Поэтика автобиографической прозы (стр. 8 )

Рояль, клавиши, ноты, стоящие на этажерке, метроном составляют предметный мир рассказа. Выросшие до размера символов, эти вещи олицетворяют собой жизнь поэта в мире (рояль – его «я» и та стихия, которая говорит через художника; клавиши – граница между реальным и ирреальным мирами; ноты – материальная оболочка, которая рано или поздно будет устранена). Мы можем увидеть, что, работая с небольшим количеством деталей, не перегружая произведение малозначительными подробностями, добивалась удивительного совершенства в воплощении своего замысла. В рассказе «Мать и музыка» мы не найдем ни пейзажей, ни портретов, ни развернутых описаний интерьера. Только два мира переполняют его автора: мир музыки и внутренний мир ребенка.

Пространственные и временные границы произведения размываются, подчиняясь течению мыслей и воспоминаний автора. Поэтому события, отдаленные друг от друга во времени и пространстве, часто оказывается рядом. Повествование о детстве Муси открыто и будущему, где размышляет о себе зрелая , и прошлому, где еще до рождения девочки трагически складывается судьба ее матери и бабушки.

Попытаемся истолковать сюжетно-композиционную структуру сложного и многогранного прозаического произведения «Мой Пушкин». В нем мы сталкиваемся с удивительным явлением: традиционный цветаевский рассказчик соотносит себя не только с Мусей (с собой прежней), но и с . При этом события биографии великого поэта осмысляются как нечто чрезвычайно личное, присущее жизни самого рассказчика. Собственные детские поступки расшифровываются сквозь призму, как своей зрелости, так и пушкинской судьбы. В качестве примера приведем эпизод Мусиной игры с куклой. Ее глаза девочка называет «страстными», а взрослый рассказчик поясняет: «Не глаза – страстные, а я чувство страсти, вызываемое во мне этими глазами, …приписала – глазам. Не одна я. Все поэты. (А потом стреляются – что кукла не страстная!) Все поэты, и Пушкин первый» [48: 69].

В повести и героине, и рассказчику присущ дар перевоплощения. Их вживание в образ настолько сильно, что страдания поэта ощущаются почти физически: «в слове живот (после дуэли Пушкина) для меня что-то священное, – даже простое «болит живот» меня заливает волной содрогающегося сочувствия, исключающего всякий юмор. Нас этим выстрелом всех в живот ранили» [48: 57].

В произведении представлено как бы два плана воспоминаний рассказчика: история (жизнь Муси) и доистория, миф (жизнь ). С этой многоплановостью связана сложность художественного времени произведения. В его структуре отчетливо выделяются два прошлых: «прошлое » и «прошлое Муси». Первое не только проливает свет на другое, но и предопределяет настоящее и даже будущее рассказчика. Более того, поскольку такая же роль выявляется в жизни всех истинных поэтов, в повести возникает своего рода застывшее мифологическое время. Неудивительно, что многие эпизоды произведения, попадающие в сферу его действия, характеризуются особенной продолжительностью: «Татьяна на той скамейке сидит вечно» [48: 71]; «С тех пор, как Пушкина на моих глазах на картине Наумова – убили, ежедневно, ежечасно, непрерывно убивали все мое младенчество, детство, юность, – я поделила мир на поэта и всех и выбрала – поэта...» [48: 58].

Мир предметов в повести «Мой Пушкин» написан крупными мазками. Как обычно, число предметов, привлекающих внимание , крайне ограниченно. Однако каждый из них возводится в степень символа, отражает важные черты, которые присущи всей художественной системе произведения. В этой связи следует остановить внимание на одной феноменальной особенности цветаевской прозы: повествуя о прошлом, но, не изменяя имен героев, поэт достигает уникальной соотнесенности прошлого и будущего, делает свою прозу открытой действию времени.

В трагичнейшем произведении , повести «Мой Пушкин», сюжет становления обретает свою развязку: происходит убийство поэта чернью, проецируемое автором на собственную судьбу. И все же последнее слово в биографии поэта остается за вечностью, ибо даже смерть открывает перед ним завесу будущего. Оживая в восприятии читателей, художник продолжает свой путь во времени, путь, который не кончается никогда.

Система персонажей повести «Мой Пушкин» замкнута на двух образах: Муси и . Их отношения символичны и могут быть истолкованы неоднозначно. Это отношения учителя и ученика, брата и сестры, единомышленников, и, наконец, двойников.

Согласно неомифологической по сути цветаевской концепции мира и человека, всякий из нас приходит в мир как новый Адам, зачастую как новый Христос, а всякий поэт предстает как новый . И если в каждом читателе, в каждом любящем умирает заново («Нас этим выстрелом всех в живот ранили»), то в каждом приходящем в мир поэте он заново рождается. Здесь уместно сделать отсылку к излюбленному мифологическому персонажу – птице Феникс, многократно сгорающей и опять восстающей из пепла.

