Проблема синестезии в эстетике (стр. 25 )

И вот представьте себе теперь, получаю я год назад журнал "Leonardo", элитарное междисциплинарное издание (в котором, кстати, являюсь "international co-editor"). А там - анонс о начале планомерного обсуждения синестезии, необычной "мозговой аномалии", и закономерностей ее проявления, чтобы использовать итоги дискуссии - ни более и не менее - в целях выработки алгоритмов компьютерного синтеза разного рода аудиовизуальных средств.

Надо сказать, что на Западе, прежде всего в США, сегодня вообще наблюдается своего рода "синестетический бум": выпускаются специальные книги, защищаются диссертации, проводятся конференции, открываются синестетические Web-страницы в "Интернете". И практически везде, на уровне коллективного предрассудка - констатация уникальности, необычности и нередко откровенной аномальности синестезии, пусть эта аномалия, судя по всему, какая-то странная, мыслится с положительным знаком. Повторяется и педалируется то, что уже пережила европейская и советская наука в отношении синестезии. Свой "вклад" в подобный редукционизм, к сожалению, внес и наш академик-нейрофизиолог А. Лурия, чья знаменитая книга о "синестете" Шерешевском является своего рода библией нынешних исследователей синестезии как "мозговой аномалии". Изучая весьма редкие реальные случаи аномальных "соощущений", являющихся симптомом "церебрального артериосклероза" и "беременности", он в этом же ряду упоминает "цветной слух" Скрябина и других композиторов [1]. Да что Лурия - ему, по его профессии, простительны такие издержки. Подскальзывалась на синестезии и мировоззренческая наука.

"В психиатрии, - писал, например, , - синестезию (восприятие каждого звука окрашенным в определенный цвет) называют страданием. Да, этой "ненормальностью" страдали немногие, в частности, Скрябин и Блок. Но если это свойство расширяет возможности видения и творения прекрасного, не отражаясь на других функциях организма и личности, то почему же оно "ненормально"? "Сверхценные" идеи параноика и идеи гения одинаково необычны, но первые из них будут ненормальными отнюдь не вследствие их необычности" [2, c.338].

И это написано в советские времена, представителем "самой пере довой в мире" материалистической философии!.. Здесь все противоречит самой этой философии. И собственно фактам. Именно обращение к ним, к фактам, показывает, что синестезии Блока ("голубая тишина", "красный зов") и Скрябина ("До мажор - красный, цвет материи") отнюдь не связаны с "восприятием каждого звука окрашенным в определенный цвет", имея к тому же откровенно образную либо символическую природу. А стыдливые закавычивания слова "страдание" не спасают от биологизации и уникализации явления, которое даже в таких прельстительных качествах (в ранге "безопасной" и даже "полезной" патологии), согласитесь, никак не может быть использовано в процессе межчеловеческого, тем более художественного общения.

Остается только развести руками и сказать: "Ну ладно, церебральный артериосклероз у Скрябина мог быть, но беременность - вряд ли!.." А если без шуток, еще раз - никакого "цветного слуха" в понимании Лурия (Сагатовского и др.) у композиторов, конечно же, не бывает. И вообще, - если мы рассуждаем о "цветном слухе" применительно к искусству, а не к клинике, - само понятие "цветной слух" есть метафора, и буквальное его понимание равносильно утверждению правомерности существования "жареной воды".

Вот такого рода дискуссии разгорелись у меня с моими американскими коллегами. А в российской печати 10-15 последних лет, если говорить о психологическом, гносеологическом статусе синестезии, - вообще "тишина", нет ни слова, либо, если перелистать скороспелые коммерческие издания психологического содержания - перепевы прошлых лет, в лучшем случае, с добавлением унылых откровений эзотерического толка. Вот поэтому и приходится вновь возвращаться к данной проблеме, что позволяет заметить интересную закономерность. Итак...

В это трудно поверить - но когда-то понятие "ассоциация" воспринималось иначе, чем сейчас, и носило в основном негативный характер. Так, "некоторым видом сумасшествия" называл ее знаменитый философ XVII века Дж. Локк. Также трудно поверить - "болезнью языка" называли метафору (середина XIX века, английский лингвист М. Мюллер). Сейчас, кажется, все встало на свои места. Выяснилось, что ассоциации бывают разные - случайные, сугубо индивидуальные и общезначимые, доступные всем и вследствие этого, простите за тавтологию, значимые для человека. Более того, сегодня уже говорят, причем с уважением, об "ассоциативном мышлении", "ассоциативном мозге". И с метафорой тоже ясно - она, кстати, как раз и базируется на ассоциативных сопоставлениях, являя собой сердцевину поэтики, суть стихотворного языка.

