Астраханский регион как модель мультикультурного общества (стр. 8 )

Жизнь заставляла наиболее предприимчивых купцов изучать специальную литературу, ездить за границу для обучения, знакомиться с техническими новинками. Выросло уважение к образованию. Многое на этом поприще сделали братья Нобель. Наибольший вклад в российское производство сделал Людвиг Нобель. Он в детстве переехал в Петербург, получил там техническое образование, свободно владел русским, английским, французским, немецким, шведским языками. В 1874 году Людвиг в товариществе со своими братьями принял участие в только что возникшем русском нефтяном деле. Нобелями было предложено множество технических изобретений: первые в мире нефтеналивные суда и баржи, первый в России нефтепровод, система непрерывной перегонки нефти, первые форсунки, газовые и нефтяные двигатели, электродвигатели, первые опыты бурения компрессорным методом. Огромным достижением Нобелей было создание мощного нефтеналивного флота.

Российские Нобели были первыми не только в техническом прогрессе, но и в решении социальных вопросов: на берегу Волги был построен образцовый поселок для инженерно-технического персонала со столовой, игровыми площадками, библиотекой, школой для детей. Велось массовое жилое строительство. Существовала система здравоохранения: больницы, дома отдыха и санатории (в Бердянске, Евпатории и Симферополе), где рабочим бесплатно предоставлялись жилье и лечение, а за питание брались символические суммы.

Руководители Нобелевских предприятий понимали значение науки и потому способствовали развитию знаний среди молодежи, повышению квалификации рабочих. На просветительские цели тратились огромные средства. В Астрахани была построена школа «Товарищество братьев Нобель», организовывались курсы для рабочих, на что ежегодно отчислялись немалые средства. В школах содержался постоянный штат преподавателей. Нобели тщательно готовили рабочие кадры, зная, что и отдача будет высокой.

В 1899 году в газете «Астраханский листок» была опубликована заметка под названием «Крупное пожертвование», где рассказывалось о том, что тайный советник Михаил Николаевич Ахматов все свое состояние в сумме около 200 тыс. рублей завещал по частям в пользу Казанского университета, где сам учился, в пользу Академии наук и на устройство в принадлежащем ему селе Началово школы, больницы и судосберегательной кассы для крестьян[179].

В 1909 году на средства Ахматова в селе Началово была открыта школа садоводства и огородничества (единственная в губернии). Ее стали называть Ахматовской. Позднее преемником этой школы стал сельскохозяйственный техникум. И больница, построенная по завещанию, тоже получила наименование Ахматовской.

Состоятельные люди города думали о благополучии города, в котором живут. Это были люди разных национальностей, но вершили они одно доброе дело. И сегодня многие общественные учреждения, школы, больницы помещаются в зданиях, построенных на средства местных купцов-благотворителей. Поражает и величие богатой архитектуры церквей, в строительстве которых немалую роль играли астраханские купцы.

В сентябре 1890 года в предместьях Астрахани на Калмыцком Базаре был сооружен новый храм стараниями по проекту астраханского архитектора . Этот храм астраханская епархия называла «центральным миссионерским светочем на всю калмыцкую и киргизскую степи»[180]. В поселке бок о бок жили русские с калмыками и для многих кочевников, не умевших читать и писать, храмовые иконы показывали суть новой религии, важнейшие этапы истории христианства.

В 1902 году купцы и зафрахтовали небольшой, но комфортабельный пароход, на котором протоирей Иоанн Кронштадский приехал для освещения храма Св. князя Владимира, да и на само строительство храма Губиными были внесены большие пожертвования.

Астрахань – край самобытной культуры. Многие видные ученые, музыканты, писатели занимались собиранием местного фольклора. Большой вклад в развитие музыкальной культуры внес , основавший «Азиатский музыкальный журнал», где помещались армянские, персидские, индийские, горские, чеченские, грузинские, татарские, калмыцкие, казахские, бухарские, черкесские, казацкие, лезгинские, туркменские песни и пляски, положенные как для фортепиано, так и для полной музыки.

