бразы и понятия (стр. 6 )

  друга. Наши решения столько раз всплывают в памяти, сколько раз мы

  чувствуем укоры совести или удовлетворение от принятых нами решений. Кто

  бы не задумался над самим собой, тот признает, что произвольное или

  случайное припоминание минувших проявлений собственной разумной жизни

  является весьма обычным явлением.

  Сравнивая эти случаи с другими, в которых мы осознаем извлеченные из

  памяти некогда пережитые физические явления, мы замечаем полную между ними

  аналогию. Ведь для того, чтобы проявления собственной интеллектуальной

  жизни могли сберечься и возродится в памяти, они должны в тот момент,

  когда происходили, быть более или менее отчетливо воспринимаемы.

  Следовательно, и здесь, и там [имеет место] восприятие предмета; и здесь,

  и там в отсутствие предмета и восприятия есть нечто, что предмет открывает

  нашему сознанию. Если же это предъявление является образом

  (репродуктивным) тогда, когда речь идет о предметах чувств, почему бы оно

  не могло быть образом тогда, когда оно относится к предметам психическим?

  Однако существуют не только репродуктивные образы предметов психики, но

  также воспринимаемые и продуктивные. То, что существуют воспринимаемые,

  следует из самого существования репродуктивных. Например, мы неоднократно

  «осознаем» гнев, который нас терзает, как только мы отдаем себе отчет в

  том, что гневаемся, мы обладаем также воспринимаемым образом гнева,

  который восстановленный по памяти – когда гнев уже прошел – становится

  репродуктивным. Опять же, примером продуктивного образа предмета психики

  является образ радости, которую мы чувствовали бы в момент свершения

  каких-либо наших мечтаний. Зная чувство радости по опыту (из

  воспринимаемых образов), мы выявляем для себя по памяти, но относя их к

  новым предметам, преобразуем в фантазии.

  Следует признать, что образы психических предметов обычно значительно

  менее выразительны, чем образы физических предметов. Это обстоятельство,

  несомненно, увеличивает трудности в узнавании образов психических

  предметов. Впрочем, оно является следствием того факта, что внутренние

  восприятия менее отчетливы, чем чувственные, что проявляется также в

  невозможности внутреннего наблюдения[24]. Но тренировка и упражнения могут

  выработать способность к весьма точному внутреннему восприятию и к весьма

  отчетливому воображению собственных психических явлений. Доказательством

  могут служить утонченные разбирательства и мелочные описания

  интеллектуальной жизни, проделанные гениальными психологами и поэтами.

  Продуктивные образы, в которых Шекспир представил себе интеллектуальную

  жизнь Гамлета, с точки зрения живости и наглядности определенно ни в чем

  не уступали продуктивным образам, в которых предстали Рафаэлю фигуры его

  Мадонн.

  Принимая образы психических предметов наряду с образами физических

  предметов, мы занимаем позицию Юма, у которого impressions и ideas

  относятся к обоим видам предметов (см. выше). Следовательно, мы не можем

  согласиться с тем, чтобы образы без предостережений были определены как

  синтез чувственных ощущений; синтезом чувственных ощущений являются только

  те образы, которые относятся к физическим предметам; однако наряду с ними

  существуют также образы психических предметов.

  Я знаю, что говоря о образе боли, суждения, решения – одним словом,

  психических явлений – я подвергаю себя острой оппозиции со стороны всех

  тех, кто, как например, Рациборский, утверждают, что «свойства психики как

  таковые невозможно вообразить»[25]. Как бы там ни было, сам Тэн, который

  ex definitione ограничивает воображение физическими предметами, все же во

  время своих выводов говорит также о образах психических явлений, не

  колеблясь употреблять такие обороты, как: «Un groupe d’images analogues а

  celles, par lesquelles nous nous representons nos propres йvenements”,

  или: «La sensation et les images, qui nous representent toutes les

  propriйtйs d’un corps йvoquent le group d’images, qui nous representent

  toutes les propriйtйs d’une вme”[26]. Поэтому не столь это неслыханно,

  чтобы говорить о образах психических предметов.

  Однако поскольку существуют как образы физических предметов, так и образы

  психических предметов, то нужно показать свойства, общие обоим видам

  образов. Это и будет задачей последующих параграфов.

  § 6. Конкретность образов

  Из обсужденных в предыдущих параграфах определений образа первые два (1.