Казалось бы, здравый смысл восторжествовал, - но homo sapiens снова дал повод усомниться в том, что он на самом деле sapiens, когда обратился к изучению синестезии, которая являет собой как раз особую ассоциацию (межчувственную), особую метафору (межчувственный перенос). И не удивительно, что современник Рембо и Бальмонта психолог А. Бине, один из первых исследователей синестезии, догадался, что в основании необычных поэтических строк "со смешением чувств" лежит метафора, но это для него - "метафора-уродец". Поразительно, но факт - преднамеренное придумывание синестетических сопоставлений, но именно в качестве примера абсурда (катахрезы, оксюморона, если перейти в сферу филологии), можем увидеть задолго до Бине у не менее известных, чем Дж. Локк, философов. Объясняя функцию денег как формы меновой стоимости, осуществляющей "братание невозможностей", К. Маркс приводит в качестве подобного "приравнивания неоднородного" сопоставление голоса известной певицы и... хвоста кометы [3, т.3, с.422-443]. А сегодня мы спокойно воспринимаем такие стихи: "Женский голос, как ветер, несется, / Черным кажется, влажным, ночным. (Это из Ахматовой.) Заливает алмазным сиянием, / Где-то что-то на миг серебрит." В "Даре" Набокова цитируется Н. Чернышевский, который также в качестве примера "бессмысленного сочетания слов" сам придумал выражение "синий звук", чем как бы напророчил блоковский "звонко-синий час" [4, т.3, с.216]. Добавим к набоковской ссылке и ошеломляющий "синий лязг подков" Есенина!.. Да что философы, у Пушкина в "Египетских ночах" - такой абсурдистский эпиграф: "Из своего голоса он сделает все, что захочет. Ему бы следовало, сударыня, сделать из него себе штаны". А через сто лет Маяковский превращает подобный образ в великолепную синестетическую метафору: "Я сошью себе черные штаны из бархата голоса своего".

Отсюда очевидно, что синестетические способности - не биологического, а социального происхождения. И именно искусство является той областью, где культивируется и развивается синестезия как концентрированное проявление образного мышления, отвечающего художественному стилю, духу данной эпохи.

Но почему столь схоже, трагично сложилась судьба понятий "ассоциация", "метафора", "синестезия"? Дело в том, что все они даже этимологически относятся к "связи", а в любой системе, любой структуре именно связи заметить и изучать намного труднее, чем сами элементы, компоненты этой системы. Система чувственного отражения мира - не исключение...

аленькая книга о большой памяти. - М.: Изд-во МГУ, 1968. илософия как теория всеобщего и ее роль в медицинском познании. - Томск: Изд-во ТГУ, 1968. очинения, 2 изд. обр. соч. в 4 т. - М.: Правда, 1990.

Опубл. в сб. тезисов "Прометей-2000", Казань, 2000, с.73-77.

СИНЕСТЕЗИЯ В ЯЗЫКЕ И В ИСКУССТВЕ СЛОВА

Интерес к синестезии, к межчувственным соответствиям, конкретно к "цветному слуху", открыто был заявлен на рубеже ХIХ-ХХ вв. Прежде всего, предметом анализа были межчувственные переносы в поэзии ("флейты звук зорево-голубой" и т. п.). Причем оценки были весьма полярными: от признания их чудесным признаком таланта до понимания их как проявления патологии восприятия или, в лучшем случае, как тривиальной катахрезы типа "жареная вода". Не избежал подобных предрассудков и Бодуэн де Куртенэ.

Непосредственно с данной проблемой связана его небольшая статья "К теории "слова как такового" и "буквы как таковой". Его раздражают футуристические манифесты, в которых, в подражание сонету "Гласные" А. Рембо, окрашиваются отдельные звуки, буквы. Если снять эпатажную агрессивность подобных манифестов, здесь мы имеем дело с фиксацией стихийной фоносемантики, идущей от Платона, Ломоносова, пытавшихся наделить отдельные гласные и согласные определенной эмоционально-смысловой оценкой (а через это естественен и последующий метафорический переход к цветовой их оценке).

Кстати, обращаясь к примерам "окрашивания" названий месяцев, дней недели, Бодуэн де Куртенэ верно подмечает роль поэтического воображения в формировании подобных "картин" и "переживаний", хотя почему-то он относит такого рода проявления "цветного слуха" к уникальным артефактам, в то время как уже сам бытовой язык представляет собой настоящее "кладбище" синестетических метафор" ("матовый тембр", "резкий звук", "кричащие краски" и т. п.).

Раздражение вызывают у лингвиста и шокирующие аналогии футуристов типа: "еуы - лилия", за которыми он усматривает лишь претензии "будетлян" на создание нового языка. К сожалению, Бодуэн де Куртенэ в "еуы" видит лишь "комбинацию букв", в то время как необходимо обратить внимание на звучание, на мелодическую пластику этого звучания "еуы", на самом деле сопоставимую с гибким контуром "лилии" (уже как визуального объекта, а не слова).

Современник Бодуэна де Куртенэ "будетлянин" В. Хлебников задавался вопросом: каким образом "синий цвет василька (я беру чистое ощущение, - писал он), непрерывно изменяясь, проходя через неведомые нам, людям, области разрыва, превращается в звук кукования кукушки или в плач ребенка..?" Футуристы спровоцировали Бодуэна де Куртенэ на размышления, увы, оставшиеся без ответа. Сейчас очевидно, что эти "неведомые точки разрыва" находятся в нашем сознании, и реально функции связующего посредника в формировании межчувственных метафор выполняет либо общая "эмоционально-смысловая оценка" ("синий цвет василька - кукование кукушки"), либо общий гештальт, схожесть структуры ("еуы-лилия"). (См. об этом подробнее в кн.: Содружество чувств и синтез искусств.- М.: Знание, 1982.).

Опубл. в сб-ке "Бодуэн де Куртенэ: теоретическое наследие и современность" (тез. докл.). - Казань: КГУ, 1995, с.48-49.