Астраханский регион как модель мультикультурного общества (стр. 5 )

Условием существования социума как единой системы становится процесс символизации пространства жизни. Специфика самосознания людей не может не отражаться на артефактах, которые проявляют отличительные признаки определенной региональной культуры.

Коснемся проблемы факторов, обусловливающих специфику региона. В жизни любой региональной культуры (как и любого общества) действуют одновременно постоянные и переменные факторы, определяющие степень устойчивости или возможность изменения архетипа данной культуры. Главной, постоянной силой, обусловливающей специфику региона, является «дух ландшафта»[96]. Локус участвует в формировании человека и общества, придавая им черты, которые отличают друг от друга народы и культуры. Именно через «дух земли» и климат определяются постоянные национальные качества народа. Таких взглядов придерживались и придерживаются многие исследователи: Ф. Ницше, Й. Тэн, Л. Гумилев, В. Шубарт, Г. Гачев и другие.

Антропологическое исследование мифов, быта и мышления первобытных народов обнаружило интересный факт: чем глубже погружаться в древность народов и их воззрений, «тем более на одно лицо начинают они выглядеть»[97]. На каком же этапе начинает формироваться разнообразие?

Г. Гачев считает, что «первое, очевидное, определяющее лицо народа – это природа. Она фактор, постоянно действующий»[98]. В зависимости от природных характеристик складывается и основное занятие населения и картина мира. Здесь формируются архетипы, символы, которые и будут определять национальную культуру.

Таким образом, можно увидеть у разных народов свои варианты адаптации к тому типу Природы, который им дан. Тогда история человека – это история его труда по преобразованию природы, среди которой он живет. А национальное есть «итог исторического развития народа»[99].

Становление национального самосознания может идти только в ходе контактов с другими народами. Ибо если нет сравнения, то невозможно понять собственную непохожесть от других. Иные культуры являются как бы зеркалом для познания своей сути. Таким образом, каждый Народ обретает себя, во-первых, в диалоге с Природой и, во-вторых, в контактах с другими странами и народами.

Национальное самосознание начинает проявлять себя во всех сферах жизни. Его можно (а для исследователя важно и нужно) найти в языке, играх, литературных произведениях, кухне, семейных обрядах и т. д. Складывается своеобразный национальный образ мира, отличный от видения других народов.

Все народы вовлечены в единый мировой исторический процесс и обладают общими ценностями. Но, воспринимая единый мир, все народы представляют его по-разному, и единые ценности у всех располагаются в разном соотношении. Именно эта «особая структура общих для всех элементов и составляет национальный образ мира»[100]. Везде есть все, но в разных пропорциях. И задача исследователя – увидеть, в чем именно заключается различие модели мира у каждого народа. А это можно сделать, только реконструировав целостность национального бытия.

Самая трудная задача – это определение логики мышления другого народа. Высказывается догадка, что, проживая на одной и той же территории, чуждые народы становятся сходными, а родственные, обитая на разных землях, становятся постепенно непохожими.

Человек, осваивая все диапазоны природных условий, не ограничивается стабилизацией экологической ниши и создает инварианты адаптивно-адаптационного механизма культуры, выходя на семантический уровень слова и знака. Фактор Природы в горных и равнинных местностях действует по-разному. В горах он, в отличие от равнин, действует с неослабевающей мощью, постоянно бросая вызов новосозданным формам культурной адаптации. Поэтому культурный потенциал находится в постоянном, высоком напряжении, пронизывая буквально все уровни культуры.

В горах каждая вершина и долина имеют свое название и свою индивидуальность. Это способствует укреплению в человеке самостоятельности, но в то же время – себялюбия; защищает от искусственной централизации, но и создает опасность раздробленности (Эллада, Швейцария). Суровая местность делает человека твердым, деятельным, заботящимся о будущем.

«Горный модуль лежит в основании, в истоках человеческой культуры»[101]. Образ гор пронизывает многие архаические культуры: пирамиды в Древнем Египте и Мезоамерике, зиккураты в Древнем Междуречье и т. д. И сегодня именно горные районы остаются очагами высокой концентрации напряжения, что в определенной мере объясняет ситуацию нестабильности. Древние этноконфессиональные стереотипы удерживаются здесь гораздо в большей степени, чем в других местах, и вступают в резкое противоречие с тенденциями глобальной интеграции.

