Поэтика автобиографической прозы (стр. 6 )

Создавая портрет хлыстовок, опиралась на фольклорные традиции. Оригинальный портрет Кирилловн не только указывает на необычность этих персонажей, но подчеркивает специфику структуры образов, где заметную роль играют элементы мифопоэтики. Благодаря их введению автобиографический рассказ перерастает в философскую прозу.

Таким образом, жанр произведений «Хлыстовки» и «Мать и музыка», мы определяем как лирико-философские рассказы.

Обратимся к автобиографическому произведению «Мой Пушкин» и попытаемся разрешить проблему определения его жанра.

Марина Цветаева была из тех поэтесс, которая через всю свою жизнь пронесла имя , как одного из самых близких по духу, восприятию реального мира человека. Она считала себя «правнучкой» и «товаркой» великого литератора, если не равновеликой ему, то стоящей в том же поэтическом ряду.

«Мой Пушкин» был воспринят как претензия на единоличное владение и претензия на единственно верное толкование. Анализируя произведение, отметим некоторое несоответствие заглавия и содержания работы. «Мой Пушкин»  –  автобиографическое произведение. В заглавии  – , в содержании  – собственная биография автора. Затруднительно определить жанр, настолько это не очерк и не эссе. вспоминает детство, пятилетнюю себя: «как дура, пяти лет влюбилась в Онегина» и то, как ребенок «начинает жить стихом», неожиданно и непостижимо для себя чувствовать сущность поэзии, ее тайну и силу преображения» [48: 340].

«Мой Пушкин» – нелитературоведческая проза, психологический этюд, попытка воскресить и воспроизвести детское восприятие пушкинского творчества, которое, при всей наивности этого, оказалось первой, на всю жизнь неизгладимой школой не только поэтических впечатлений, но и нравственных понятий. «Мой Пушкин»  –  это проза необычная: проза поэта и проза поэзии. Это повествование о вторжении в душу ребенка стихии стиха и рассказ о неумолчном ответном эхе, родившемся в этой душе, незаурядной душе: ребенку ведь и самому предстояло стать поэтом, да еще выдающимся, решительно не похожим ни на кого на свете.

Отметим, что Валерий Брюсов много раньше Марины Цветаевой назвал одну из своих работ «Мой Пушкин», эта работа дала название целой книге статей о , изданной уже после смерти автора. Но в статьях речь и шла о великом классике, как было заявлено в заглавии, о его произведениях с привлечением лишь малой доли автобиографизма. Преобладающим моментом книги становится «повествование» о великом поэте, а не о себе. «Мой Пушкин» Марины Цветаевой, напротив, настолько личный, неотторжимый от своей судьбы, начиная с детских впечатлений и заканчивая временем создания самого очерка.

В жанровой системе цветаевской прозы особое место занимают повести. Их число невелико, но примечательно, что сама называла произведение «Мой Пушкин» повестью [48: 8]. Это объясняется пересмотром и недоверием поэтессы к термину «рассказ», который способен был завести в тупик тогдашнего читателя: лирическая проза была слишком нова и неожиданна. Слово же «повесть» настраивало на иной лад. Оно указывало на необходимость вдумчивого прочтения произведения, «предупреждало» об обилии в нем авторских отступлений.

Говоря о жанровой природе данного произведения, указал на ее близость к лирике и связь с авторскими размышлениями. По мнению ученого, «между повестью и рассказом... различие именно в подходе к теме. Рассказ может быть занимательным. Повесть обязана быть еще мыслящей – за автора и читателя» [17: 4]. не писала «занимательной» прозы. Чтобы лишний раз подчеркнуть это, она называла многие свои произведения повестями.

В этой связи представляются интересными многочисленные замечания о мифологизме произведений , пока не сопряженные с обстоятельным анализом ее прозы. Иваск, лично знавший поэта, утверждал: «Ее очерки, воспоминания, письма, как и ее поэзия, – мифы, «творимые легенды...» Цветаева на свой лад творила мифы семейные – об отце, о матери, об историке Иловайском... Герои ее литературных мифов: «дух земли» – Волошин, «Пленный дух» –  А. Белый, «Божественный мальчик» – Мандельштам, «сирота» – А. Штейгер» [11: 161]. О «мифе детства» в прозе писала Т. Осипович [30: 164].

Американским ученым М. Кинг для характеристики автобиографической прозы поэтессы был даже предложен термин «мифобиография» [56].

Повышенное значение этой стороне своего творчества придавала и сама . Она утверждала, что «все – миф, ... миф предвосхитил и раз навсегда изваял – все» [48: 11]. «Мой Пушкин» отличается «интересом автора к общественной стороне своей темы» [17: 3], стремлением осмыслить определенную эпоху или явление во всей полноте. Этим во многом обусловлена его неомифологическая природа. Следовательно, можем прийти к выводу, что «Мой Пушкин» –  есть неомифологическая повесть, несмотря на отнесение ее и к очерку, и к эссе, и к рассказу многими из исследователей творчества .

Ввиду перечисленных выше особенностей цветаевской прозы к ней не могут быть применены термины «очерк» и «мемуары». Исследование показало, что внутри автобиографической прозы , можно выделить новеллы («Флорентийские ночи»), рассказы («Хлыстовки», «Мать и Музыка» и др.) и повесть («Мой Пушкин»).

