Диахрония как объяснение Модели объяснения и их применение в лингвистике (стр. 5 )

«A scientist, whether theorist or experimenter, puts forward statements or systems of statements, and tests them step by step. In the field of empirical sciences, more particularly, he constructs hypotheses, or system of theories and tests them against experience by observation and experiment».

Из слов  Поппера,  по мысли Куна, следует,  что  теории сменяют друг друга в процессе исторического развития науки, так, что каждая следующая теория, появляется  как реакция на результаты наблюдений или эксперимента не соответствующие предсказаниям предыдущей.  Между тем,  по  мнению Куна, большие научные теории  представляют собой нечто большее, чем просто гипотезу или систему гипотез, которая  может быть проверена опытным путем. Когда речь идет о действительно «крупной» теории (о том, что  Кун  называет словом «парадигма» [см. Кун 1977]), расхождение результатов эксперимента с предсказаниями теории в большинстве случаев не влечет за собой отказа от теории как таковой.  В ситуации эксперимента  теория ни столько  открывает себя возможности опровержения, сколько  предлагая свои правила игры (в частности устанавливая критерии оценки  результатов эксперимента), ставит перед  исследователем задачу разрешения головоломки [Kuhn 1970: 12]:

«In no usual sense, however, are such tests directed to current theory. On the contrary, when engaged with a normal research problem, the scientist must premise current theory as rules of his game. His object is to solve a puzzle, preferably one at which others have failed, and current theory is required to define that puzzle and guarantee that, given sufficient brilliance, it can be solved».

Для того чтобы решить  эту головоломку, ученый, оставаясь на позициях теории, ставит ряд гипотез относительно предмета исследования эти гипотезы (вернее соответствующие им предсказания) подвергается проверке опытным путем. Если гипотеза не подтверждается, ученый может, либо  оставить свои попытки решить головоломку, либо снова попытаться её решить, при помощи новых гипотез, основанных  на все той же «крупной теории».

  Именно  так обстоит дело  в той области,  которую  Кун называет «нормальной наукой», составляющей большую часть научной деятельности как таковой.

Однако  в истории науки существуют периоды,  когда происходит коренной пересмотр системы, в которой появляются гипотезы «нормальной науки».  В эти самые моменты (названные Куном  «научными революциями») несоответствие результатов наблюдения предсказаниям теории может послужить поводом для отказа от теории  в пользу, новой объясняющей эти факты.  В эти кризисные для предшествующей парадигмы моменты ее неспособность объяснить определенные наблюдения на короткий момент становится действительно «фатальной». Но такая ситуация подготавливается  долгим процессом накопления недовольства парадигмой в среде ученых нового поколения. Таким образом, фактически теория не может быть опровергнута посредством соотнесения построенных  на ее  основе гипотез с результатами тестов и экспериментов.

Вместо  критерия фальсифицирумости, который, следовательно, оказывается неприемлемым, Кун предлагает искать критерии научности знания в самом характере постановки исследовательских задач.  По мнению Куна, определенная область знания становится наукой, когда переходит от приверженности правилам, регулирующим практическую деятельность мастера, к постановке задач-головоломок,  которые  формулируются  только после того,  как научное сообщество договорится относительно  о том, как оно  представляет себе объект исследования и его основные свойства. 

Результаты  применения критериев Поппера и Куна  для традиционных примеров (астрология, психоанализ, теория относительности) совпадают. Однако еще раз напомним,  что  критерий Куна (решение головоломок)  покрывает лишь одно из возможных пониманий  критерия Поппера.  Поэтому, согласившись с критикой  Куна  в его «эвристическом» подходе к проблеме рассмотрим в заключение возможные сложности  с пониманием фальсифицируемости, как логического  свойства теории. 

  В [Curd & Cover (eds.)1998: 64-65] отмечается,  что  взятый в  своей логической составляющей  критерий Поппера оказывается слишком слабым.

«Take any statement, however implausible or crazy it may sound, and conjoin it with a respectable scientific theory.  The crazy statement, C, might be the claim that aliens visited the earth during Pleistocene era and removed all traces of their visit before departing.  Although C is not tautology it makes no testable predictions. The respectable scientific theory, T, could be from any field whatever – geology, chemistry, physics or astronomy.  The cojunction, (T&C), makes a lot of testable predictions since it logical consequences include all the predictions made by T alone.  Thus (T&C) satisfies Popper’s falsifiability criterion».

Таки образом можно заключить, что фальсифицируемость (как логическое свойство) может  считаться необходимым, но не достаточным  условием  научности теории.