Однако есть горные ландшафты и с вполне сбалансированным взаимодействием системы «человек – природа – общество». Это альпийская Швейцария. Исторически развившаяся в Альпах кантональная структура представляет сбалансированную форму федерации как одного из возможных средств разрешения конфликтных ситуаций в процессе глобализации.

Человек равнины ощущает в беспредельных, широких равнинах свою малость, свою затерянность. Вечность уносит от земли, делая человека склонным к созерцанию, мечтательности. Здесь, как правило, отсутствует погоня за временем, а царит неспешность. Так рождаются религии, так проявляет себя Мудрость.

Кровь и земля – два элемента, которые играют значительную роль в объединении людей в сообщества. Они не имеют между собой ничего общего, но действуют одновременно. Принципом крови руководствуются кланы, союзы людей «одной крови» независимо от того, где они проживают. Так, иммигранты род свой определяют именно из этого принципа вне зависимости от места проживания. Принцип земли обусловливает территориальное единство людей, обитающих на данном пространстве вне зависимости от крови. Те же иммигранты в данном случае являются членами сообщества той территории, где в данный момент проживают. Именно это часто вызывает сильные противоречия, приводящие к межэтническим конфликтам.

Дух ландшафта обусловливает различия в пространстве, дух эпохи – различия во времени. Люди одной крови, но различных эпох отличаются друг от друга всем своим существом и даже основами бытия. Здесь уже действуют иные принципы духовного плана, не поддающиеся только рациональному объяснению.

Смена эпох исключает возможность формирования стойких черт национального характера. В. Шубарт предполагает наличие отдельных национальных свойств, формируемых, прежде всего, духом ландшафта. Но вот проявляются эти свойства в разные эпохи по-разному, в зависимости от способа адаптации человека. Поэтому даже постоянные свойства нации могут либо доминировать в общем облике народа, либо затеняться другими свойствами так сильно, что становятся едва различимы[102]. Это достаточно важно для выявления возможностей процессов аккультурации.

Что же разделяет народы: разница в возрасте или противоположность типов? Чем сильнее страна теряет внутреннюю уверенность, тем более обращает заискивающий ищущий взор на другие культуры. Человек ищет вокруг себя чужие ценности, поскольку собою он уже не удовлетворен.

Таким образом, анализируя современное состояние региона, необходимо учитывать особенности его исторической эволюции, чтобы дать интегрированную во времени и пространстве культурно-историческую характеристику взаимосвязанных объектов культуры.

В архаическом мире больше сходства, чем в мире современном. Современный человек более национально своеобразен, чем древний. Национальное своеобразие просматривается в самых разных сферах жизни. Но лишь синтезируя эти особенности, мы можем вычленить национальное Целое. Последнее имеет свойство постоянно воспроизводиться, пока «сохраняется особый климат, пейзаж, национальная пища, этнический тип, язык»[103]. Все это обусловливает особый склад жизни и мысли того или иного народа.

Культурный ландшафт – это «не просто освоенное пространство, несущее следы и испытывающее последствия человеческой деятельности. Ландшафт – это еще и обустроенное закономерное пространство, достаточно долго позволяющее достаточно большой группе людей вести осмысленный образ жизни, соотнося с разными местами свою деятельность прагматически, семантически и символически»[104]. Взаимообусловленность природной и культурной составляющей ландшафта подразумевается как самоочевидный атрибут культурного ландшафта, хотя связь природной основы и культурного компонента достаточно неоднозначна.

В России практически вся коммуникация строится по принципу «центр – периферия». Сами же периферии почти не общаются друг с другом, да и так ли уж им интересна жизнь друг друга? Культурные же ландшафты интересны сами себе. Культурный ландшафт – это еще и специфика места, и когда она начинает себя осознавать, это выражается в первую очередь в повышении интереса к краеведению.

Всякая национальная целостность есть «единство местной природы (Космос), характера народа (Психея), склада мышления (Логос)»[105]. У каждого народа есть свой особый строй мышления, который предопределяет картину мира, доказательную для человека данной культуры, и порой не понятной (или не приемлемой) для другого народа. Отражается все это в языке. Чтобы уловить национальное, особенное, необходимо читать тексты не в переводах, где незаметно теряется уникальное, заменяясь собственным восприятием, а на национальном языке.

