Поэтика автобиографической прозы (стр. 5 )

В нашем исследовании мы попытаемся выявить жанровую специфику произведений на примере ряда ее работ, отличающихся наибольшей степенью автобиографичности.

Жанр произведения «Флорентийские ночи» трактуется исследователями и учеными творчества поэтессы , , как эпистолярная новелла.

«Флорентийские ночи» состоят из трех частей, первая из которых – представляет собой эпистолярный рассказ в 11 письмах, вторая – сцену встречи персонажей через 5 лет («Последняя из флорентийских ночей»), третья – философское заключение новеллы («Послесловие, или посмертный лик вещей»). Несмотря на то, что повествование все время ведется от первого лица, в первой части произведения героиня обращается к собеседнику, а в последующих частях он исчезает. Это отражается на манере повествования, и повышенную эмоциональность писем сменяет аналитизм «Последней из флорентийских ночей» и «Послесловия». Переосмысление героиней случившегося отражается также в «заметках на полях» и «посмертной ремарке», по жанровой природе родственным афоризмам. Они привносят в произведение динамизм, философичность, емкость, преобразовывая эпистолярный жанр в духе достижений прозы XX века.

Первоначально отметим, что воссозданию диалога между персонажами способствует эпистолярная форма произведения. Обратившись к жанру новеллы в письмах, широко использовала традиции эпистолярной литературы прошлого. Дидактизм, свойственный этому жанру в XVII-XVIII веках, проявился в позиции героини произведения. Напоминая литературных предшественниц, она настойчиво проповедует возлюбленному свои взгляды на жизнь, пытается «обратить его в свою веру».

Цветаевская новелла тесно связана и с традицией эпистолярной литературы эпохи романтизма, в которой господствовало лирически окрашенное воображение. Творчество немецких романтиков оказало огромное влияние на формирование мировоззрения – по сути неоромантического. Поэтому в ее произведении ощутим тон лирического излияния, высвобождающий неуемную фантазию автора писем. В новелле писала: «Ибо, видите ли, лишь когда достигаешь предела (нежности ли, другой ли силы), познаешь ее неисчерпаемость. Чем больше мы даем, тем больше нам остается; как только мы начинаем расточать – оно прибывает! Вскрываем жилы –  и вот мы – живой источник» [48: 234].

Во «Флорентийских ночах» мы имеем дело с лирической прозой и, более того, прозой поэта. Диалог персонажей приобретает здесь ярко выраженный лирический характер, повествование становится предельно субъективным, а повествовательная манера героини не случайно оказывается близка к авторской. Эмоционально насыщенная новелла приобретает упругость и емкость цветаевской поэзии.

Вместе с тем, будучи писателем XX века, опиралась в своей прозе на открытия, сделанные реалистами  – в первую очередь . Она считала, что современный человек находится в постоянном духовном поиске и ведет диалог как с носителями других сознаний, так и с самим собой. Поэтому в ее новелле акцентирована роль письма как реплики в предельно значимом диалоге Человека с Человеком. Обратимся к тексту: «Я все знаю, Человек, знаю, что Вы поверхностны, легкомысленны, пусты, но Ваша глубокая звериность затрагивает меня сильнее, чем другие души. Вам так хорошо ведомо чувство холода, жары, голода, жажды, сна. Помимо Вашей пустоты, есть пустота, которую мы не можем представить иначе как наполненной звездами или атомами, то есть населенной живыми мирами. Будьте пусты, сколько Вам угодно, сколько Вы сможете: я –  жизнь, которая не выносит пустоты» [48: 240].

Учитывая своеобразный диалогизм цветаевской концепции искусства («Не письмо – искусство, а искусство – письмо», – записано в ее сводных тетрадях [42: 157.]), можно заключить, насколько неслучайным было для нее обращение к жанру новеллы в письмах.

«Флорентийские ночи» имеют и ряд существенных отличий от всех предшествовавших им образцов эпистолярного жанра, что позволяет говорить о новаторской природе этого произведения. Во-первых, стремилась запечатлеть не только непосредственные переживания героев, но и эволюцию их самосознания на протяжении определенного времени. Во-вторых, «Флорентийские ночи» отличаются очень высокой степенью автобиографизма. Они подчеркнуто автобиографичны (созданы на основе собственной переписки). Это связано не только с личной установкой , но и с общим устремлением писателей XX века к самораскрытию, самопознанию в рамках литературного произведения. Берберова утверждала: «В двадцатом веке люди раскрыли себя как никогда до того не раскрывали. Все – о себе, все книги. Обнажение того, что раньше было тайной... «Загадок», в сущности, осталось очень немного. Отгадки на них даны. Они, если сказать правду, превратили загадки в уравнения: если даны А, Б, Г, Ж и т. д., то о В, Д, Е каждый может сам узнать, если научился думать» [2: 505.]. В «уравнении», вытекающем из цветаевской новеллы, дано настолько полное и обобщенное осмысление жизненного опыта автора, что читателю нетрудно догадаться: речь идет о человеке, любви и времени вообще.