Не случаен был интерес Добровольского к музыкальной культуре нерусского населения, проживающего в Астраханском крае. Богата эта культура у астраханских татар; калмыцкий князь Тюмень располагал собственным симфоническим оркестром. Самобытна музыка астраханских армян и других народов.

Собиранием народных музыкальных произведений русских, калмыков, казахов, татар, армян Астраханского края занимался и М. Балакирев – один из основателей «Могучей кучки». Астраханскую губернию он посетил три раза. Именно здесь у него зародилась идея о создании Новой русской музыкальной школы, использующей народную традицию в российской музыке.

Астраханский край связан с творчеством талантливого и самобытного народного композитора домбриста Курмангазы Сагырбаева и казахского музыканта Сейтека Уразалиева.

В 1900 году на базе музыкальных классов было создано музыкальное училище, где обучались не только русские, но и представители многих национальностей, проживающих в Астраханском крае.

В феврале 1909 года были открыты художественные и рисовально-технические классы, которые размещались в залах художественного кружка в доме Яковлева на Белгородской улице, а затем переместились в дом Мургузова. Одну комнату из своих помещений предложил для классов председатель кружка . Купцами Сапожниковыми и П. Догадиным стала закладываться картинная галерея.

Многое делалось для культурного развития национальных меньшинств, особенно татар и казахов. В 1898 году на Калмыцком базаре в Астрахани открылась миссионерская школа для калмыцких детей, снабжавшая губернию кадрами для просветительской работы в среде калмыцкого народа. Был предпринят Православной Церковью , специально изучившего калмыцкий язык, совместно с ученым-калмыком М. Бадмаевым перевод книги Священного Писания. Активно велась борьба с религиозным расколом. Бурную просветительскую деятельность развили в городе и католики, открыв славяно-греко-латинскую школу при соборе. Распространены были школы для католиков, лютеран, мусульман.

Долгое время просветительские функции выполняло астраханское литературное общество, объединившее всю местную интеллигенцию и учащуюся молодежь. А в 80-х годах ХIХ века в Астрахани стали проводить Народные чтения, целью которых являлось просвещение, наибольшее привлечение людей всех возрастов, конфессий и профессий.

В истории Астраханской области есть немало страниц, на которых запечатлены факты взаимодействия людей разных национальностей. Имеются многочисленные примеры, когда астраханские купцы жертвовали значительные капиталы и продовольственные запасы с целью защиты города от наводнений, других стихийных бедствий, для спасения жизни горожан. Во время эпидемий чумы, холеры, голода они раздавали нуждающимся хлеб, прощали долги, выплачивали пенсии, устраивали крестины, давали деньги на свадьбу и т. д.

В 1894 году гласный С. М. Лионозов отстоял Варвациевский канал, который хотели засыпать по причине обмеления. Он решил углубить не только канал, но и реку Кутум и Адмиралтейский затон, оградить валом Песчаную косу, заливаемую во время половодья. Кроме этого он завещал устроить дом трудолюбия, ночлежный дом для женщин и детей, содержать 4 кровати в глазной больнице, а также учредить и каждые 2 года вручать премию за лучший проект благоустройства, развития торговли и промышленности города Астрахани. В настоящее время в его доме располагается рыбный техникум

В 1903 году на заседании городской Думы в Астрахани было решено поместить в зале заседаний портреты братьев Губиных, учитывая чрезвычайные заслуги перед городом. Мало нашлось бы благотворителей, равных им по размаху и щедрости. На средства Главы купеческого клана были построены Елизаветинский сиротский дом, школа глухонемых, Михайло-Архангельский приют для престарелых женщин, богадельня, церковь при Мариинской гимназии. Огромные пожертвования он сделал на сооружение церкви во имя Покрова пресвятой Богородицы и храма Святого князя Владимира.