  образ = репродуктивное ощущение; 2. образ = репродуктивное восприятие)

  оказались несогласными с фактическим состоянием дел и основывались на

  чересчур поверхностном анализе тех состояний сознания, которые называются

  образами. Зато третье определение (образ = синтез физических ощущений)

  слишком узкое, поскольку не охватывает образов предметов психики, которые

  из чувственных ощущений все же не составлены.

  Однако можно показать, что свойство, отличающее в первую очередь образы

  физических предметов, присуще также воображению психических предметов,

  правда в отличной форме, но в своей сущности неизменно. Оно состоит в том,

  что образ составлен из ряда относительно простых составляющих и более

  точно его не удается определить, но оно известно каждому по собственному

  опыту соединением этих составляющих в одно целое. Роль упомянутых

  составляющих в воображении физических предметов играют чувственные

  ощущения. Каждый образ предмета чувств состоит из определенного числа

  чувственных ощущений. Схожая черта присуща и образам предметов психики,

  т. е. в первую очередь образам отдельных состояний нашего сознания. То, что

  в данный момент нам открывает сознание как содержание нашего разума,

  является комплексом более или менее многочисленных составляющих. По

  крайней мере, интеллектуальная жизнь таких людей, которые склонны к

  внутреннему наблюдению, в каждый момент состоит из проявлений психики

  более, чем одного вида. Например, тот, кто высказывает суждение, с

  необходимостью должен представить себе предмет суждения, а значит наряду с

  суждением об этом предмете иметь в себе его образ или понятие; точно так

  же чувство или решимость возможны только на основе образов или понятий.

  Следовательно, если некто воображает такое состояние сознания, в котором

  он высказывает суждение, питает надежду, принимает решение, предмет его

  воображения является составным; тогда отдельным частям воображенного

  предмета соответствуют определенные части образа (точнее говоря:

  содержания образа[27]), подобно как частям ощущаемого предмета, например,

  отдельным местам окрашенной поверхности соответствуют в образе ощущения,

  вызванные волнами эфира, передаваемые от этих мест к глазу. Как в этом

  случае образ физического предмета состоит из ощущений, так образ

  упомянутых состояний сознания состоит из составляющих, соответствующих

  составляющим этих состояний.

  Приведенному выше рассуждению можно было поставить в упрек, что его

  результат во внутреннем опыте не подтверждается, поскольку никто не умеет

  непосредственно различать составляющие в образе какого-либо состояния

  сознания. Но хотя и нельзя отказать в верности этому замечанию, оно не

  устраняет утверждения о сложной природе образов состояний сознания. Ведь

  существуют также образы физических предметов, которые долгое время

  противились анализу, и поэтому их считали простыми ощущениями. Достаточно

  вспомнить звуки, составленные из ряда тонов. Огромное большинство людей,

  слыша такой звук, вообще не допускает, что воспринимают большое число

  ощущений; но не смотря на это не подлежит никакому сомнению, что

  воспринимаемый образ звука является комплексом ощущений, соответствующих

  отдельным тонам. Таким образом, если мы часто не можем отличить части,

  составляющие образ физического предмета, следует ли удивляться, что такой

  анализ встречается с непреодолимыми трудностями в области образов

  психических предметов? Для случаев первого вида анализ нам облегчает

  наблюдение воображаемого предмета, благодаря которому мы можем

  одновременно, и потому не различимо, вызвать последовательно части образа

  и тем самым различить; зато состояния сознания, к которым главным образом

  – если не исключительно – относятся образы предметов психики, для

  наблюдения недоступны.

  Если дело обстоит именно так, то возникает вопрос, откуда мы знаем, что

  образы психических предметов являются сложными? Откуда мы знаем, что

  ведущая к этому утверждению дедукция правильна и согласуется с фактическим

  состоянием дел? Ответ на этот вопрос прост. Оттуда знаем, что сравнивая

  различные психические состояния мы среди них встречаем большое число

  подобных. Сравнивая, например, наше убеждение, выраженное в предложении

  «Круг является правильной фигурой» с убеждением «Квадрат есть правильная

  фигура» мы замечаем в обоих состояниях сознания присутствие понятия

  правильной фигуры. Сравнивая же эти два состояния сознания, мы должны их

  себе вообразить, а коль считаем их подобными, то их образы должны иметь

  нечто общее. Однако поскольку эти состояния лишь подобны, а не равны,

  постольку в их образах наряду с тем, что им обще, должно быть нечто, чем

  они отличаются; следовательно в этих образах присутствует несколько