бразы и понятия (стр. 7 )

  составляющих, по крайней мере, одно общее и одно различное. Тем самым мы

  приходим к утверждению многочисленности составляющих в образах психических

  состояний, хотя непосредственно различать эти составляющие мы не умеем.

  Сделанные выводы основываются на примерах таких состояний сознания,

  которые состоят из образов или понятий в соединении с суждением, чувством

  или решением. А ведь ни суждение, ни чувство, ни решение не могут

  существовать без образа или понятия. Но образ может – по крайне мере, in

  abstracto – существовать без суждения и т. д.; следовательно, если мы

  воображаем себе состояние сознания, которое состоит исключительно из

  одного образа, является ли образ такого состояния также чем-то составным?

  Этого нельзя отрицать, если заметить, что каждое явление сознания

  происходит во времени, т. е. продолжается определенное, хотя бы неизмеримо

  короткое время. Воображая его себе, мы воображаем нечто, что составлено из

  частей, последующих друг за другом во времени, а поэтому образ должен

  содержать составляющие, соответствующие этим частям и отличные друг от

  друга. Следовательно, такой образ является соединением большого числа

  составляющих.

  Поэтому можно сказать, что все образы, как психических предметов, так и

  физических являются соединением, или синтезом, комплексом более или менее

  многочисленных составляющих, с помощью которых нами осознаются части

  воображаемого предмета. Когда речь идет о физических предметах, этими

  составляющими являются ощущения; названия, которое означало бы

  соответствующие составляющие образов психических предметов, у нас нет. В

  соединении составляющих в одно целое следует усматривать отличительное

  свойство образов; роль, которую они играют в активности сознания, в первую

  очередь состоит в том, что они наводят порядок в хаосе ощущений и

  аналогичных им составляющих, создавая в данный момент содержание нашего

  сознания. Лишь благодаря заключению ощущений и аналогичных им факторов в

  отдельные, замкнутые в себе целостности появляется возможность различения

  одних предметов от других[28].

  Это соединение составляющих в целостность происходит в воспринимаемых

  образах в силу нашей психофизической организации и вовсе не является

  результатом сознательного действия разума. Поэтому приступая к

  исследованию собственных образов мы встречаемся с уже готовым целым, и

  лишь тогда задачей психологического анализа будет обнаружение

  составляющих, входящих в их состав[29]. В плотности соединения этих

  составляющих в целое данного образа состоит – как уже было упомянуто –

  т. н. конкретность образа. Определяя конкретность негативно, мы сказали,

  что она состоит в не различении составляющих, входящих в состав образа;

  следовательно, мы называем образ конкретным потому, что он не был

  проанализирован и не были выделены его части. Анализ же образа по

  составным частям является абстракцией; поэтому можно также сказать, что

  образ конкретен потому, что он не был поддан абстракции[30].

  § 7. Наглядность образов

  Наряду с конкретностью, являющейся выражением плотного соединения

  факторов, входящих в состав образов, называют в качестве свойства образов

  наглядность. Например, Мейнонг, четко отличает наглядность от

  конкретности, приписывая образам конкретность постольку, поскольку на них

  не проводилась операция абстракции, а наглядность постольку, поскольку

  между составляющими образа существует полное согласие. Продолжая, Мейнонг

  утверждает, что с наглядностью образов не обязательно связана

  конкретность, что тем самым существуют образы наглядные, которые не

  конкретны, но абстрактны[31].

  Такое различение наглядности и конкретности является следствием весьма

  распространенного и принятого Мейнонгом понимания абстракции, в

  соответствии с которым абстракция состоит в выделении при помощи внимания

  определенных свойств воображаемого предмета за счет прочих, одновременно

  пропускаемых свойств. Если, например, предмет Х обладает свойствами a, b,

  c, d…, я могу его себе вообразить, обращая внимание на свойства a и b, но

  отвращая внимание от свойств c и d. Тогда свойства a и b появляются в моем

  сознании более выразительно, отчетливей, в то время как свойства c и d как

  бы отходят на второй план. Кто называет абстракцией уже такое

  неравномерное обращение внимания на отдельные свойства воображенного

  предмета, тот, наверное, может говорить о наглядном, и одновременно

  неконкретном образе. Ведь нет никакого сомнения, что видя, например,

  яблоко, лежащее предо мной, я обладаю наглядным образом (воспринимаемым)

  этого предмета, а если вследствие каких-то причин форма яблока будет более

  отчетливо отпечатываться в моем сознании, нежели его цвет, если тем самым

  одно свойство предмета сильней воспринимается мной, чем другие, тогда

  наглядный образ яблока подвержен абстракции. Поэтому в этом случае образ

  обладал бы свойством наглядности, но был бы лишен конкретности.