Поэтому для полного исследования этнической истории необходим синтезирующий подход, где и археолог, и лингвист, и антрополог работают вместе по единому методу, но при этом не заменяют друг друга. Программирование регионального развития имеет своим пределом процессы самоопределения. Пространство, где идут такие процессы, может быть названо культурным регионом. Но процесс трансляции культуры как системы норм и образцов поведения охватывает небольшой сектор реального самоопределения. А вот, как это не покажется странным на первый взгляд, именно разрушение каналов трансляции культуры требует ситуативного и личностного самоопределения.

На сегодняшний день в России существуют регионы без культуры или с нарушениями процессов трансляции и воспроизводства, что формирует специфическую политику в отношении этих регионов[106].

Региональная культура выполняет для локальной территории те же функции, что и общегосударственная на уровне всей страны: человекотворческую, созидая определенный тип личности; регулятивную, выступая регулятором общественных отношений; аксиологическую, формируя систему ценностей, опираясь как на традиции местных жителей, так и «пришлого» населения; символическую, наполняя пространство жизни символами; коммуникативную, восполняя пустоты в общении. Именно коммуникативная функция выходит в региональной культуре на первый план, определяя тип личности, задавая направление развития, регулируя социальные отношения.

Для осознания собственной идентичности требуется функционирование единого символического ядра, служащего объединительным началом для населения того или иного региона. Процесс символизации становится условием существования социума как единой системы. Именно в этом процессе происходит своеобразная дифференциация мира на «свой» и «чужой».

Человек, осознавший себя принадлежащим к определенному локальному сообществу, становится носителем различных «культур»: этнической, региональной, общероссийской. Региональная культура тем самым становится «адаптивным механизмом», который объединяет национальные и наднациональные ценности, обеспечивая идентификацию россиянина.

§2.2. Астраханская региональная культура

как результат многовековых мультикультурных процессов

Есть места на географической карте России, сыгравшие особую роль в исторической жизни разноэтничных народов и государств. Именно таким был Великий Волжский путь, связавший в IХ–Х веках Северную и Восточную Европу с миром мусульманского Востока.

В низовьях Волги схлестывались волны различных цивилизаций: гунны и сарматы, хазары и печенеги, половцы и татаро-монголы.

О Нижнем Поволжье упоминал ещё древнегреческий историк Геродот, указывая, что в IV веке до нашей эры здесь располагалась местность, называемая Оара. Первым известным здесь городом являлся греческий город Гелон. В III веке до нашей эры сюда прикочевали тюркские племена. К VIII веку, в эпоху хазар, низовье Волги приобрело крупное торговое значение. Особенно славился своей торговлей Итиль, знаменитая хазарская столица, красивейший город, расположенный на островах.

Длинный волжский путь свел хазарских, славянских, булгарских, еврейских и даже скандинавских купцов. Побережье Волги и левобережье Ахтубы (особенно в эпоху господства Золотой Орды) сплошь были застроены небольшими городками, поселками и даже отдельными замками, вокруг которых простирались невозделанные поля.

Под влиянием мусульманской религии города Орды принимают «восточный» облик: появляются караван-сараи, мечети, бани и множество обыкновенных юрт.

В районе, где находится Астрахань, издавна располагались городские поселения, через которые шли торговые пути персов и арабов. На протяжении столетий здесь постоянно возникали города хазар, половцев, татаро-монголов. В Х веке русские племена освоили низовья Волги и даже побывали в Каспийском море.

Первые письменные известия об Астрахани относятся к ХIII веку, когда на правом берегу Волги появляется поселение Аштархан. Много легенд сложено об основании этого города. Да и название не единственное. Источники говорят о Хаджи-Тархани (по имени святого – «Ходжи»), Хазитархани, Цытрахани, Аджитархани и т. д. Располагалось это поселение в 12 км выше современного города. И сегодня на Шареном бугре можно найти обломки посуды, изразцов, золотоордынские монеты.

Аштархан считался крупным центром торговли. Сюда приезжали купцы из многих стран. Развивались здесь и собственные ремесла, были гончарные, литейные, кузнечные мастерские. Одна из версий названия города акцентирует значение торгового дела: «ас» – единственное число от наименования смешанного, в большинстве христианского, племени, обитавшего на Эргенях и занимавшегося торговлей; «тархан» – татарское слово, означающее «торговец, ремесленник». Торговцы стали называться «ас-тарханы». То есть Астархан – город, где жили вольные торговцы[107].

