Поэтика автобиографической прозы (стр. 7 )

Хотя объем «Флорентийских ночей» невелик, это произведение характеризуется идейной многоплановостью. Общая идея новеллы – извечное несоответствие поэтической мечты и жизненной реальности, иллюзорность счастья, обусловленная дисгармонической природой человеческих отношений. Но, несмотря на трагический конец, «Флорентийские ночи» пронизывает идея необходимости духовных исканий. С этим связан утверждающий пафос творчества как возможности прорыва в сферу вечного. Основой и движущей силой действия «Флорентийских ночей» является конфликт идеала и действительности, духа и материи.

Этому произведению присущ динамичный усложненный сюжет с «кульминацией в виде поворотного пункта композиционной кривой» [20: 4], оно жестко структурировано.

«Флорентийские ночи» явились важным этапом в становлении -прозаика. Созданные на материале собственной переписки, они открыли ее автобиографическую прозу. Вместе с тем они позволили осмыслить важные принципы ее эстетики и оказали непосредственное влияние на создание корпуса ее эссеистики.

Рассказ «Хлыстовки» (в изданиях советских времен его публиковали под названием «Кирилловны») – одно из ключевых автобиографических (автопсихологических) произведений . Она предстает здесь и рассказчиком, и центральным персонажем, однако в первом случае это зрелый человек, поэт, во втором  – ребенок.

Структура повествования рассказа отражает процесс открытия окружающего мира и самой себя маленькой девочкой. Ее специфическое субъективное восприятие действительности получает в произведении адекватное словесное выражение. Читатель встречается с многочисленными примерами толкований: «горький пьяница» – тот, кто пьет, наевшись полыни; употребление отчества «Кирилловна» по отношению к более чем тридцати хлыстовкам; рассуждений Муси («Раз они воруют яблоки, то не совсем Христос и Богородица, но так как они все-таки Христос и Богородица, значит, не совсем воруют» [48: 95]). , одновременно, как бы заново воссоздает в слове себя-ребенка и выступает в роли редактора, по-своему трактующего события прошлого.

Хлыстовство, распространенное в России вплоть до XX века, было в значительной степени самобытным проявлением русского духа. Огромное влияние на мировидение оказала непосредственная и живая, далекая от церковных догм вера простонародья. Автобиографическая проза поэта является и его духовной автобиографией. Знакомство с хлыстовками не только открыло перед юной Мариной иной мир, но удивительным образом повлияло на формирование ее убеждений.

Рассказчик никоим образом не является в «Хлыстовках» сторонним наблюдателем, ведь он ведет повествование заведомо субъективно, пристрастно, подчиняя его своему волевому акту. Это одна из характерных особенностей цветаевской прозы, позволяющая определить ее как лирическую.

Воля автора не только преображает черты прошлого, но стремится преодолеть пространственные и временные границы. Дистанция между временем действия и временем повествования в рассказе больше тридцати лет, но удается донести до читателя живые голоса окружавших ее людей, передать особенности их мышления, внести в произведение  атмосферу прошлого. утверждала: «Вся тайна в том, чтобы 100 лет назад видеть, как сегодня, и сегодня –  как 100 лет назад (Уничтожение... я хотела написать: пространства. Нет, времени. Но «время» не мыслишь иначе как: расстояние. А «расстояние» – сразу версты, столбы. Стало быть: версты – это пространственные годы, равно как год – это во времени – верста. Так или иначе, но перемещать годы и версты нужно)» [47: 516]. В этих словах  – творческое кредо поэтессы: отметая злободневное, она живописует мир с вершинной точки вечности, любви и искусства. И вновь, мы сталкиваемся с выделенным нами в первой главе маркером  – вечные ценности.

Создавая портрет Кирилловн, далека от объективности, она и не стремится к ней, поскольку описывает не реально живших хлыстовок, а собственные детские представления о них: «Были они все какого-то собирательного возраста, – возраста собственного числа – между тридцатью и сорока, и все на одно лицо, загарное, янтарное, и из-под одинакового платочного – белого и бровного – черного края ожигало вас одинаковое, собирательное око, тупилось в землю крупное коричневое веко с целой метелкой ресниц» [47: 92].

В «Хлыстовках» преобладает лирический сюжет, воссоздающий процесс открытия мира ребенком и углубление, истолкование этой картины мира взрослым рассказчиком. Каждое событие и душевное движение в жизни Муси под пером оказываются исполненными глубокого смысла и предельно обобщенными, как обычно бывает в лирике.

Широко может быть истолкован и конфликт произведения: это противостояние в мире обычного и необычного, реального и сказочного, бытового и духовного. Разрешением конфликта служит выбор, сделанный рассказчиком, определение им родины своей души, своего места на земле. «Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая крупная в наших местах земляника», – писала [48: 97]. Эти слова, едва ли не самые значительные из сказанного ею в прозе, позволяют судить о степени ее проникновения в глубины своего «я».

