведенной выше  модели дедуктивно-номологического объяснения, то  можно заметить, что  при  обращении к  универсальным законам  E необходимо  следует из C1, C2… ,Ck.  Если  нам  известно E то мы можем говорить о том, что  его  появление логически следует (т. е. объясняется) из  C1, C2… ,Ck и  L1, L2,…,Lk. Если  E нам не известно, то оно также логически следует из C1, C2… ,Ck и  L1, L2,…,Lk,  только на  этот раз ими предсказывается.

Сложнее дело обстоит  с  индуктивно-пробалистическими  предсказаниями. Однако оба типа объяснения/предсказания,  по мнению Гемпеля определяются, принципом  выражающим общее условие адекватности для любого рационально приемлемого объяснения.  Такое условие может  быть сформулировано  следующим образом [Hempel 1965: 696]:

«Any acceptable answer to the question ‘Why did event X occur?’ must offer information which shows, that X was to be expected, if not definitely, as in the case of  D-N (deductive-nomogical – К. П.) explanation, then  at  least with reasonable probability.<…>  And  a explanatory account that  satisfies this condition, of course, a potential prediction in the sense in the sense that it could have served to predict  the occurrence of  X (deductively or with more or less high probability) if the information contained in the explanans had been available  at a suitable earlier time».

Последнее замечание, касающееся полноты информации содержащейся в экспланансе, представляет, как нам кажется,  наибольший интерес  с точки  зрения  возможных асимметрий объяснения и предсказания. Остановимся на нем поподробней.

Отвечая на критику выдвинутого им тезиса,  Гемпель в частности разбирает  один  из контрпримеров,  приведенных в [Scriven 1959].  Суть  этого примера сводится к следующему.  Предположим, что  мужчина убил собственную жену. Он знал, что она ему изменяла. Следовательно,  возможно объяснение,  согласно которому человек  убил  свою жену из ревности. Однако предсказание этого  убийства оказывается  не  возможным, поскольку, зная,  что мужчина испытывает ревность,  мы не можем сказать ни точно, ни с определенной долей уверенности,  что он её ревнует на столько,  что готов пойти на убийство.  Информация  о том,  что степень его  ревности достаточна для совершения  преступления, оказывается фактически доступна  только  после того,  как само  это преступление  уже свершилось.

По мнению Гемпеля  подобные примеры не опровергают выдвинутый им тезис, а лишь  блокируют его выполнение, не соблюдением условия информационной полноты  эксплананса  при предсказании. С другой  стороны он отмечает, что такая неполнота может возникнуть в частности лишь  как результат ограниченности знания  или технологии [Hempel 1965: 699].

Итак,  следуя рассуждениям Гемпеля, нам придется признать, что логика предсказания  в теории определяется  объяснением4.  Вспомнив  критику  Карнапом концепции энтелехии, мы в праве сделать еще более сильное утверждение, что сама возможность предсказания определяется предоставляемым теорией объяснением.  Как представляется, в свете последнего утверждения, становится понятной та ключевая роль, которую играет предсказание знаменитом критерии научности знания предложенном  Карлом  Поппером,  к рассмотрению которого  мы сейчас переходим.

I.3.2 Фальсифицируемость  научного знания

Проблема разграничения науки и псевдо-науки, по  сути, может быть признана центральной проблемой философии науки, поскольку именно она наиболее тесно соприкасается с кругом вопросов, связанных с определением  объекта данной области познания.  Как  и во многих других случаях, в принципе сам вопрос о возможности четкого определения объекта (особенно учитывая тот факт, что мы имеем дело с философией) остается проблематичным. Однако  можно  с полной уверенностью утверждать, что в вопросе о демаркационных критериях существует концепция, пользующаяся наибольшим авторитетом (прежде всего  у самих ученых). 

Суть критерия фальсифицируемости  К. Поппера  сводится следующему [Popper 1963].  Для того,  чтобы теория была признана научной необходимо, чтобы существовала возможность её опровергнуть.  В свою очередь необходимым условием осуществимости опровержения,  является способность теории  делать точные  и определенные  предсказания. Последние должны послужить основой для постановки  эксперимента, результаты которого  в  случае  их не совпадения с предсказаниями, послужили бы опровержению, фальсификации  теории.