Чтобы почтить братьев Губиных портретами, Дума спросила у них самих на это разрешение и получила отказ: «Никакого почета нам не надо. От него душе унижение и доброму делу урон»[181]. Хорошо бы эти слова вспоминали современные спонсоры всякий раз, когда выставляют свои дела напоказ.

В нашем городе за последние годы возрождаются многие памятники архитектуры, храмы, мечети. Иногда они разрушены настолько, что практически приходится строить заново. Однако показателем культуры города является отношение к его истории. Наше время отличается возросшим интересом к культурному наследию. И остается только надеяться, что возможен на нашей земле еще один взлет не спонсорства, а меценатства, помогающего хранить и преумножать культурные традиции.

§2.3. Народы Астраханского края: специфика развития

Население Нижнего Поволжья представляло собой пеструю картину, определяющим содержанием которой являлась полиэтничность. Культура Астраханского края складывалась из целого ряда самобытных национальных культур: русской, близкими по характеру тюркскими культурами (татарской и ногайской), калмыцкой и, в некоторой степени, восточными культурами (персидской, индийской, армянской). Истоки поликультурности следует искать еще в Хазарском каганате.

Так или иначе, на Нижнем Поволжье постоянно происходил (и происходит по сей день) процесс смешения различных народов, приводя к формированию особой, самобытной культуры, характерной только для Астраханского края.

Калмыки. Ойраты (под именем калмыков) были известны русским уже во второй половине XVI в. Самое раннее упоминание о калмыках (калмак, калмок, колмак, калимак, халимак, хальмг) встречается в Стогановской летописи, излагающей указ Ивана IV от 01.01.01 года, на имя Строгановых, которым повелевалось: «А когда станут в те крепости приходить к Якову и Григорию торговые люди бухарцы, и калмыки, и казанские орды, и иных земель с какими товары, и у них торговати повольно беспошлинно»[182].

Достаточно часто слово «калмысы» переводят как «оставшиеся»[183]. Так, (1771), полагал, что «элеты именно та ветвь монгольского народа, которая известна в Западной Азии и Европе под именем калмыков; оставшиеся на родине элеты получили от своих соседей татар прозвище «калимак», то есть оставшиеся позади»[184]. Есть и иное объяснение, согласно которому татары и монголы имели общую религию. Когда монголы приняли буддизм, их стали называть отступниками – калмыками. Те монголы, которые не приняли буддизм, не назывались калмыками.

Французский монголовед Абель Ремюза (Abel R'emusat, 1820) пришел к выводу, что, напротив, калмыками называются те монголы, которые ушли вперед, а не оставшиеся позади.

указывал, что название «калмыки» произошло от татарского слова «калмык» – отделившийся, отставший: этим именем называют западную ветвь монголов, местообитание которой отчасти в пределах Российской империи, в Калмыцкой степи, между Волгой и Доном, на Алтае и т. д.[185]

В современных преданиях ферганского населения калмыки нередко рассматриваются как коренное, наиболее древнее население Ферганы. Правда, при этом их нередко путают с «мугами» (кал-муг), древним немусульманским населением Средней Азии. считает, что слово «калмык» появилось в связи с распространением религии ислама среди народов Восточного Туркестана, потому что ойрат-монголы не приняли ислам, остались шаманистами или буддистами[186].

Таким образом, в настоящее время существует две наиболее вероятные версии происхождения этнонима «калмык»: первая, означающая «остатки» (вероятно монголов), и вторая, означающая «не принявшие ислам», что не исключает первой версии (остатки, не принявшие ислам). Обе версии основываются на тюркском происхождении этнонима. Калмык – это собственное имя, данное западным монголам от туркистанцев. В монгольском языке такого слова нет, и монголами оно не употребляется. По поводу распространения этого этнонима утверждает, что «калмык» – татарское слово и произносится на этом языке «калмак». Но данное слово употребляется только теми татарами, которые живут от Волги до Оби, тогда как «качинские, сагайские и прочие татары Красноярского и Кузнецкого уездов называют калмыков уйрятами»[187], то есть ойратами.

