Поэтика автобиографической прозы (стр. 9 )

«Октябрь в вагоне» – часть прозаической автобиографической книги «Вольный проезд», превратившейся в летопись событий 1917–1923 годов. Это походные записи поэтессы, реальные зарисовки обстановки революционных лет, однако в них нет политики, а есть правда жизни: голод, холод, разлука с близкими и дорогими людьми, бесконечные переезды, скитания, тоска. Мы читаем: «Двое с половиной суток ни куска, ни глотка. (Горло сжато.) Солдаты приносят газеты – на розовой бумаге. Кремль и все памятники взорваны, 56-ой полк. Взорваны здания с юнкерами и офицерами, отказавшимися сдаться. 16000 убитых. На следующей станции – уже 25000. Молчу. Курю. Спутники, один за другим, садятся в обратные поезда» [49: 89].

«Из дневника» (1917), «Мои службы» (Из московских записей 1918–1919 г.), «Чердачное» (Москва, зима 1919–1920) – это дневниковые записи, которые Марина Ивановна Цветаева вела в трудные годы революции и гражданской войны в Москве. Они должны были появиться под названием «Земные приметы», но книга не была издана.

Цветаевой есть, прежде всего, обличительный документ, свидетельствующий против революции, большевиков, против войны, против насилия. Она пережила в России всем своим за все болящим сердцем и вечно обнаженными нервами: Первую мировую войну, две революции, Гражданскую войну, военный коммунизм, дожила до нэпа, который ей показался, чуть ли не еще более отвратительным.

Далее мы выделяем такой тематический маркер, как географическое местоположение. Места и территориальные пространства, которые подтолкнули к написанию прозы и/или в которых они были созданы. Он пересекается с основанием (маркером), сформулированным выше, и, следовательно, соотнести его также можно с историографической и критической функциями автобиографии.

В трудные революционные и военные годы, в разлуке с мужем, с детьми еле сводили концы с концами, голодали. 11 июля 1921 она получила письмо от мужа, эвакуировавшегося с остатками Добровольческой армии из Крыма в Константинополь. Вскоре он перебрался в Чехию, в Прагу. После нескольких изнурительных попыток получила разрешение на выезд из Советской России и 11 мая 1922 вместе с дочерью Алей покинула родину. 15 мая 1922 Марина Ивановна и Аля приехали в Берлин.

Важной вехой на пути к художественной прозе стала эпистолярная новелла «Флорентийские ночи», выросшая из ее берлинской переписки в 1922 году. Как говорилось выше, письма были адресованы , переписанные в 1932 году в рабочую тетрадь, они составили основу документального произведения. В новелле девять писем,
с десятым невозвращенным и одиннадцатым полученным и послесловием. Произведение окончательно было создано в 1933 году (соотносим с «Флорентийскими ночами» Гейне).

«Страховка жизни» (1934) – одно из немногих прозаических произведений , материалом для написания которых послужила ее жизнь в Париже. Рассказ, несомненно, носит автобиографический характер. И хотя повествование ведется здесь от третьего лица, это не исключает ясного и поразительно открытого в стилистическом плане выражения авторских оценок.

Лирико-философское эссе «Письмо к Амазонке» обращено к автору книги «Мысли к Амазонке», вышедшей в Париже в 1918 году – Натали Барни. Цветаева, так и не нашедшая себе места в Париже, с горечью признавалась в рассказе «Китаец»: «Каждому из нас кто-нибудь, любой, пусть пьяный, пусть пятилетний, может в любую минуту крикнуть «метек», а мы ему этого крикнуть не можем. Потому что, на какой бы точке карты, кроме как на любой  – нашей родины, мы бы ни стояли, мы на этой точке... – непрочны: нога непрочна, земля непрочна...» [48: 207].

подолгу жила в Италии, Швейцарии, Берлине, Париже, Чехии. Именно в годы эмиграции, находясь за тысячи километров от родины, пишет прозу, воссоздает воспоминания о родных и близких.

Хронотоп рассказа «Хлыстовки», при всей разомкнутости пространственных и временных границ, не лишен конкретики. Действие происходит в Тарусе, где семья Цветаевых каждое лето снимала дачу. Дача располагалась в пригороде, пограничное положение между ней и Тарусой занимало жилище хлыстовок. Эта важная деталь, по сути, организует хронотоп произведения.

Место, где живут Кирилловны, в восприятии ребенка покрыто тайной. Оно означает «вход в город», «переход от нашего одинокого жилья к людям» и вместе с тем «…не вход, а выход. Выход из всякого города, из всякой плоти в простор» [48: 93]. Дом хлыстовок, дающий возможность выхода из тесноты повседневной жизни в духовную свободу, становится границей между бытом и бытием, традиционно противопоставленные в мире .

Жилище располагается в низине; его «тьма, сырость, свежесть» [48: 92] контрастируют с атрибутами обычного людского жилья. Ведь, чтобы добраться до хлыстовок, нужно идти «через ручей, за первый по левую гору плетень» [48: 93],  – маршрут предстает в сознании сказочным. Даже название «гнездо» вместо привычного «дом» заставляет вспомнить жилища сказочных персонажей. Это впечатление усиливается описанием окружавшего дом «райского сада».