Безымянные герои «Флорентийских ночей» становятся максимально обобщенными образами, олицетворяющими разные типы человеческой личности. Следовательно, значительно расширяется семантическая емкость новеллы. Не подлежит сомнению, что перед нами философское произведение, затрагивающее вечные, сущностные вопросы бытия. Кроме того, коллизия «Флорентийских ночей» является символическим отражением судьбы цветаевского творчества. Письма героини новеллы к возлюбленному – это ее остающиеся безответными письма миру, это безуспешные попытки самой найти общий язык со своим временем. Диалог поэта с миром (точнее его отсутствие), станет впоследствии центральной темой ее творчества.

Следовательно, видится совершенно обоснованным тот факт, что многие исследователи творчества относят «Флорентийские ночи» к жанру новеллы. Как отмечает , «новелла ориентирована на необычайное и исключительное... Само слово «новелла» указывает на что-то новое, чего раньше не было» [20: 5]. «Флорентийские ночи» полностью соответствуют этому определению. В них запечатлена новая, необычная история любви людей XX века (особая еще и потому, что героиня новеллы – поэт), идущая вразрез с традиционными представлениями о природе и развитии этого чувства.

Приходим к выводу, что отнесение «Флорентийских ночей» к жанру эпистолярной новеллы правомерно.

Таким образом, вновь обратившись в начале XX века к эпистолярному жанру, продемонстрировала свой отказ от литературы событий, эпоса в чистом виде, противопоставляя ему новый тип прозы. Для этой прозы характерны исключительная сосредоточенность на внутреннем мире героя, вплоть до проникновения в глубины его подсознания и понимание человека как микрокосма.

Далее мы остановимся на определении жанра произведений «Хлыстовки» и «Мать и музыка». Многие ученые, фиксируют внимание на том, что они существуют в рамках «чисто» художественной прозы. И, следовательно, это противоречит тем мнениям исследователей, которые относят их к очеркам. Так как очерки, сохраняют в себе характерные черты переходного художественно-публицистического жанра, но ведь очерк имеет своей целью исследовать определенные общественные отношения, проанализировать конкретные условия, которые составляют реальный уклад жизни людей. Цель же приведенных нами произведений иная. В них стремилась по-своему разрешить вечные, издавна стоящие перед людьми проблемы смысла жизни, Бога и человека, индивидуального и национального, личности и общества. Глубоко затронутый и осмысленный художественно обобщенный духовный опыт поэтессы приобрел общечеловеческую значимость.

Но также, «Хлыстовки» и «Мать и музыка, не являются новеллами, так как они в свою очередь имеют более свободную структуру. События в них часто просто присоединяются друг к другу, внефабульные элементы играют самостоятельную достаточно значимую роль. Как отмечают исследователи, «в рассказе центр тяжести переносится с событийности на описательность, тогда как именно событийность определяется литературоведами XX века как характерный жанровый признак новеллы» [39: 27].

Следовательно, отмечаем, что «Мать и музыка» и «Хлыстовки» являются рассказами. Произведения имеют небольшой объем, даже можно отметить, определенную сжатость повествований, отчетливым признаком служит и то, что в них происходит резкое выделение одного-двух персонажей (ярко просматривается в «Мать и музыка», в «Хлыстовках» же Кирилловны  – есть одно целое). В произведениях , мы можем четко проследить авторское начало, примечательно, что главенствующее и особое место занимает изображение чувств, мыслей, переживаний героини и центральных персонажей. Эпический сюжет находится в подавлении им лирическим сюжетом. Это прямое указание на лирическую природу цветаевской прозы.

, рассуждая о характерных чертах лирических рассказов , отмечал «особо повышенную эмоциональность, нередко ассоциативность сюжетных связей, отсутствие строгой логической последовательности в изложении материала. События здесь развертываются так, как это необходимо, прежде всего, для выявления авторского отношения к изображаемым фактам жизни» [27: 202]. Данное определение полностью соответствует анализируемым нами рассказам, но по праву, эти выводы также характеризует сам принцип поэтического мышления . Поэтому жанр лирического рассказа считается основным и количественно преобладающим в прозаическом творчестве поэтессы. Отметим, что помимо «Матери и музыки» и «Хлыстовок» лирическими рассказами являются: «Страховка жизни», «Черт», «Башня в плюще», «Сказка матери» и многие другие произведения. Цветаевой поразительно «вместительны», они воплощают глубокую жизненную философию.

Исследуемые нами произведения, в том или ином отношении соотносятся с мифами, преимущественно библейскими, отчасти приобретая черты неомифологических текстов. Обращение к мифопоэтике позволило существенно углубить содержание своих рассказов, ответить на вопросы, встающие перед людьми XX века с позиций вечности. Подтверждением служит выделение важнейших приемов мифотворчества исследовательницей , автора одной из первых работ по мифопоэтике. Она указывала на: «1. Возвышение (высокое понимается во всех планах: как пространственном, так и этическом и эстетическом); 2. Приукрашивание; 3. Интенсификацию; 4. Усложнение, углубление; 5. Извлечение насущного, освобождение сути от лишнего-ненасущного-ненужного как восстановление истинного облика; 6. Чудотворство: сотворение чудесного, волшебного, наведение чары; 7. Оживление, воскрешение, возрождение, причащение к вечному [9: 48-49].