Это подтверждается и русскими архивными документами. Начиная со второй половины XVI века, ойраты, перекочевавшие на европейскую территорию, неизменно называются калмыками, а те ойраты, которые остались в Джунгарии, именуются «зюнгары». А потому в русских исторических документах утвердилось название ойратов как калмыков. Произошло это, по всей видимости, потому что до ойратов русские контактировали с тюркоязычными соседями ойратов, у которых бытовал такой этноним. Первые сведения об ойратах стали поступать в Россию задолго до установления официальных контактов русских с обитателями Западной Монголии. Источником этих сведений могли быть как «кучумляне», так ногайцы и казахи, политические и экономические связи с которыми у России установились раньше. Кроме того, ойратов называли калмыками и жители Средней Азии, у которых этот этноним бытовал в форме «калмок»[188].

Что касается периода, когда этот этноним стал самоназванием самой западной группы ойратов, можно сказать, что это, по всей видимости, середина XVIII века, причем первыми, кто «осознал» себя калмыками, были торгоуты, составлявшие основную массу населения Калмыцкого ханства (1630–1771). Об этом свидетельствовал секретарь Калмыцких дел при Коллегии иностранных дел, действительный статский советник (1761): «Примечания достойно, что хошоуты и зенгорцы сами себя и торгоутов калмыками и доныне не называют, а называют, как выше означено, ойрот. Торгоуты же как себя, так и хошоутов и зенгорцев калмыками хотя и называют, но сами свидетельствуют, что сие название не свойственно их языку, а думают, что их так назвали россияне, но в самом деле видно, что сие слово «калмык» произошло из языка татарского, ибо татары называют их калмак, что значит «отсталые» или «отстальцы»[189].

Несмотря на различия, все версии все-таки основываются на тюркском происхождении этнонима.

Западная ветвь монгольского народа распалась на 3 племенные группы:

1)  чжахары и хакасы;

2)  буряты;

3)  ойраты.

Последние в свою очередь распадаются на 4 племени, образуя 4 народности: Джунгар (Зюнгар или Чорос); Хошоут (или Борцзигит); Дурбот (Дербет) и Торгоут. Часть Торгоутов во второй половине ХVII века проникла за Яик и заняла кочевья между реками Уралом и Волгой. К ним в начале следующего века прикочевали из Азии в разное время части оставшихся племен, поэтому на Волге 4 ойратских племени оказались в полном составе.

Калмыки – единственные представители монгольского племени и ламаистского вероисповедания среди разнородного населения европейского материка в современную эпоху. Здесь они появились еще в конце ХII века и с тех пор были в беспрерывном соприкосновении с оседлыми народами различных этносов (славяне, татары, армяне, персы и др.), различных вероисповеданий. Интерес представляет тот факт, что «такое соседство только скользнуло по поверхности этнографического типа калмыков, но не изменило и даже не ослабило этнологических оригинальностей этого народа»[190]. Как считает автор, подтверждение этому можно найти в фольклорном искусстве (былинах, сказаниях) как у русских, так и у калмыков.

В начале ХVII века ойраты находились в союзе под главенством Хаара-хулы. Несмотря на громадные пространства, разделяющие кочевья, ойраты находились между собой в тесных родственных и политических связях, и ни один из них «не думал отделяться от союза, равно как не думал и Хо-урлюк, перекочевывая в пределы России»[191].

Перекочевка совершалась довольно медленно, но не представляла ничего необычного, и у монголо-калмыцких историков сохранились лишь краткие заметки, что свидетельствует об обыденности данного события. Вряд ли перекочевка была выдающимся событием, на которое стоило бы обратить внимание. Эти историки замечают, что хан Хо-урлюк откочевал к северу, «к народам чуждого происхождения, которых и завоевал»[192].