Этот  критерий действительно позволяет выделить во множестве известных нам теорий, те  которые интуитивно кажутся «научными» и те,  которые таковыми не  являются. Например, сам Поппер (и  в этом с ним соглашаются критики его  концепции[Kuhn1970, Lakatos 1977]) относит, на основе своего демаркационного критерия к псевдонаукам фрейдизм, марксизм, «индивидуальную  психологию» Альфреда  Адлера и  астрологию5.  В то же время, теории относительности Эйнштейна, оказывается в разряде «научных».  Однако этот критерий,  как представляется, не дает ясного ответа на вопрос о сути понятия «научности». Иными словами остается неизвестным, почему критерий Поппера работает? Рассмотрим один из возможных ответов на этот вопрос

Учитывая характер связи объяснения и предсказания можно сказать, что  критерий затрагивает  и объяснение. Научное объяснение, если следовать  мысли Поппера,  должно быть открыто для проверки опытным путем,  оно должно открыто предлагать себя опровергнуть.  Однако  вопрос  о возможности  опровержения объяснения  предлагаемого  теорией, сам  по себе я  оказывается не простым.  Для начала еще  раз  отметим, что  само по себе объяснение непосредственной опытной проверке не доступно.  Как  уже отмечалось  выше, сущность объяснения,  пускай  даже самого строго (описываемого дедуктивно-номологической  моделью Гемпеля) заключается в его  принципиально  гипотетическом  характере. Сколько  бы  раз не подтверждалась гипотеза,  ее доказательная база все равно останется ограниченной. Возможность  проверки  объяснения предсказанием поддерживается принципом структурной  идентичности  Гемпеля. Однако  существует, по крайней  мере, гипотетически, опасность, пусть  и по сути своей мнимого, проявления асимметрии. Объяснение  может  не предоставлять возможности  для точного  предсказания.  Более того, отсутствие четких  предсказаний в теории в принципе может всегда  трактоваться, как недостаток  нашего знания (ср. рассмотренный выше пример Скривена, разбираемый Гемпелем).  Вводя в условие достаточности  информации, Гемпель, как кажется, предоставляет «непрофетическим»  теориям возможность для отступления, поскольку информация о любом участке действительности, попавшем в «объектив»  теории, всегда  в некотором  смысле недостаточна.  Ведь уже на этапе  описания приходится абстрагироваться от нерелевантных (как представляется на этом этапе) характеристик объекта. При этом  нужно заметить, что  само  свойство теории объяснять от этого не страдает (в примере  Скривена, ревность по-прежнему остается  качественным объяснением для убийства). Следовательно,  и  сам отбор релевантных признаков при описании остается удовлетворительным.  А значит невозможность предсказания, которая может быть отнесена  на счет недостатка информации, совершенно не обязательно повлечет за собой пересмотр описания.

Главный  вывод из нашего рассуждения может быть сформулирован следующим образом.  Если критерий фальсифицируемости научного знания имплицирует открытость теории к опытной проверке как  свойство  адекватного действительности объяснения, то он относит не адекватным ряд объяснений, которые  интуитивно таковыми не кажутся.

Однако и  в случае, когда  в рамках теории  возможны определенные и точные предсказания,  остается вопрос о том, могут ли результаты наблюдений опровергнуть теорию как таковую. 

Прежде всего, следует отметить, что  сам критерий фальсифицируемости может пониматься по-разному.  С одной  стороны, дескриптивно,  как логическая возможность теории  к предсказанию,  а с другой стороны,  как  предписание  относительно  того, как должны вести себя ученые в рамках данной исследовательской области. Т. е.  ученые должны  проверять свои теории,  пытаясь их опровергнуть [Curd& Cover (eds.) 1998: 64]. Наибольшее  количество возражений вызвало второе понимание критерия фальсифицируемости.

Так, анализируя концепцию  Поппера, Томас  Кун  приходит к выводу, что в ее основе лежит неправильное, по его мнению, представление об историческом развитии научного  знания [Kuhn 1970].  Суть  этого  представления, по  его мнению, передают следующие слова  Поппера [Popper 1959, цит. по Kuhn 1970:11]: