Диахрония как объяснение Модели объяснения и их применение в лингвистике (стр. 8 )

В истории сравнительно-исторического  языкознания существует  довольно большое количество примеров  подтверждения выдвинутых гипотез.  Наиболее  ярким из них  является, пожалуй, предложенная Ф. де Соссюром гипотеза о «сонантических коэффициентах» [Соссюр 1971] получившая  подтверждение c расшифровкой хеттских  текстов [см. Lindeman 1997: 21-32]. Эта  гипотеза предполагающая  происхождение греческих  и санскритских  долгих гласных  из сочетаний  краткого гласного с «сонантическими коэффициентами», допускала, возможность существования языка в котором  коэффициенты получили непосредственное отражение.   Куриловичем [Kurylowicz 1927] ряда  соответствий  между хеттским и другими индоевропейским языками, в которых  долгому гласному  соответствовало сочетание гласного  и  h хеттском  стало  подтверждением  предложенной  гипотезы. 

Это открытие оказалось одним из главных аргументов  в пользу применимости звуковых законов как методологической основы  сравнительного  языкознания.  В своей  методологической  части принцип практически не пострадал от критики. В тоже время в своей теоретическая  сторона вопроса с самого начала  стала предметом широкой дискуссии. От  части  виной тому недостаточно глубокий подход самих младограмматиков к теоретическим основам  своей  методологии.

II.3.3 Возможности теоретизации методологических положений 

Проблема частного характера звуковых законов оказывается напрямую  связанной сугубо методологической ориентацией младограмматиков. Изначально отказываясь от теоретического осмысления этого вопроса, они оставляют непреложность звуковых законов  лишь чистым принципом исследовательской  работы, своего  рода основой исследовательской идеологии, не пытаясь  искать  по настоящему универсальные законы  языковых  изменений.

«… между принципиальной  верностью известного правила провести его на практике должна существовать разница. Кто признает  учение  о невозможности исключений  в действии звуковых законов, тот тем самым еще не утверждает, что обладает средством, с помощью которого может объяснить все исключения.  Само собой разумеется, что у каждого исследователя остается масса трудностей, для него не разрешимых, и даже можно сказать, что тот, кто везде доискивается твердых законов, встречает препятствие там, где их раньше не находили.  Все  причастные к этому учению  сходятся в том, что невозможность исключений  в действии  звуковых законов не может быть доказана  индуктивным путем. В таком  случае должно попробовать, как далеко  можно проникнуть с помощью дедукции» (курсив мой – К. П.) [Дельбрюк 1904:122].

Как  уже отмечалось выше, для того,  чтобы быть  представленным, как теоретический постулат  тезис о непреложности звуковых законов  требует некоторой переформулировки.  Именно  так поступает Шухардт в своей критике младограмматической концепции.

«..в действительности смысл этого предложения («фонетические законы не знают исключений» - К. П.) при­мерно таков: «все, что до настоящего времени обозначалось термином „фонетические законы", — это действительно по­длинные, не знающие исключений законы, такие же, как законы природы»» [Шухардт 1950a: 24].

Аналогия с законами природы,  по началу принимавшееся большинством  младограмматиков, уже  может пониматься как  теоретическое утверждение,  поскольку оно предполагает некий объективный, внешний по отношению к говорящему  характер протекания  фонетических  изменений.  «Механичность» протекания фонетических изменений может быть нарушена двумя факторами: языковым смешением и действием аналогии. Последний фактор в младограмматической концепции оказывается, прямо противопоставлен звуковым законам, поскольку аналогия по  своей сути есть явление субъективное. Таким образом, изменения в языке происходят под действием двух противопоставленных друг другу факторов. 

Трактовка звуковых законов  и аналогического  воздействия  как различных по своей природе явлений  вызывала  целый ряд возражений  [см. Десницкая 1955: 84-98].  Вскоре  и сами младограмматики отказываются от идеи сходства звуковых законов и законов природы [там же: 84]. Слабость теоретического обоснования  методологических  положений, успешно  используемых  на практике,  и подчас  открытое нежелание заниматься вопросами теории, поставили  теорию  в подчиненное положение по отношению к методу. Оставаясь  верные  своим методологическим принципам,  в теоретической части младограмматики, встали  на позиции  крайнего атомизма в трактовке языковых явлений. Этот атомизм может быть  понят как результат обнаружения крайне частного характера  звуковых законов. 