Занимая обширные кочевья, калмыки сталкивались с проживающими там народами. Столкнулись они и с окраинным населением России. Но вопреки версии, что калмыки спасались от преследования и искали у русских защиту, факты свидетельствуют об обратном: калмыки вступили в русские пределы отнюдь не угнетенными и бегством ни от кого не спасались. Напротив, они были убеждены в своей силе и готовы постоять за свою независимость. Это подтверждает случай в 1623 году с воеводой Тобольска, когда последний, желая привлечь на свою сторону калмыков в верховьях Тобола, послал в их улусы боярского сына для переговоров. Калмыки восстали и едва не перебили все посольство. Боярский сын остался жив только благодаря заступничеству одного из калмыцких тайш[193].

Продвигаясь вперед, калмыки сначала высылали «разведчиков» для осмотра земель и ознакомления с их населением. Интересен их отзыв о русском населении по берегам Волги, который был дан разведчиками Хо-урлюка: «Там живет народ, у которого скот составляют свиньи, который строит свои дома из земли, у которого женщины ходят без штанов, который не утомляется от продолжительной езды и не стыдится, когда говорит ложь. Не стыдится он говорить ложь оттого, что имеет синие глаза; а не утомляется от езды, потому что ездит на телегах»[194]. Таковы были первые наблюдения, а само исследование Южного Поволжья продолжалось 12 лет.

За это время их Главный юрт находился за Уралом, и только изредка калмыки предпринимали разбойничьи движения к Поволжью. В одно из таких движений сам Хо-урлюк напал на Астрахань, но был убит под ее стенами. После его смерти в 1646 году некоторые из мелких калмыцких князьков, опасаясь давления России, а может быть и желая поживиться кое-какими дарами, отправили свои посольства к астраханским воеводам, прося у них протекции России. Действительный верховный правитель калмыков Шукур-дайчин в то время пребывал в Тибете и не знал, что творится за его спиной. Но русские чиновники не потрудились проверить, с кем они заключают союз и кому обещают «милостивое призрение»[195]. Дайчин же, вернувшись их Тибета, первым делом напал на русские земли. Грабежи были так сильны, что, несмотря на союз, русские выслали против него большое войско. Только тогда Шукур-дайчин направил послов в Москву, результатом чего была первая шертная запись, взятая с калмыков, где они клялись, что будут верными подданными русского царя Алексея Михайловича[196].

Однако отношения с местной русской администрацией с самого начала установились довольно сложные. Не ладили калмыки и с местным татарским населением, стремясь изгнать тех с обжитых мест. Татары были вынуждены покинуть многие места своих прежних поселений и расположиться поближе к русским гарнизонам. Но у последних обычно недоставало сил для того, чтобы защитить самих себя, поэтому татарам часто приходилось договариваться с калмыцкими князьями самостоятельно. Таким же образом поступали и казаки. Что касается поволжских русских поселений, то их положение вообще было незавидным, поскольку в отличие от татар и казаков они не имели собственных военных подразделений на случай внезапного набега калмыков. Надеяться же на столичных воевод особенно не приходилось.

Калмыцкие вожди не отличались особым постоянством и не слишком ценили свои обещания и договоры с русским начальством. Призывая калмыков к тому или иному делу, русские всегда надеялись на их помощь, но убеждались в том, что калмыки, явившись по призыву, никогда не имели в виду пользу для русских. От Царицына до Астрахани не было проезда от калмыков даже многочисленным торговым компаниям, отправлявшимся водным путем.

Однако и представители русских властей не проявляли ни надежности, ни последовательности в своих действиях. Общая установка русского правительства по отношению к кочевникам, как было указано выше, – поощрение их оседания на землю. В «Наказе астраханским воеводам» прямо говорилось: «несмотря на недоверие, внушаемое благоразумной осторожностью, оказывать инородцам неизменную ласку и привет, честь и бережение; избегать всего, что могло бы их ожесточить. Привязывать к себе обещаниями и раздачей жалования, кому следует, чтобы служили Великому государю без всякой хитрости»[197]. , понимая сложность обстановки, неоднократно указывал «не понуждать новых подданных к крещению»[198], хотя тем, кто принимал православное крещение, оказывались значительные пожалования.