Толчком к написанию рассказа «Черт» явились неприятные для поэтессы известия из далекой России: Эренбург сообщает ей о грандиозном плане реконструкции Москвы. Проект перестройки Тверской, уничтожение Страстного монастыря, а затем и храма Христа Спасителя в глазах стали непоправимой бедой: любимая с детства Москва уходила в небытие. И единственное, что могла сделать Марина Ивановна, – это воскресить далекие дни ее детства, старую Москву, любимую Тарусу, Оку, мать. уходит в свою «щель», создает свой «микроклимат», считая это не бегством от сегодняшнего дня, а активной защитой исчезающих в мире величий ценностей  – духа, сердца, человечности. «Что мы делаем, как не защищаем: бывшее от сущего и, боюсь, будущего, – писала она Буниной. – Будущего боюсь не своего, а «ихнего», того, когда меня уже не будет, – бескорыстно боюсь...» [14: 259].

На основе таких произведений, как «Черт», «Мой Пушкин», «Мать и музыка» и большого числа других прозаических автобиографичных произведений , выделяем маркер – самоопределение.

«Черт» – не только ожившие картины детства, но и мифологизированное осмысление своего поэтического призвания. В 1940 году скажет: «…все, что мне суждено было узнать, – узнала до 7 лет, а в последующие сорок – осознавала» [40: 613]. Именно на страницах «Черта» появляется фраза, которую смело можно применить ко всей автобиографической прозе поэта: «вся цель и ценность этих записей в их тождественности бывшему, в тождестве того, признаюсь, странного, но бывшего ребенка самому себе» [45: 94].

Самоопределение Муси понимается как вечное самоопределение человека, Божьего ребенка перед лицом своего творца. Не случайно фоном, на котором происходит духовный рост девочки, становится ожившая Священная история с ее главными героями – Богородицей и Христом. Жизнь отдельного человека оказывается соотнесенной с жизнью целого мира, где раю соответствует детство.

Подводя в произведениях 1930-х годов итоги своей жизни, ощущала себя в полной мере реализовавшей всю глубину связанного с собой божественного замысла. Обратившись к началу своего пути, она обнаружила, что сохранила первозданную цельность – цельность горы, устоявшей под натиском судьбы. Открытие тождественности прошлого и настоящего, прошлого и будущего – означало открытие «обретенного времени», ради которого и создавалась ее автобиографическая проза: «та гора на мне – надгробием» [47: 28].

Цветаевой – понять, как и когда зарождается поэт в ребенке, чем определяется важнейший выбор в жизни человека – выбор самого себя.

Само представление о себе как будущем писателе сформировалось у под воздействием музыки (в рассказе «Мать и музыка» этот процесс формирования предельно обострен). Поэт навсегда остался для нее певцом: «Что же мне делать, певцу и первенцу, в мире, где наичернейший – сер» [43: 323].

Вступив на предначертанный путь, девочка встречает первых друзей - дарителей (Кирилловн, Черта, Пушкина) – странные образы, несколько потусторонние. От Кирилловн Марина получает в дар умение видеть, от Черта – умение любить, раскрывает перед ней суть миссии поэта, готовит ее к испытаниям, первое из которых не заставляет себя ждать: это раннее сиротство, осмысляемое как изгойство, казарменный дух пансионов и гимназий, окрашивающие отрочество Муси («Шарлоттенбург», «Башня в плюще»). Затем вновь возникают проводники – великодушные друзья. На сей раз – поэты-современники: , , затем , А. Белый. Они будут всегда. благодарна, и, создавая прозу, видит в зеркале своей зрелости не только себя. Цель достигнута. Героиня становится поэтом, а главное, у нее «сбывается душа» [43: 100].

Это позволяет нам прийти к выводу, что и это основание соотносится с другими тематическими маркерами, исследованными нами.

Следующий тематический маркёр, выделяемый в нашем исследовании – это литераторы, точнее, поэты и писатели, с которыми была знакома лично, и те, с которыми знакомство происходило лишь посредством их литературного наследия. Очерки, эссе и воспоминания о современниках: «Бальмонту» (К тридцатилетию поэтического труда) (1925), «Герой труда» (записи о Валерии Брюсове) (1925), «История одного посвящения» (об Осипе Мандельштаме) (1931), «Жених» (о писа, «Флорентийские ночи» (Г. Гейне) (1932), «Пленный дух» (Моя встреча с Андреем Белым) (1934), «Слово о Бальмонте» (1936), и конечно, «Мой Пушкин» (1937). Это основание мы соотносим с культурной функцией жанра автобиографии.

стал в жизни Марины Ивановны «всем», как бы громко это не звучало, а главное – мерой постижения окружающего мира. «Первый урок числа, первый урок масштаба, первый урок иерархии, первый урок мысли и, главное, наглядное подтверждение всего моего опыта, из тысячи фигурок; даже одна на другую поставленных, не сделаешь Пушкина» [48: 61] –  говорила .

Опубликованная в юбилейном «пушкинском» 1937 году в №64 «Современных записок» повесть «Мой Пушкин» –  повествование о том, как входит в жизнь и сознание ребенка национальный гений. Великий поэт в биографии необычного ребенка, формирование личности будущего поэта – «в лучах» пушкинских текстов. описывает, как образ национального гения проникает в сознание русской девочки и одновременно повествует о соприкосновении души маленького человека с экзистенциальными проблемами бытия: одиночеством, смертью, любовью, отчуждением самых близких людей. Мастерски воспроизводя особенности своего детского восприятия мира через образ великого поэта, она воскрешает детство. Как и во всей автобиографической прозе, сопровождает детское восприятие мира комментариями человека, уже достигшего зрелости, напряженно вглядывающегося в собственные истоки и в уходящую даль времен, дабы подвести некоторые итоги своей жизни. Она прослеживает влияние пушкинских текстов и пушкинской биографии на формирование собственной личности, и оказывается, что многое, чуть ли не все, сплетено воедино. В нашем исследовании вновь отчетливо прослеживаем единую иерархию оснований для создания автобиографической прозы.