Философский пантеизм в зарубежной и русской гуманитарной мысли (стр. 7 )

Мирозданье – лишь страсти разряды,

Человеческим сердцем накопленной.

Через эти строчки мы наблюдаем картину, совершенно противоположную предыдущему стихотворению. Если в «Определении поэзии» Пастернак возвеличивал земные, низменные вещи до небес, до божеств, то здесь, наоборот, обличал высокое до уровня «простых смертных».

Средства изображения «Другого» сводятся в данном стихотворении к эпизодическим образам «конноборца над пешками пешими» и захлебнувшейся тристановой захолоди. А вот что касается образа внешнего мира, бытия, то будет уместным отметить проявления в стихотворении «земные»: «чёрная доведь», «над пешками пешими», «в саду, где из погреба, со льду», «и сады, и пруды, и ограды». Т. е. проявления мира внешнего максимально приближены к человеку, что даёт ощущение доступности того, о чём пишет поэт, а также, что важно в поэзии, особенно в философской лирике, чувство диалога с ним.

Как мы уже выяснили, модус художественности в произведении, может быть как эстетической доминантой, так и эстетической константой. Необходимо проанализировать и понять, как изменилось мироощущение после прочтения стихотворения, какова его интерпретация. Создаётся чувство соприкосновения с таинством чего-то высшего и благоговейного, до чего поэту удалось дотронуться, и что в свою очередь он попытался донести своему читателю. На наш взгляд данное стихотворение, как типичное произведение ранней лирики Пастернака, отражает его философские искания и продолжает реализацию хронотопа «я – мире».

Мотивы, прослеживающиеся в «Определении творчества», являются главным отражением идеи текста. В частности это: мотив размышления о сущности творчества. На протяжении всего произведения ни одна мысль не идёт вразрез с заявленной темой, выраженной в названии стихотворения. С самого начала автор сравнивает творчество с высоким и недосягаемым: «Сон, и совесть, и ночь, и любовь оно». Правда, эта недосягаемость будто опровергается в последних строчках финального катрена:

<…> Мирозданье – лишь страсти разряды,

Человеческим сердцем накопленной.

Практически все стихотворения Бориса Пастернака насыщены поэтическими формулами, окказиональными оборотами, заставляющими читателя любого уровня восхищаться мастерством пера поэта снова и снова. Небывалые по своей красоте и необычности формулировки простых и знакомых вещей поражают неординарностью. Таким образом, творчество здесь сопоставимо с торсом Бетховена, сном, совестью, ночью, любовью… А мирозданье – всего лишь страсти разряды, порождённые и накопленные человеческим сердцем. Последняя мысль и будет пантеистической основой, на которой зиждется стихотворение. Вселенная велика и безупречна, но весь мир не выше людских страстей. Выходит, творчество – это то, что доступно каждому, а, значит, через это самое творчество мы можем прикоснуться к Вселенной.

Основные изобразительные средства, используемые в стихотворении «Определение творчества» разнообразны. Ранее уже неоднократно говорилось о неординарных и оригинальных сравнениях поэта («волосато, как торс у Бетховена», «накрывает ладонью, как шашки», «соловьём захлебнулась», непрямое сравнение: «сон, и совесть, и ночь, и любовь оно»). Такое изобразительное средство, как символ, тесно переплетается со сравнением. Литота и гипербола в произведении имеют место быть лишь в том случае, если выйти за рамки от авторской субъективности. Таким образом, две последние строчки, где говорится о сущности Мироздания, можно расценивать и как преувеличение, и как преуменьшение, в зависимости от понимания конкретного человека.

Нельзя не отметить и речевые особенности в плане интонационно-синтаксических фигур. Эпитеты встречаются практически на каждой строчке: «волосато» (как торс у Бетховена), «какую-то чёрную доведу», «с тоскою какою-то бешеной», «звёзды благоуханно разахались», «кипящее белыми воплями». Из повторений можно отметить союз и во втором и последнем четверостишии:

И какую-то черную доведь,

И – с тоскою какою-то бешеной -

<…>

И сады, и пруды, и ограды,

И кипящее белыми воплями…

Этот союз используется и в качестве соединения в предложениях с однородными членами, например, «Сон, и совесть, и ночь, и любовь оно» и «И сады, и пруды, и ограды».

К повторяющимся можно отнести союз как во второй и третьей строчках стихотворения:

Волосато, как торс у Бетховена,

Накрывает ладонью, как шашки.

В неправильном порядке (инверсии) располагается ряд строчек произведения: «Сон, и совесть, и ночь, и любовь оно», «И – с тоскою какою-то бешеной», «Конноборцем над пешками пешими», «Мирозданье – лишь страсти разряды, // Человеческим сердцем накопленной». Явление параллелизма наблюдается в четвёртой строчке первого катрена и в начале последнего четверостишия («Сон, и совесть, и ночь, и любовь оно» и «и сады, и пруды, и ограды, и кипящее белыми воплями мирозданье»), где оно выражено однородностью членов предложения. Обращений, восклицаний, риторических вопросов в тексте нет, что является показателем некоторой стабильности мысли, её размеренности, отсутствия чрезмерных эмоций – показатели философской лирики.