В 1395 году поселение было разрушено среднеазиатским завоевателем Тимуром (Тамерланом). Та же участь постигла в тот год многие золотоордынские города. После его похода большинство городов так и осталось лежать в развалинах посреди степей. Ни людей, ни средств на восстановление городов у Орды уже не было.

В XV веке Орда распалась на отдельные ханства: Казанское, Сибирское, Астраханское, Крымское, – которые все еще представляли немалую опасность для Московии, грозя ей внезапными набегами.

Астраханское ханство представляло собой феодальное государство, население которого преимущественно занималось кочевым скотоводством. Процесс смешения кочевников Нижнего Поволжья, начавшийся в ХIII веке, с тех пор не останавливался.

В силу своего выгодного географического положения Астрахань уже в первой половине ХVI века становится «яблоком раздора» между Турцией, Крымом и Ногайской Ордой, пытавшимися утвердиться в низовьях Волги. Московское государство также было заинтересовано в укреплении своих юго-восточных границ, имея военное и экономическое превосходство перед соперниками.

Покорение Казани могло привести к усилению в низовьях Волги мусульманского могущества. Для этого мусульманским государствам необходимо было оставить взаимные распри и сообща здесь укрепиться. Серьезный шаг в этом направлении был сделан султаном Салиманом Великолепным. Своими грамотами в Крым, Аштархан и Ногайскую Орду он призывал к «единению и взаимопомощи против Руси и ее молодого царя, рука которого высока стала над басурманами»[108]. Однако распри оказались сильнее идеи усиления могущества в низовьях Волги.

Москва же давно установила, а после падения Казани еще более укрепила политические отношения с Ногайской Ордой, а также с кавказскими княжествами. Особенно русскому царю приходилось считаться с Ногайской Ордой, которая покорила некоторые области Средней Волги, усилила свое влияние на Нижнюю Волгу и земли Прикаспия[109]. Именно ногаи поставляли своих князей в цари Казани и Астрахани, однако на это претендовал и Крым. Взаимное соперничество породило непримиримую вражду, которую русская политика умело использовала и даже еще больше усиливала. Кроме того, велась «политика» подарков, «до которых в Орде были очень лакомы»[110].

«Дружба» с Россией была только у тех мурз и князей, которые материально зависели от прочности добрых отношений и были связаны с Русью торговыми интересами. Определенные услуги оказывал князь Шийдяковой орды Измаил, который продавал лошадей в Москву и поддерживал с царем добрые отношения, извещая его о готовящихся набегах на Русь и тайных намерениях соседних мусульманских правителей, если, конечно, русские интересы не противоречили его собственным. В благодарность за услуги русский царь извещал Измаила о предстоящих нападениях казаков, а последним строго наказывалось «людям Измаила дурного не чинить»[111].

Однако унять в то время разгулявшихся казаков было трудно, если вообще возможно. Сильно умножившись, шайки этих, по словам Крымского хана, «безгосударственных людей» не довольствовались одним грабежом торговых судов, но громили и государевы, и посольские, а также предпринимали не однажды набеги на ногайские земли, где «не токмо что людей живых секли, но и мертвых из могил вынимали и гробы их разоряли»[112].

Иван IV сам испытал последствия действий разгулявшихся казаков. Против воровских станиц действовали многие царские отряды, а помогали им в этом ногайские князья, но атаманы станичников: Ермак Тимофеев, Иван Кольцо, Барбоша, Митя Бритоусов, Иванко Юрьев и иные – «туго поддавались доброму слову»[113] и, разбитые царскими войсками, не сдавались, а бежали с Волги и искали пристанище в иных отдаленных местах. Одна из таких станиц бежала на Урал, положив впоследствии начало войску уральскому.

Князь ногайский Измаил предложил Ивану Грозному свою помощь в «астраханских делах», однако с тем условием, что на престол астраханского ханства русский царь поставит племянника Измаила – Дервиша-Али.

Город Астархан был торговым центром ханства, а потому его население не отличалось особой воинственностью, и нападения «соседей» большей частью оканчивались успехом. Престол оказывался в руках победителя, а поверженный правитель бежал и искал приют у соседних, дружественных к нему правителей. Такие беглецы нередко находили пристанище в России и здесь делались слугами Белого Царя. Так поступил и Дервиш-Али, которому суждено было стать последним царем «татарской» Аштархани.