Сюжет «Хлыстовок» представляет собой несколько событий одного лета в жизни ребенка, связанных размышлениями и толкованиями взрослого рассказчика. Сам выбор событий полностью подчинен его лирическому произволу. Композиция рассказа может быть охарактеризована как свободная, завязка и развязка в точном их понимании отсутствуют, отдельные эпизоды связаны между собой слабо.

Своеобразной кульминацией в развитии сюжета «Хлыстовок» является сцена сенокоса, представляющую собой лирическую миниатюру внутри рассказа. В ней символически описано приобщение героини к жизненным ценностям, которым она будет верна всегда.

Следует отметить, что сама сцена сенокоса, жатвы, завершающая цикл полевых работ, в народном сознании служит прообразом Страшного суда, конца света. Эти наблюдения не только обнажают концептуальную суть рассказа «Хлыстовки», но и проясняют концепцию автобиографической прозы поэтессы в целом.

Стремление воссоздать свое детство оказывается следствием тоски поэтессы по идеалу, его желания вновь приобщиться «к райским истокам». Так, небольшой автобиографический рассказ становится лирико-философским произведением, цветаевским мифом о мире и человеке. Знакомство Муси с хлыстовками стало одним из решающих событий в биографии ее души. Благодаря ему девочка узнала о существовании невидимого, но очень значимого духовного мира, который открывает вечное в обыденном.

«Мать и музыка»  – рассказ о ее детстве. В центре внимания автора находится однако не только маленькая Муся (Марина), но и мать девочки, . С ее образом в рассказ входит идея духовной связи поколений, близости родителей и детей.

Круг персонажей рассказа «Мать и музыка» ограничивается семьей Цветаевых. Его эмоциональным центром является мать юной Марины, блестящая пианистка, заполнившая дом музыкой. Каждого члена семьи можно охарактеризовать в зависимости от его отношений с музыкой. У отца, немного старомодного доброго человека и видного филолога, «на редкость никакого слуха» [45: 12].

Мотив узнавания в себе духовно близких людей характерен для автобиографической прозы поэтессы вообще, для рассказа же «Мать и музыка» в особенности. Персонажами цветаевской прозы являются, как правило, люди уже умершие, которые заново обретают дар слова благодаря усилиям художника. Чтобы совершить подобное воскрешение, автору совершенно необходимо вжиться в создаваемый образ, стать на время адекватным ему. И если, как говорил , мы действительно «те, кого мы любим» [5: 77], то в наших жестах, привычках, словах могут быть найдены частицы, отсылающие к их существованию и позволяющие до бесконечности разматывать клубок памяти.

В рассказе «Мать и музыка» обозначенный мотив получает максимальное развитие и выливается в своеобразное двойничество матери и дочери. Дело в том, что – человек не просто умерший, а умерший безвременно, не осуществивший в полной мере своего предназначения, не реализовавший своего призвания. Естественное желание дочери, как в физическом, так и в духовном смысле ощущающей себя продолжением матери,  – восполнить этот пробел и продлить ее существование.

На личности и даже на особенностях ее поэтики отразилось общение с музыкой. Во-первых, музыка оказалась связующей нитью, соединившей всех рано умерших женщин рода и подобно генетической памяти передавшей будущему поэту знание об их страданиях и надеждах. Во-вторых, музыкальное восприятие мира обусловило особое понимание им поэтического слова. заметил, что «пользовалась стихотворным размером, как клавиатурой, осуществляя переход от одного слова к другому посредством логики скорее фортепианной, чем грамматической» [5: 91]. Такой подход исключал в мелодическом отношении случайное соседство слов или строк – они складывались в созвучие, которое имело место быть и в повседневной жизни, но открывшееся только чуткому уху поэта. Стихи действительно писались «на слух», их звучание подсказывало автору логику мысли. В результате был создан тип модернистской поэтики, ориентированный на синтез разных форм восприятия [5: 115].

В стихах, как и в музыке, содержится возможность преодоления времени. Оживление близких людей силой поэтического дара – одна из главных задач, которые ставила перед собой . В рассказе «Мать и музыка» она воскресила мать, которая «как бы заживо похоронила себя внутри нас – на вечную жизнь» [48: 14]. Спроецированные в вечность образы матери и дочери уподобляются сообщающемуся сосуду, становятся, по сути, одним целым, соединяются в один образ.

В рассказе «Мать и музыка» преобладает лирический сюжет, в его основе лежит развитие взаимоотношений юной Марины с музыкой. Главные события происходят в сознании героини, начинающей ощущать себя поэтом. Ее приобщение к лирике через музыку получает в рассказе статус «второго рождения»: «Мать... музыкой залила нас, как кровью, кровью второго рождения. Могу сказать, что я родилась не в жизнь, а в музыку» [48: 20]. Читатель может пронаблюдать и за символическим вскармливанием героини  – мать поит ее звуками, льющимися из-под пальцев. проводит параллель между материнскими руками, играющими на рояле и поливающими комнатные растения. Человек вновь соотнесен с деревом, смыслом жизни которого является рост.