Словесных образов по контрасту, смежности, умозаключению сути в стихотворении нет, зато есть постоянное неизменное течение «картинок». Читатель будто смотрит в калейдоскоп, наслаждаясь сменой ярких замысловатых узоров и орнаментов. Лишь некоторые образы можно выделить как словесные образы по ассоциации. Например, тот же пресловутый «торс Бетховена», накрывающие ладони-шашки творчества, «лоза Изольды», «Тристанова захолодь», Мирозданье, «кипящее белыми воплями».

Имеют место здесь и мотивные переклички, называемые В. Топоровым «резонансным пространством» [42, с.227-284]. В данном случае отсылки к музыке (Людвиг ван Бетховен), к литературе эпохи средневековых рыцарских романов («Тристан и Изольда»), к философской пантеистической мысли («Мирозданье – лишь страсти разряды, // Человеческим сердцем накопленной») здесь прямые.

Таким образом, стихотворение «Определение творчества», в ряду философской лирики Бориса Леонидовича Пастернака, также имеет пантеистическую основу. Об этом говорят применяемые автором изобразительно-выразительные средства в тексте данного произведения, создающие понимание творчества абсолютно противоположного пониманию привычного для нас. «Сон, и совесть, и ночь, и любовь оно»– так определяет Пастернак творчество. До сих пор мало кто осмелился создать или предпринять попытку определить творчество лучше, чем в стихотворении «Определение творчества».

«Февраль. Достать чернил и плакать!»

«Февраль. Достать чернил и плакать!..» – одно из пяти стихотворений, опубликованных весной 1913 г. в сборнике «Лирика». Это была первая публикация молодого (на тот момент двадцатитрёхлетнего) Пастернака. В 1928 году Пастернак готовил новую книгу стихов, в которую включил с некоторыми изменениями свои ранние стихи (к каким, как раз таки, и относится анализируемое стихотворение) – тогда им была написана вторая редакция стихотворения, известная широкому кругу читателей.

Необходимо напомнить, что в 1912 году в России ещё функционировал «старый», дореволюционный календарь, отстающий ровно на месяц от современного. Получается, что время до 13 марта называлось ещё февралём, а вторая половина старого февраля выпадала на настоящее начало весны. Однако же это ничуть не снимает сезонной «опечатки» автора, т. к. грачи в средней полосе нашей Родины прилетают уже во второй половине марта, которая и в начале века была мартом, а не февралем. Выходит, что в путешествии за шесть гривен поэт перемещается не только лишь в пространстве, например, но и во времени – из февраля в март.

В качестве основной темы стихотворения можно отметить стимулы и обстоятельства поэтического творчества.

Авторская речь полна этих «предвесенних реалий», создающих образ той самой картины февраля, изображённой на полотне «Грачи прилетели» (см. Приложение). Февраль будто бы побуждает поэта немедленно творить (достать чернил, писать) и одновременно приводит его в состояние нервного напряжения (плакать, писать навзрыд). Окружающий поэта ещё фактически зимний город представляется ему также охваченным ярко и звучно проявленными признаками приближающейся весны – слякоть на улицах города под колёсами экипажей и копытами лошадей грохочет и горит. В этом горении грохочущей слякоти поэт видит проявление весны, (в ранних стихотворных набросках 1909–1912 годов у Пастернака появлялись сходные описания огненной природы ранней весны – «...Снега весною прожжены...», и горящих камней городской мостовой – «...в проталинах пылает камень...» и «каменьев раздувает пламень»).

Писать о феврале для поэта необходимо, именно пока город охвачен этим видимым поэту весенним состоянием. Февраль внушает поэту желание совершить, вероятно, загородную прогулку, достать пролетку, в которой его бы перевезли на расстояние, которое оплачивается шестью гривнами. Совершая это мысленное путешествие, поэт как будто бы торопит приближение весны, ему представляется, что там – за городом, весна уже куда более «зрелая» – идет весенний дождь (ливень),на ветках – стаи грачей. Чем больше весенних проявлений, тем больше, вероятно, и причин для весенней грусти, которую поэт продолжает напряженно улавливать бессонными очами. С помощью ливня, видимо, предполагается возможность проверить степень соответствия пишущегося поэтом с тем эмоциональным состоянием, в которое февраль погружает поэта, город и весь окружающий мир (сличить чернила с горем слёз), иными словами за городом могут быть приведены в порядок мысли, эмоции и порожденные ими стихи.

На содержательном уровне мы можем выделить трехчастную композицию стихотворения: впервой строфе речь идет о поэте охваченном ощущением приближающейся весны в городе, во второй и третьей он совершает мысленное путешествие за город, вторая и третья строфы объединяются завершающими их низвержениями ливня (подобного слезам) и грусти, в четвёртой строфе вновь появляется картина города и завершается начавшееся в первой строфе творчество – рождается песнь. Весна также проходит три стадии: в первой строфе черною весной горит слякоть, во второй и третьей строфах весна уже более зрелая – мы видим ливень и первых прилетающих весенних птиц – грачей, которые сравниваются с обугленными грушами, как если бы испытали на себе воздействие первой «горящей» стадии весны, в четвертой – уже черная вода, то есть весенние лужи, уже и в городе весенние крики, а не только грохот грохочущей слякоти, и в этой последней стадии к черноте весны добавляется новый цвет – засиневшей песни.