Московское государство знало о рыбных и соляных богатствах нижневолжского края, сознавало важное торговое значение Аштархана и выгоды такого местоположения, но только с присоединением Казани можно было говорить о «завершении русского дела» в устье великой реки Волги.

Интересен тот факт, что в Московии были уверены в том, что возвращают свое родовое достояние – стародавнее наследие предков. Митрополит Макарий, сам Иван IV и все русские княжеские люди были убеждены, что Аштархан – это Тьмутаракань[114], которую «искони обладающее бяху рустии государи от перваго Великаго Князя Рюрика»[115].

В результате похода Дервиш-Али был провозглашен царем Астархана по царскому указу, а плененные жители города присягнули верою и правдою служить русскому царю и Али – царю Аштарханскому. Была написана шертная грамота[116] и послана в Москву. По договору Дервиш-Али обязался ежегодно платить дань в размере 40 тыс. алтын и 3 тыс. серебром, вернуть всех пленников русских. Рыболовство обеспечивалось русским по всей Волге безданно, астраханские же рыбаки должны были с ними «ловить без кривды и обиды»[117]. А другу Измаилу, по приказу русского царя, дозволялось торговать в Москве табунами безпошлинно три года.

Однако Дервиш-Али вскоре нарушил договор, сговорившись с крымским ханом, и русский воевода Петр Тургенев с казачьим войском вынужден был вернуться в Московию. Тогда было решено «воевать Аштархан и присоединять неверное ханство к Москве»[118].

В 1556 году Россия положила конец трехвековому господству татар в Поволжье и открыла для себя дорогу к богатым восточным рынкам по Хволынскому (Каспийскому) морю и караванным путям. Устье Волги окончательно закрепилось за Московией, что позволило распространить влияние русских на Кавказ. Хивинский и бухарский ханы присылали Ивану Грозному посольства с челобитными, чтобы государь дал дорогу их купцам на Астрахань.

Первым воеводой был назначен Иван Черемисинов, который хорошо сознавал опасность в случае восстания поволжских татар и не надеялся на скорую помощь из Москвы. Править здесь по однообразному шаблону и по указкам из Москвы было немыслимо. Наказ из Москвы, конечно, давался, но и там прекрасно понимали, что следовать ему можно только по возможности. Да и сам наказ обычно избегал определенности, подчеркивая лишь главное: «чтобы жили есте бережно»[119].

Край был обособлен от Руси бескрайней степью. Летом связью служила Волга, но и эта связь была непрочна: здесь хозяйничали шайки разбойников. «Астрахань от Москвы далеко и стоит меж пограничных мусульманских государств»[120]. Оберегаясь с востока и запада ногаев и крымцев, а с юга – иных заморских соседей, воеводе приходилось еще и зорко следить за воровскими и лихими людьми, «хотя и едиными с Москвою по вере, но враждебными началам русской государственности»[121]. При таком положении частые ссылки с Москвою были невозможны, а потому ожидать подробной инструкции для решения частных вопросов было немыслимо. Между тем вопросы возникали самые разные, очень сложные и, главное, «неслыханные в чисто русских городах»[122].

Русский царь знал и хорошо понимал все возникшие в покоренном крае затруднения и невозможность защиты его наличными силами. Поэтому он предоставил местному населению ряд льгот, чтобы они не чувствовали существенной перемены в их новом положении. Он освободил их от дани на три года и даровал полную свободу общественной и религиозной жизни. В Наказе воеводе прямо указывалось «у татар, татарских жен, девок и ребят, нагайцев лошадей в улусах никому даром имать и тайно крадывать не велеть, чтобы нагайских людей и юртовских татар, и едисанов тем не ожесточать и от государской милости не отгонять, а которые нагаи прежде сего откочевали, звать под царскую милость кочевать под Астрахань на прежние свои кочевья, и держать к ним ласку, чтобы ни от кого никаких налогов и продаж, насильства и обмана не было, чтобы нагайцев под государеву высокую руку под Астрахань призвать»[123]. Это относилось к татаро-ногайскому населению и имело целью хоть на время обезопасить русских подданных, посланных на освоение нового края.