I.4 Заключение

Итак, подведем итоги.  В разделе  I.1  мы предложили понимание  теории, основанное на интуиции носителя русского языка.  Взяв  его в качестве такое  понимание  в качестве «рабочего определения», в пунктах I.2.1  и I.2.2 мы рассмотрели  ряд возможных критериев,  по которые могли бы уточнить это понятие, так чтобы оно,  прежде всего,  описывало, те теории, которые интуитивно кажутся гораздо более подходящими под это определение. Эти  критерии раздели на две группы.  Во-первых, это «функциональные» критерии,  к которым мы отнесли, способность описывать, предсказывать и объяснять. При этом  мы подчеркнули обособленность объяснения  как «внутренней функции» не доступной непосредственной опытной проверке,  и установили зависимость описания и предсказания от объяснения.  Во-вторых, мы рассмотрели критерии научности, теории  как особого качества, характеризующего  теории «в полном смысле этого слова», коснувшись  критерия фальсифицируемости К. Поппера  и его критики.

Параллельно мы рассмотрели предложенную  Карлом Гемпелем модель  объяснение  в ее  двух  основных разновидностях  и обсудили тезис структурной идентичности предсказания и объяснения.

Приступая теперь,  к рассмотрению проблемы объяснения в лингвистике  мы будем полагаться на рассмотренные выше модели и критерии. Для  начала  мы коснемся типов объяснения в лингвистике (II), а затем (III) попытаемся, основываясь  на результатах нашего анализа, охарактеризовать в целом соответствующую лингвистическую теорию. 

II. Объяснение и диахрония. II.1 Место диахронических объяснений в лингвистике

Данный раздел  посвящен  рассмотрению и характеристике  различных типов объяснения лингвистических  фактов предлагаемых  в рамках диахронических  исследований. Как было  отмечено  выше нас, будет  интересовать, как  возможность объяснения  собственно  диахронических  фактов  языковых изменений,  так  и  возможность объяснения  синхронных  фактов как результатов развития.

Но для начала  кратко остановимся  на том месте, которое  занимают объяснения,  апеллирующие  к диахронии  в лингвистике.

Несмотря на  несомненную важность рассматриваемой проблемы для любой науки,  лингвисты обратились к ней не так давно.  Судя  по всему,  всплеском  интереса к проблеме объяснения лингвистика обязана работам Н. Хомского [начиная с Хомский 1957]), провозгласившего объяснение  главной целью грамматической теории.  В дальнейшем дискуссия во многом строилась  вокруг предложенных Хомским положений.  И хотя  сегодня  в своей исследовательской практике  лингвисты прибегают к более  широкому кругу объяснений,  чем те, которые предложил Хомский,  в дискуссии по прежнему чувствуется «импульс»,  переданный ей основателем  генеративной грамматики. Даже прямые оппоненты Хомского выбирают именно его концепцию в качестве исходного пункта своих рассуждений.

Нужно  конечно отметить,  что выход первых  работ  Хомского  по генеративной грамматике близок по времени  к дискуссии об объяснение развернувшейся в  философии науки,  которой  мы коснулись  в предыдущей главе.  То есть некотором смысле можно говорить об объяснении как  об особой теме в определенным образом настроенной интеллектуальной среде, пик обсуждения которой приходится на середину прошлого  века.  С этой  точки  зрения относительная «молодость» проблемы в лингвистике кажется вполне  закономерной.  Именно  тогда, когда проблема стала  актуальной  в широком философско-методологическом контексте, она была замечена лингвистами,  и принята ими в качестве  одной из основных.

  С середины  70-х годов,  во многом основываясь на  критике положений Хомского, в лингвистике  начинает  формироваться другая традиция объяснения, которая  чаще всего  обозначается как фукционально-типологическая.  Именно  внутри этой традиции диахронические  типы объяснения занимают одно главных  мест  (см. обзор функционалистских объяснений  в [Кибрик & Плунгян 1997]).

  Сказанное,  безусловно, не означает, что до этого лингвисты  не занимались  не обращались  к диахронии для объяснения фактов языка.  Однако, наверное,  стоит  согласиться  с  мнением [Звегинцев 1973: 17-59],  что до  появления работ Хомского в центре внимании лингвистики  были скорее  вопросы построения точного  научного метода, а не теории, и,  следовательно, проблема объяснения проигрывала в  актуальности  кругу  чисто методологических проблем.  Но, согласившись с этим мнением,  мы не сможем пройти мимо  двух фактов.  Во-первых, несмотря на свойственную лингвистике прошлого, по выражению [там же], тенденцию  к «теоретическому  нигилизму»,  лингвистические теории все равно создавались, хотя и не принимались массово на вооружение научным  сообществом. Во-вторых (и это наиболее важно), как подчеркивает сам Звегинцев, метод всегда находится в подчинении к теории, даже если последняя не имеет эксплицитного выражения [там же: 56-59]. То есть даже если лингвистика была озабочена  исключительно созиданием собственного метода, она  не  могла при этом обойтись без,  пускай и не представленной эксплицитно теории языка6.