Философский пантеизм в зарубежной и русской гуманитарной мысли (стр. 5 )

Пастернак – поэт религиозный, а точнее христианский, православный художник слова. Творчество для него – это Божий дар, как и сама жизнь. От православной конфессии Пастернак берёт идею полного принятия жизни во всех её проявлениях, а также идею абсолютной свободы творчества. Пастернак понимает, что только вера дает раскрытие всех творческих способностей. Следовательно, из ранней лирики и берёт своё начало пантеистическая мысль поэта.

Есть что-то общее между творчеством его отца – замечательного русского живописца Леонида Пастернака и его собственным. Пастернак запечатлевал мгновение: он рисовал повсюду – в концертах, в гостях, дома, на улице, – делая неповторимые мгновенные зарисовки. Его рисунки как бы останавливали время. Его знаменитые портреты живы до необычайности. И ведь, в сущности, его старший сын Борис Леонидович Пастернак, делал то же самое в поэзии – он создавал цепочку метафор, как бы останавливая и обозревая явление в его многообразии. Но многое передалось и от матери: её полная самоотдача, способность жить только искусством.

2.2 Пантеистические мотивы в лирике

Борис Леонидович Пастернак, безусловно, является поэтом для думающего читателя, с сердцем, способным мыслить и порождать мысль. Он, как всем известно, во всём стремился «дойти до самой сути» и, конечно, с самого начала был не просто поэтом, но и прекрасным философом. Вероятно, что если бы Пастернак не был философом, то мир бы никогда не узнал такое множество глубоких поэтических и, конечно, прозаических откровений.

Один из циклов стихов Пастернака так и называется – «Занятия философией». Даже в названии чувствуется то, что в данном цикле нас ожидают не просто стихи. Ведь он не обозначил их просто «Философские стихи», это именно «занятия», то есть, понять мир во всем многообразии, конечно, невозможно, но попытаться, упражняя свой ум и сердце. Человеку дано только лишь учиться открывать его для себя. Одному это удается в большей степени, другому – в меньшей. Пастернаку, по всей видимости, было дано Свыше за свою жизнь сделать немало прекрасных, грустных и порой даже ошеломляющих открытий.

Итак, поэт был склонен к определениям, а не к доказательствам:

Нашу родину буря сожгла.

Узнаешь ли гнездо свое, птенчик?..

О, не бойся, приросшая песнь!

И куда прорываться еще нам?

Ах, наречье смертельное «здесь» –

Невдомёк содроганью сращенному [28, с.623].

Это из стихотворения «Определение души». Наверняка многим людям будет близка и понятна опалённая бурями времени душа, которая, несмотря ни на что, не утратила способность тонко реагировать на природу, чувствовать едва уловимые вибрации. Естественно, душа знает, что природа зависит от её состояния так же, как она зависит от состояния природы. Именно поэтому у Пастернака можно проследить эту тонкую, но уверенную пантеистическую мысль в лирике: природа роднится с человеческой душой. Таким образом, нет ни страха, ни сомнения, что гармония выльется в стихи.

А вот философское определение поэзии:

Это – сладкий заглохший горох,

Это – слезы вселенной в лопатках,

Это – с пультов и флейт – Фигаро

Низвергается градом на грядку [28, с.64].

Сочетание низкого и высокого рождает поэзию – вот основная философская мысль поэта. Однако свести в единое целое настолько далекие и отстающие друг от друга смысловые понятия – дело гения. И, как мы видим, «Фигаро» и «сладкий заглохший горох» оказываются в центре поэтической вселенной и прекрасно соседствуют.

Не секрет, что у многих поэтов есть пристрастие к определению своего собственного творчества. Это, как правило, в основном рождает массу неинтересных, скучных для читателя стихов о стихах. У Пастернака и эта тема «играет», т. е. она способна не просто обратить на себя внимание, а заворожить, как любовная лирика. Вот пастернаковское «Определение творчества»:

Разметав отвороты рубашки,

Волосато, как торс у Бетховена,

Накрывает ладонью, как шашки.

Сок и совесть, и ночь, и любовь оно.

И последняя строфа:

И сады, и пруды, и ограды,

И кипящее белыми воплями

Мирозданье – лишь страсти разряды,

Человеческим сердцем накопленной [28, с.65].

Замечательна мысль Пастернака о материализации человеческого сознания. Возможно, мироздание действительно в какой-то степени есть отражение нашей духовной жизни. Недаром же у Пастернака природа часто поступает, как человек:

Гроза, как жрец, сожгла сирень

И дымом жертвенным застлала

Глаза и тучи, расправляй

Губами вывих муравья [26, с.623].

Так очеловеченная природа даст возможность ярко проявиться душе – доброй и злой, нежной и безразличной. Душа лирического героя Пастернака феноменальна в своём сострадании, эмпатии ко всему живому и вообще – в жизнелюбии. Его душа осязает хрупкость жизни на земле и катастрофическую нехватку чувства сострадания.

2.3 «Божественное и природное» в стихотворениях «Определение поэзии», «Определение творчества», «Февраль. Достать чернил и плакать!..»

Чтобы проанализировать стихи такой особенной высоты, нужен план анализа лирических произведений, которые бы максимально раскрывали сущность стиха. Для данного исследования нами был выбран план анализа, представленный в работе «Творчество Иосифа Бродского в контексте русской поэтической традиции» [46, с.10-11].