Точная дата присоединения Астрахани не устанавливается даже по грамотам Ивана Грозного. В некоторых грамотах трехлетний промежуток между присоединением Казани и Астрахани, в некоторых – двухлетний. Во всяком случае, ни ложная покорность ногайских ханов, ни водворение на астраханский престол Дервиша-Али не могли считаться непосредственным началом полного русского владычества. Таким началом, вероятнее всего, следует считать добровольно изъявленную в 1557 году покорность всего населения царства, присягнувшего Черемисинову в верности русскому царю. С того времени покорение нового края ежегодно праздновалось в Астрахани местными русскими людьми (а ныне всем населением города и области), и праздник этот отличался большой торжественностью.

Старая правобережная Аштархан, к границам которой вплотную подходила беспокойная степь, была непригодна для обороны. Черемисинов стал искать более надежной защиты в природных укреплениях.

При первых же известиях о военных замыслах Крымского хана о захвате Астраханских земель Черемисинов переслал татар с правого берега на другую сторону и расселил их по буграм и островам. Для главного же поселения избрал особый бугор (Шабан-бугор, прозванный русскими Заячьим), со всех сторон имевший естественную защиту. Основанный на этом бугре город в продолжение трех времен года (весны, лета и осени) мог быть неприступным для нападения татар, не имевшим тогда достаточного количества лодок. Зимою же неудобства зимних походов в степных пространствах делали этот бугор одинаково защищенным. Именно здесь и появляется новый город Астрахань, названный так на русский лад.

Начало строительства относится к 1557 году, но официальная «дата» рождения Астрахани – 1558 год. Возможно, что в этом году пришло царское «благословение» для левобережного города, а вскоре к русским воеводам стали понемногу сходиться простолюдины и бить челом, чтобы государь их пожаловал «житии по старому у города Астрахани и дань давати»[124]. Все они были приведены в русское подданство. А немного спустя пришли все астраханские князья и мирзы, а также все духовенство и принесли присягу на верность Белому Царю.

По царскому указу им были розданы острова и все их земляные угодья «по старине». Этим заключительным актом и была уничтожена самостоятельность Астраханского ханства, которое было окончательно присоединено к Российской державе. Делами астраханскими в Москве ведала Казанская изба. Но, придерживаясь общего духа данных им наказов, астраханские воеводы руководствовались и личными усмотрениями. Политика царя была направлена на привлечение кочевых народов в состав русского государства. «Будут прибывать в Астрахань мурзы из Гор, из Калмык, из Нагай, из Казыева улуса, и Черкесские мурзы, и из Кабарды, и иных владений, воеводе обнадеживать их государевой милостью и велеть давать им жалованье, держать к ним всякое береженье, чтобы они были под высокой государевой рукою навеки неотступно»[125]. А на месте следовало соблюдать крайнюю осторожность, так как один неверный шаг мог привести к неудаче, которая за собой принесет царскую опалу.

В новую Астрахань уже при Черемисинове переселялись жители старого Аштархана из Ногайской Орды и соседних стран Каспийского побережья. Пришли многие гости из Шемахи[126], Дербента, Тюмени, Юргенча с товарами. Прибыли послы Черкасс Кабардинских, Пятигорских, Иверских земель, держащих путь через Астрахань в Москву. Все они били челом, чтобы «государь их пожаловал, велел бытии в своем имени и в холопстве у себя учинил и приказал бы астраханским воеводам беречи их от всех сторон»[127]. Покорность Москве этих кавказских владетелей значительно расширяла границу русского господства на юго-востоке.

Следует учесть, что покорность эта была отнюдь не бескорыстна: в ее основе лежала потребность найти защиту от набегов крымцев, турок, как равно и помощь при взаимных распрях. Но распространение русского влияния на северном Кавказе способствовало успешной борьбе с крымскими набегами. Просили о милости и заявляли о своей покорности и Гребенские казаки, «первые колонизаторы» Кавказа, ранее покинувшие Русь и поселившиеся у Чечни. Казаки были пожалованы вольною рекою Тереком-Гориничем, где им велено было служить службу государскую и охранять вотчину Кабардинскую.