  Начальным этапом теоретического осмысления звуковых законов можно было бы считать  их классификацию. Так, например,  мы можем предложить два закона связывающие греческие ц  и р  со старославянскими  б и п соответственно (ц→б, р→п ). Определяя  оба  этих правила в один таксономический класс, который можно было бы обозначить, например,  как «соответствие типа артикуляции и  ряда»,  мы увеличиваем  как  описательную, так и предсказательную силу нашего  правила. Объединяя правило как можно в более  крупные классы, мы можем  в конечном итоге предложить относительно небольшой набор правил, описывающий все  возможные изменения в языке. 

Несмотря на то, что звуковые законы всегда  формулировались  предельно общей форме, получавшиеся классы все  могут претендовать лишь на звание «частных теорий». Здесь  мы подходим к проблеме  взаимоотношений  сравнительно-исторического  метода и типологии.  Как  известно  проблема эта стала особенно актуальной  в  середине двадцатого  века, когда Роман Якобсон [Якобсон 1963] сформулировал свои  замечания относительно принятой  в индоевропеистике реконструкции  трех рядов смычных [там же].

«Насколько мне известно, нет ни одного языка, где бы к паре /t/ - /d/ добавлялся звонкий придыхательный /dh/, но отсутствовало бы его глухое соответствие /th/, в то время как /t/, /d/ и /th/ часто встречаются без сравнительно редкого /dh/, и такая стратификация легко объяснима <…>; следовательно, теории, оперирующие тремя фонемами /t/ - /d/ - /dh/ в протоиндоевропейском языке, должны пересмотреть вопрос о их фонематической сущности»

Как  известно, результатом применение этого требования к индоевропейской реконструкции  стала  глоттальная  теория  Вяч. Вс. Иванова,   и  П. Хоппера [Гамкрелидзе & Иванов 1984, Хоппер 1988], породившая широкую дискуссию как по поводу  собственно приемлемости,  так  и по вопросам соотношения  типологии  и сравнительно-исторического языкознания.

Оставив  в стороне эту полемику,  заметим лишь,  что применение  типологических критериев в реконструкции оказывается связанным с проблемой  теоретического статуса звуковых законов.  Типология одной из главных задач типологии  является поиск языковых универсалий [см. Гринберг и др. 1970].  Типологические  универсалии носят,  как известно, статистический характер. Однако,  несмотря на то,  что типологические универсалии не являются, в отличие  от звуковых законов,  строгими правилами, они имеют гораздо более общий, нежели последние, характер.  В этом отношении  требование типологической адекватности  сравнительно-исторических построений оказывается абсолютно справедливым. Более  того, можно сказать,  что типологическая оценка  реконструкции важна именно для предания  звуковым законам теоретического статуса.  Такая  оценка может быть понята, как шаг на пути построения типологии звуковых изменений.  Если,  применяя типологические  критерии, нам удается  устранить звуковые законы, которые  не  являются типологически адекватными,  в остатке  мы получаем набор правил,  который может  быть осмыслен  в рамках  типологической теории.  Если  же правила изначально формулируются с ориентацией на типологию, то  вероятность  обнаружения всеобщих  звуковых законов (а значит  и построение  теории  звуковых  изменений) еще более  увеличиваются. 

В связи интересна позиция Одри, который,  характеризуя  место, которое занимает  типология  в сравнительно-исторических исследованиях,  предложившего различать «имплицитную»  и «эксплицитную» типологию [Одри 1988]. Эксплицитная типология соответствует определенной серьезно теоретизированной области лингвистического знания. Имплицитная  же типология  является продуктом «индивидуального» конструирования  исследователя.  Такая «типология»  являлась  до  развития эксплицитной типологии в отдельную науку,  одним из главных  критериев оценки постулируемых правил.  В рассматриваемом выше  примере  мы оперировали реконструкцией  и.-е. *dh  основании  соответствий  др.-инд dhъma-h,  лат. fыmus, ст.-слав. дымъ и греч. ихмьт.  В этой реконструкции мы воспринимаем данные санскрита,  как наиболее важные  в некотором смысле «дискриминируя» данные других  языков.  Как замечает  Одри подобная реконструкция «основывается на эксплицитной  или имплицитной эволюции систем согласных, иначе почему же  следует  предпочесть свидетельство одного языка  вместо противоречащих ему свидетельств других языков» [там же: 185]?