Пушкин мифологичен. Однако этот миф принципиально иной природы по сравнению с обоими видами (советским и зарубежным). Главное его отличие в том, что это индивидуальный, авторский высокохудожественный миф, а не миф массовый, призванный служить той или иной идеологии. «Неправдоподобность» в образе цветаевского намеренно заострена («Пушкин был негр», «у Пушкина были волосы вверх и губы наружу, и черные, с синими белками, как у щенка глаза» [48: 58]), ее миф одновременно является антимифом, призванным разрушить устоявшиеся стереотипы. пытается бороться за живого против памятника .

«Мой Пушкин» является во многих отношениях итоговым произведением . Само обращение к было для нее, как и для большинства русских поэтов послепушкинской эпохи, обращением к эталону, соотнесением себя с традицией, а, следовательно – определением своего места в отечественной литературе.

2.3. Тематические маркеры цветаевской автобиографической прозы

Одна из проблем нашей дипломной работы состоит в выявлении тематических маркеров автобиографических произведений .

Пласт событий, фактов, мест, лиц, характеров в автобиографических произведениях обширен. Несомненно, важнейшей основой текстов поэтессы, первоначальной и самой значимой является семья. Семья – это вечная общечеловеческая ценность, «начало всех начал» для ребенка, своеобразный микромир со своими правилами и закономерностями. Понимание и осознание ценности семьи закладывается в детстве, поэтому мы по праву соотносим понятия семья  – детство. Это первый маркер, который мы выделяем в своем исследовании. Эти два соизмеримые между собой понятия, мы соотнесем с историографической функцией автобиографии.

Конечно, главным человеком в жизни является мама. У личность матери возводится в ранг святого. Марии Александровне Мейн, матери поэтессы, посвящено большое количество произведений, преимущественно стихотворений. Но находим мы этот образ и в автобиографической прозе.

Цветаевой мать – лирическая стихия. Поэтесса вспоминала: «Я у своей матери старшая дочь, но любимая – не я. Мною она гордится, вторую – любит» [41: 15]. Это указывало на раннюю обиду и недостаточность любви. Влияние матери на было огромным. Марина Ивановна признавалась, что «главенствующее влияние – матери: музыка, природа, стихи» [41: 15]. Она отмечает, что обязана ей всем самым главным в себе.

Образ матери встречается в таких прозаических текстах, как «Сказка матери», «Черт», «Хлыстовки», «Мой Пушкин». Но наиболее ярким произведением о матери в творчестве считается, как, по мнению исследователей наследия поэтессы, так и, по словам самого автора, рассказ «Мать и Музыка».

Образ матери, созданный в цветаевской прозе, отличается от той , которая осталась в памяти знавших ее людей. Это неоднократно подчеркивала сестра поэтессы. Испытав на себе воздействие художественного вымысла, образ Марии Александровны стал, по выражению , «правдой поэта» [34: 214], сущностным определением своего прототипа.

Иван Владимирович Цветаев – отец поэтессы – был, словно незаметен и, казалось, не принимал участия в жизни семьи. Главным словом его жизни, было слово «музей», то слово, которое было не очень понятным детям. Именно оно и положено в основу цикла «Отец и его музей», состоящий из шести небольших новелл: «Шарлоттенбург», «Машинка для стрижки газона», «Мундир», «Приют», «Лавровый венок» и последняя шестая новелла «Визит царицы», созданная в 1936 году на французском языке; напечатать ее не удалось [35: 88].

Так же личность отца раскрывается в эссе «Дом у старого Пимена» (1932), в котором создан образ историка Дмитрия Ивановича Иловайского. В своём Марина Ивановна использовала воспоминания о семье Муромцевой-Буниной. В основе произведения находится дом, принадлежавший семье историка (1832-1920). На его дочери Варваре Дмитриевне (1858-1890) был женат первым браком Иван Владимирович Цветаев (1847-1913). У супругов было двое детей: Валерия (1883-1966) и Андрей (1890-1933).

У потребность воссоздать детство возникла, «потому что,  – как пишет она в работе «Поэты с историей и поэты без истории» – все мы в долгу пред собственным детством, ибо никто (кроме, быть может, Гете) не исполнил того, что обещал себе в детстве, и единственная возможность возместить несделанное – это свое детство – воссоздать» [45: 634]. Уйдя «в себя, в единоличье чувств» (), она хотела «воскресить тот мир», канувший в небытие, милый ее сердцу на расстоянии прошедших лет.

Отталкиваясь от историографической и критической функций автобиографии, мы можем выделить следующий маркер прозаического творчества поэтессы – это дневниковая проза периода революции и гражданской войны. В большинстве своем, именно она стала своеобразным этапом в становлении Цветаевой-прозаика. Очерки и зарисовки из современной жизни в периоды этих событий перемежались рассуждениями автора и лирическими фрагментами.

Обнесенная стеной одиночества, погребенная, по ее собственным словам, под «золой эмиграции», создавала самой себе нечто вроде «микроклимата», в котором ей было легче дышать, думать, жить. Этот возрождающий картины детства «микроклимат» ее прозаических произведений иначе можно назвать комплексом «потерянной России» [24: 137].

Цветаевой к Октябрьской революции и Гражданской войне было непреклонным. По своей натуре она была патриотка, но, ни революцию, ни войну не смогла понять и принять. Она ее никак не ощутила, представила ее лишь как восстание «сатанинских сил».