Население Астрахани пополнялось «бродячей Русью» с Севера и особенно ногаями с востока. Этому во многом способствовал голод и массовый падеж скота в неурожайные годы. Доведенные до отчаяния ордынцы охотно продавали своих детей за кусок хлеба, но, по недостатку последнего, продовольствие выделялось для них воеводой не всегда. К голоду добавились и внутренние распри, о которых боярский сын Елизар Мальцев писал в донесении воеводе в 1557 году: «Ногаи изводятся, людей у них мало добрых, много с голоду людей мрет, а друг другу не верят меж себя и родные братья. Земля их пропала, друг друга грабят. Многие хотят идти жить в Астрахань, того для что неустройство великое»[128].

Астраханский воевода должен был быть умелым дипломатом, так как покорность кочевников была неустойчива, и ее необходимо было обеспечивать «шертью», а также аманатами-закладчиками[129], которые задерживались в городе. Надо уследить, «чтоб татаровы в городе многими людьми не ходили и на лошадях не ездили. В город их пускать понемногу, без ружья и в городе мешкать много и ночевать не давать»[130]. А еще наказ боярину и воеводам «про турская и всех пограничных государств выяснять, что в котором государстве учиняется, проведывать всякими мерами, чтобы про всякие вести ими в Астрахани подлинно было ведомо. Посылать проведывать почасту в Казыев улус, в Калмыкию, и к казакам на Дону. О всяких вестях писать к великому государю царю»[131].

Для проведывания соседских земель посылались из Астрахани Государевы толмачи, возившие от астраханских воевод дружественные грамоты, собиравшие вести и слухи (!) и доставлявшие их в Астраханскую Приказную избу. Здесь уже составлялись подробные доклады и отправлялись в Москву. Толмачами были астраханские сотники, стрелецкие или боярские дети, которые «умели и словом выговорить»[132], объясняя содержание грамот, если адресаты не сумеют прочесть. Знание языков было необходимо и «письменным головам», составлявшим в Астрахани грамоты на разных языках соседних народов и переводившим полученные от них послания.

Астраханские воеводы несли свою службу дольше, чем это было принято в центральных русских городах – не один год, а два и более, ввиду отдаленности от центра. В 1558 году Черемисинова сменил Иван Выродков, с которым были посланы многие торговые люди с товарами для «улусных людей» (то есть для кочевников).

В первые же десятилетия существования Астрахани на новом месте сюда через Каспий потянулись персидские, бухарские, индийские и многие другие купцы. Русские привозили красные кожи, бараньи шкуры, деревянную посуду, ножи, всякие безделушки, хлеб, свинину и другие съестные припасы. Татары привозили товары, выделанные из хлопка, шерсти и шелка. Из Персии (Шемахи) везли шелковые нитки, краски, пестрые шелка для поясов, кольчуги, луки, мечи и т. п., иногда хлеб, грецкие орехи. Но все это пока в незначительных количествах.

Приезжали сюда представители иностранных западных государств хлопотать об открытии торговых контор, однако не всегда получали на это согласие. Так, в частности, агент английской торговой компании Антон Дженкинсон так и не убедил русского царя дать согласие на учреждение именно в Астрахани особой английской торговой конторы. Возможно, что именно в отместку Дженкинсон написал нелестный отзыв о городе (которому, кстати, и года-то не было): «Кремль обнесен деревянной и земляной стеною, и некрасивою, непрочною. Остров неплодороден, без леса и пастбищ, земля не родит хлеба. Воздух в высшей степени заражен массой рыбы, преимущественно осетровых пород, которой только и живут обитатели. Торговля ведется, но в таких малых размерах, что не стоит и упоминать»[133].

Торговать иностранцам можно было только в самой Астрахани, доступ во внутренние города был запрещен. Позже стали строиться для иноземных торговых людей особые дворы. Сначала поселившимся здесь иноземцам разрешалось жить при условии русского подданства, причем их в любое время готовы были отпустить за море, а вот обратно принимали не всегда. Бухарцев же принимать обратно вообще было запрещено. Но не прошло и полсотни лет, как эти иноземные торговые люди, пользуясь гостеприимством местных народов и удобством торговли, стали оседать в Астрахани. Указом 1681 года[134] было разрешено армянам, индийцам и грузинам «жить в Астрахани и дворы строить»[135]. Так появились в центре Белого города «гостиные дворы»: армянские, индийские, персидские – каменные, по азиатскому образцу. Затем разрешение было дано и другим купцам. Воеводе же предписывалось призывать в Астрахань иноземцев, чтобы торги множились.