«Определение поэзии»

Для того чтобы приступить непосредственно к анализу стихотворения «Определение поэзии», стоит обратиться к истории его создания, либо же к тому периоду биографии автора, на который пришлось написание данного произведения. Для более глубокого понимания текста нужно рассмотреть мироощущение, мировоззрение автора, принятие или неприятие им каких-либо концепций, идей, направлений (в том числе литературных) того времени.

Итак, из предыдущего параграфа о литературном развитии, убеждениях и мировидении поэта выясняем, что Борис Леонидович к моменту написания стихотворения «Определение поэзии» находился в поиске своего поэтического лица. Даже в отношении себя к определённому направлению у поэта были трудности. Так, из письма К. Локсу, Пастернак в 28 января 1917 года следует, что поэт ставит знак тождества между символизмом и футуризмом, по крайней мере, в вопросе «поэтической формы»: «...и у символистов, а у футуристов тем более, совершенно неоправданна самая условность поэтической формы; часто стихотворение, в общем никакого недоумения не вызывающее, его вызывает только тем единственно, что оно – стихотворение; совершенно неизвестно, в каком смысле понимать тут метр, рифму и формальное движение стиха. А все это не только должно быть в поэзии осмысленно, но больше: оно должно иметь смысл, превалирующий надо всеми прочими смыслами стихотворения» [27, с.306].

Однако нужно отметить, что осознание тождества символизма и футуризма, осознание футуризма как крайнего (фраза «футуристы тем более» в письме Локсу) проявления символизма, позволяет, не отрицая «профутуристическую» позицию Пастернака 1913–1914 годов, прийти к выводу, что уже к 1915-му и особенно в 1917 году сам вопрос о футуристической или символистской направленности поэта снимается: Пастернак мыслит себя в совершенно ином творческом измерении. Т. е., среди постоянных метаний, отрицаний существующих подходов в поэзии, для поэта оставалось одно незыблемое, сокровенное, едва доступное, неприкасаемое – таинство поэзии.

Итак, следуя приведённому плану анализа лирических произведений, отметим то, что речь (в данном случае – стиль) в стихотворении в основном книжная, высокая, однако есть и элементы речи разговорной, так, например, видим в тексте: «завалился», «лопатки», «хохотать». Как правило, к такому лексико-стилевому синтезу обращаются за яркостью, чистотой и оригинальностью восприятия. Например, у многих поэтов Серебряного века можно найти стихи с намеренно смешанной речью (книжной и разговорной): например, у Анны Андреевны Ахматовой «А ты думал – я тоже такая» («у знахарок», «в наговорной воде корешок», «окаянной души»), у Ирины Владимировны Одоевцевой «Баллада о Гумилёве» («ветер выл», «топилась печка», «друзья потешались над ним», «на что мне», «умора»), у Марины Ивановны Цветаевой «Гробик» («проворные ручки шалили»), «Колдунья» («глаза у меня огоньки-угольки»), «Шуточное стихотворение» («змейки быстро зазмеятся», «захочется смеяться над глупым видом сытых курицев»).

Средствами обозначения поэтического «Я» в данном стихотворении могут послужить строчки из последнего четверостишия: «Площе досок в воде – духота. Небосвод завалился ольхою, Этим звездам к лицу б хохотать, Ан вселенная – место глухое». Благодаря этим строчкам, невольно становишься свидетелем того, что на самом деле чувствовал, созерцал автор. И вот тебе уже самому становится душно, ты видишь «небосвод завалившийся ольхою», чувствуешь себя всем и ничем, чувствуешь пульс Вселенной внутри себя, понимаешь, что это не просто строчки – это порыв автора найти отклик в сердцах читателей с помощью поэзии… а Вселенное – «место глухое». Словно поэт заключает: просто молчи, созидай, наслаждайся благоговением мира.

Возвышенное мироощущение автора, то, как он чувствует суть творчества вообще, мир, Вселенную, схоже с миросознанием такого поэта, как («Невыразимое») и («Silentium»):

Реализация хронотопа «Я» в мире тесно переплетена с выражением поэтического «Я» в произведении. Время в нём разделяют на непрерывное (линейно развёртывающееся), имеющее временные перестановки (композиция инверсионная, ретроспективная) и намеренно замедленное автором или же свёрнутое до ремарки. Что касается времени в «Определении поэзии», то оно скорее замедленное, даже застывшее на то мгновение, пока автор пытается достичь сути и происхождения поэзии. Хронотопическое пространство может быть широким или узким, открытым или замкнутым (например, в «Преступлениии наказании» каморка Раскольникова символизирует замкнутое пространство, в то время как в эпилоге этого же произведения берег реки Оби – это открытое и разомкнутое пространство; однако и открытое пространство может оказаться иллюзией, достаточно вспомнить, например, «Живи и помни» ), реальным (например, летописи) или вымышленным (сказка, фантастическое произведение). В нашем же случае хронотопическое пространство абсолютно открыто и даже если бы оно имело границы, то они были бы сродни границам повести «Живи и помни» – устанавливаемые человеческим разумом. Вообще в русской литературе можно говорить об особом значении таких элементов хронотопа, как город и деревня, земля и небо, дорога, сад, дом и т. д. (пространственные символы) и смена времён года, переход от дня к ночи (временные символы). Следовательно, если такие элементы присутствуют в тексте, то нужно обратить на них внимание. В «Определении поэзии» нет явно выраженных хронотопических элементов, что ещё раз подчёркивает эфемерность, неограниченность пространства и замедленное в стихотворении.