  Если бы мы согласились с таким пониманием абстракции и абстракцию

  усматривали уже в одном только неравномерном обращении внимания на

  свойства воображенного предмета, мы должны были бы признать выводы

  Мейнонга верными. Однако мы убедимся (см. § 12), что в состав процесса

  абстракции входит нечто большее и то, что Мейнонг и многие другие считают

  абстракцией, является только ее необходимым, но, во всяком случае, не

  достаточным условием. Присоединяясь к мнению Мейнонга, мы были бы не в

  состоянии отказаться от следующего из этого мнения вывода, что все образы

  являются более или менее абстрактными, и что поэтому конкретных образов

  вообще нет. Мейнонг сам признается, что данные нам в опыте предметы лишь

  весьма редко во всей полноте обращают на себя наше внимание, поскольку

  мимо воли нам проявляется то, что занимает нас, а пропускаем мы то, что

  нам безразлично[32]. Мне даже кажется, что можно совершенно безопасно

  заменить слова «весьма редко» выражением «никогда». В этом случае при

  каждом воображении уже учитывалась бы абстракция. Рибо, который, как и

  Мейнонг, сводит абстракцию к детальному направлению нашего внимания (“une

  direction particuliere de l’attention”), открыто высказывает эту

  мысль[33]. Не соглашаясь с таким пониманием абстракции, мы не можем также

  признать ее действие в каждом образе; наоборот, наша задача в том, чтобы

  показать, что каждый образ под влиянием абстракции превращается в явление

  сознания, которое обладает существенными чертами понятия. Мы и в

  дальнейшем считаем образ как таковой eo ipso конкретным.

  Однако поскольку ex definitione (см. § 2) мы приписываем каждому образу

  также и наглядность, постольку возникает допущение, что выражения

  «конкретность» и «наглядность» означают одно и то же. В пользу этого

  говорит то обстоятельство, что многие авторы, чтобы объяснить наглядность

  как свойство образов, противопоставляют ее абстракции. Так, например,

  Шопенгауэр делит доступные нашему сознанию способы представления предметов

  на образы и понятия и называет первые наглядными «в отличие от только

  помысленных, а значит абстрактных понятий»[34]. Прекрасно отдавая себе

  отчет о значении выражения «наглядный» и о его отношении к выражению

  «конкретный», мы убеждаемся, что наглядность и конкретность образов в

  сущности являются одним и тем же свойством, а двоякое его название

  объясняется двоякой точкой зрения, с которой можно это свойство

  рассматривать.

  Говоря о конкретности образов, мы имеем в виду взаимное отношение

  факторов, составляющих целостность образа, отношение, заключающееся в уже

  не раз упоминаемом их плотном соединении. Абстракция нарушает эту

  плотность соединения, выделяя в целостном образе отдельные его факторы;

  тогда образ называется конкретным из-за того, что проявляется он как

  нерасчлененное целое. Тем самым образ является также и наглядным, а

  выражение «наглядность» определяет отношение, в котором каждый образ,

  будучи конкретным, соотносится с опытом (восприятия) как с первичным

  источником образов. «Взгляд», который нам подсказывает «наглядность» - это

  pars pro toto; ведь это выражение означает в первую очередь воспринимаемые

  образы, возникающие из зрительных ощущений; однако мы применяем его также,

  хотя редко, к воспринимаемым образам других чувств (если не употребляем

  его в переносном значении = точки зрения, мнения). Поэтому называя образы

  наглядными, мы отмечаем, что каждое из них или непосредственно

  воспринимается, или напоминает нам воспринимаемое, или, по крайней мере,

  является таким, как если бы оно было припоминанием воспринятого. Если мы

  представляем себе некий предмет при помощи продуктивного воображения,

  например, великана, то наглядность этого образа состоит в том, что он мог

  бы быть репродуктивным или даже воспринятым, если бы воображенный предмет

  существовал и был бы для нас видимым. Продуктивный образ своим строением

  не отличается от репродуктивного и воспринимаемого; он отличается от них

  только процедурой возникновения в нашем сознании, упорядоченность же

  образов делает их конкретными, а каждый образ, будучи конкретным, является

  наглядным, т. е. или он почерпнут из восприятия, или он таков, что при