Однако для приезжих иноземцев было сделано ограничение: им запретили зимовать в Астрахани. Русские же люди получали беспрепятственный пропуск во внутренние города с уплатой проезжих пошлин в Астрахани. Существовал список «заповедных» товаров, вывоз которых не допускался: драгметаллы, железо и олово, металлические изделия, относящиеся к вооружению[136]; татарский и ногайский ясырь и птицы (соколы, кречеты, челики). Заповедным был табак, который отбирался у иноземцев, и на руки выдавалась только часть для собственного употребления (по 0,5 пуда на месяц).

Население Астрахани увеличилось. Возникло жилье вне города. Татары как местные, так и приезжие жили в своей слободе, облюбовав бугровое сухое место к югу от Кремля, за солончаковыми болотами. Для сообщения через солончаковые болота, заливаемые полой водой, перекидывались временные мостки на свайках. «Здешним татарам, – как писал Адам Олеарий[137], – которые частью ногайские, частью крымские, не дозволяется жить в самом городе, а вне города на известных местах, которые они могут обносить только плетнями»[138]. Это поселение дошло до сегодняшнего времени под названием «Татарский базар» с расселением татарского населения по ближайшим улицам.

От восточной стены Белого города начинались валы и стены Земляного города, где жили солдаты, ремесленники, работные и посадские люди. В юго-восточной части располагалась армянская слобода, жителями которой были отнюдь не только армяне, но и грузины, греки и другие иноземцы-христиане.

Заселение Астрахани шло быстро: отдаленность края, потребность в рабочей силе привлекли массы русских переселенцев, образовавших вокруг города слободы: Сианову, Безродную, Теребиловку, Солдатскую, Ямгурчееву и др. Новый город возник как боевой форпост на дальней окраине Русского государства, жильцы которого были служивые люди: стрельцы, казаки. Все, что сооружалось в первые десятилетия, так или иначе подчинялось задаче несения дозора. «Неселитьбенной» – парковой, садовой, сенокосной территории тогда не существовало: не до того было. Не было вокруг нового города и деревень. Понятие «деревня» на территории Астраханской губернии практически не вошло в старые географические указатели. Это отражало экономическую ситуацию Нижнего Поволжья. Ведь слово «деревня» состоит из понятий «дерево» (а строительных лесов в низовье Волги не было) и «дрыти», то есть «усиленно нарушать земную твердь»[139] плугом или сохой. Почвы же в Астраханском крае не пахотные, хороши лишь под бахчевые культуры и садоводство. Лес сюда сплавлялся плотами, хлеб доставлялся судами из центральных и средневолжских территорий.

Местное население (татары, ногайцы) «зерен не сеют и вовсе не употребляют хлеба; смеются зато над христианами. Едят много мяса, пьют кумыс»[140].

В 1564 году сложилась тревожная обстановка, вызванная подготовкой турецким султаном вооруженного похода против Астрахани. Ногаи поддерживали султана, жалуясь на русского воеводу, что не разрешает им идти через Астрахань на поклон гробу Магомета, да и бродячие шайки казаков грабят мусульманские кишеня[141]. Крымский хан отговорил султана от похода, но такое «сердоболие» объяснялось собственными интересами хана, власть которого в случае успеха турков сильно уменьшилась бы. Желая подчинить Астрахань себе, крымский хан, используя трудности Ливонской войны, в каждой посылке требовал от Москвы уступить ему Астрахань. Пришлось прибегать к испытанному средству – посылать хану дорогие подарки, ибо «татарин того любит, кто ему больше дает, тот ему и друг»[142]. На вопрос же об Астрахани русский царь ответа не давал, и Девлет-Гирей вторгся в русские земли, дошел до Рязани, щедро вознаграждая себя грабежом.

Обстановка на Нижней Волге была тревожной, и Москва принимала меры для улучшения условий по безопасности русского населения края. В 1568 году был прислан «святой монах (игумен Кирилл), чтобы учил добру и в крещеную веру загонял, как разум достанет»[143]. По царскому повелению он приступил к постройке монастыря, который должен был служить удовлетворению религиозных нужд края. Сам Иван IV был сторонником свободного вероисповедания своих новых подданных и неоднократно указывал воеводам «не понуждать их к крещению»[144], тем не менее успехи просветительной христианской проповеди были его серьезной заботой.