Отталкиваясь от классификации разновидностей автобиографий , можем установить, что прозаические тексты не существуют в рамках одного определенного вида. Мы вновь наблюдаем своеобразный синтез и сплав жанров автобиографии.

Следует отметить сложность жанровых определений художественной структуры автобиографических текстов , сопротивляющихся традиционным жанровым делениям, традиционно выделяемым исследователями. Можно установить лишь некое типологическое сходство с разновидностями жанра художественной автобиографии (исповеди, мемуары, дневники и письма), но не более.

2.2. Сюжетно-композиционная структура автобиографической прозы

Анализируя глубинные пласты композиционной структуры прозы , можно отчетливо обнаружить ее тесную связь с поэзией. Исследователи выявили лирическую родовую основу этой прозы. Так, показала типологическое сходство лирической прозы и [13: 175]. В прозе же писателя, по характеристике В. Каверина, «размышления вступают без обоснованного предлога, вспыхивают, влетают в сознание читателя как шаровая молния» и «переходы от личного к всечеловеческому почти на каждой странице» [13:  175].

отмечает: «Цветаева создает совершенно оригинальный тип прозаической структуры, абсолютно, казалось бы, не подходящий для объективистской стилистики мемуарно-биографических текстов. Главная особенность этого типа прозы – повышенная эмоциональность, органично сочетающаяся с постоянно заявляемой личностью субъективностью повествования... При этом проза как бы лишается своей изначальной линейности и дробится поэтом на синтагмы, соотносимые со стихотворными строками... Таким образом, – заключает исследователь, – проза Цветаевой также оказывается стихоподобной структурой» [29: 35].

Подчеркивая лирическую основу творчества , обратила внимание на то, что «все события, лица, темы интенсивно окрашены в ней авторским восприятием. Авторское «я» открыто вторгается в изложение событий, текст перенасыщен ассоциативными отступлениями и ретроспекциями, в нем часто отсутствуют такие традиционные элементы сюжета, как завязка, нарастание событий или кульминация» [13: 176]. Однако произведения неоднородны. Для некоторых из них характерен усложненный, чрезвычайно развитый сюжет, в котором не менее ярко проявляется новаторство Цветаевой-прозаика. Своеобразие этой прозы составляет уникальное сочетание внешней спонтанности и свободы и строжайшей внутренней выстроенности, подчиненности всех элементов текста единой авторской задаче.

По мнению исследователей, отличительной особенностью прозы , является всеприсутствие и всепроникновение в ней личности поэтессы. Это в равной степени относится и к автобиографической (по выражению Л. Гинзбург – автопсихологической) прозе, и к таким теоретическим работам, как «Поэт и время» (1932), «Искусство при свете совести» (1932), и, непосредственно, к частной переписке.

Благодаря всеприсутствию личности поэта, проза так же автобиографична, как и ее лирика. Интерпретация особого характера этого автобиографизма была предложена в работе «О правде «летописи» и правде поэта». Исследовательница показала, что постоянно переосмысляла реальные факты своей жизни, преображала их творческой фантазией, создавая при этом особую «правду поэта», вскрывая суть событий и окружающих людей. Свою точку зрения убедительно подтвердила высказываниями о ее отношении к фактам действительности: «Фактов я не трогаю никогда, я их только толкую» [34: 214].

Новелла «Флорентийские ночи» отразила процесс трансформации цветаевской поэзии в прозу. Поэтому неудивительно, что ее композиционная структура обнаруживает очень высокую степень диалогизма. Принцип диалогизма реализуется в произведении на трех уровнях: взаимоотношений между персонажами, внутреннего мира лирической героини и на уровне «диалога авторов» – М. Цветаевой и Г. Гейне. Это и определяет, как уже было отмечено, жанровое своеобразие новеллы.

В книге отмечает: «события, положенные в основу новеллы, происходили в мае – июне 1922 года и были связаны с именем издателя , от которого получила для перевода «Флорентийские ночи» Гейне» [36: 570]. В 1933 году в письме к А. Тесковой поэтесса сообщила, что «сделала перевод своей собственной вещи на французский: 9 своих собственных настоящих писем и единственное, в ответ, мужское  – и послесловие... – и последняя встреча с моим адресатом, 5 лет спустя в новогоднюю ночь. Получилась цельная вещь, написанная жизнью» [42: 278]. Исследователь акцентирует внимание на том, что в сводных тетрадях, эпистолярная часть «Флорентийских ночей» была, по сути, создана уже в 1922 году. Однако окончательный вид новелла приобрела лишь через 10 лет.

Сюжет в новелле развит и имеет чрезвычайно сложную структуру. Именно в сюжете этого произведения ярко проявилось новаторство автора, мастерски владеющего законами современной прозы. Неповторимое своеобразие придают ему не только наличие гиперсюжета, диалога между персонажами и внутреннего диалога героини, но и присутствие в новелле чрезвычайно значимого «диалога авторов» – и Г. Гейне. Собеседником цветаевской героини является как ее возлюбленный, на котором она проверяет жизненность своих идеалов, так и «источник» этих идеалов – поэт Генрих Гейне. Ведь именно с появления в ее руках «Флорентийских ночей» начинается новелла. «Книга, которая благодаря Вам вошла в мою жизнь, не случайность, – мгновенно отзывается она в письме. – Когда я прочла на обложке его имя, то почувствовала, будто в мою голову вцепились чьи-то когти» [48: 463].