Астраханским воеводам запрещено было принимать беглых от калмыков иноземцев (индийцев, арапов, туркменов и пр.) даже если бы они пожелали принять крещение для того, чтобы не учинять ссоры. Но выходцев от калмыков из христиан (грузинцев, волохов, сербов, мутьян и пр.) не выдавать обратно калмыкам «несмотря ни на какую докуку»[199] со стороны калмыков.

Самый хитрый, расчетливый, умный хан Аюка распространил свою власть на все калмыцкие рода и постоянно возбуждал меж ними конфликты. При его правлении калмыки и подвластные им татары нападали на русские поселения, грабили, брали в плен и разоряли учуги. Слава Аюки распространилась очень далеко, уже в конце ХVII века Далай-лама прислал ему ханский титул и печать. Петр I полагал, что дерзость калмыков обусловливается не общими чертами их характера, а тем случайным обстоятельством, что калмыки в данный момент имели у себя храброго, но хитрого вождя в лице Аюки.

Будучи в Астрахани, царь лично посетил Аюку и взял с него новую шертную запись о послушании, дав поручение охранять русские границы[200]. На некоторое время калмыки оставили в покое русские владения, но Аюка перенес военные действия за Урал и воевал сначала с киргиз-кайсаками, потом покорил туркменов, живших на Мангышлаке по берегам Каспийского моря, воевал с дагестанцами, кумыками, кабардинцами и кубанцами. Причем о своих действиях хан и не собирался ставить русских в известность, хотя обязан был это сделать по договору.

Сам же Аюка поставил условие, что если калмыки захотят воевать с бухарцами, каракалпаками или хасаками, русские будут обязаны дать ему пушки и выдать нужное количество пороха и свинца. Кроме того, без согласия хана русские не должны крестить перебежавших к ним калмыков. Поселение для окрещенных калмыков, основанное русскими в 1701 году, Аюка приказал разрушить, а окрещенных калмыков вернуть в улусы.

Калмыки не чувствовали свою связь с Россией, напротив, в 1714 году китайским послам Аюка говорил: «Хотя я и живу вдали от вашего государства, но вы видите по моим шапкам и платью, что я почти ничем не разнюсь от вас. Примените же нас к русским и смотрите, как велика разница между нами и ими и по платью, и по шапкам, и по языку, и по всему образу жизни»[201]. Именно образ жизни и язык был исходным камнем преткновения между русскими и калмыками. Последние всегда готовы были променять русских на любого кочевника: вероломство и грабежи со стороны кочевых соседей не только не раздражали калмыков, но и порождали между ними еще большую связь.

Переписка Аюки с астраханскими воеводами велась в стиле приказов, и каждая бумага носила имя «указа». Так продолжалось до вступления на должность астраханского губернатора , который впервые вернул Аюке его «указ» и пресек старую повелительную форму.

После смерти Аюки начались распри за престол. Ранее, будучи в калмыцких степях, царь Петр сам назначил будущего хана, но это послужило источником новых осложнений в отношениях с Россией, готовилось восстание. Волынский лично должен был выехать в степь к калмыцким князьям и пойти на разного рода уступки, чтобы добиться, пусть и неполного, но все же исполнения предначертаний Петра. В 1724 году с калмыков была взята новая шертная запись, которая признается первой присягой, данной калмыками России, так как она была написана на калмыцком языке и совершена по всем правилам калмыцких и буддийских постановлений о клятвенных обещаниях.

Русскому правительству постоянно приходилось вмешиваться в конфликты калмыцких князей и мирить их. Не раз калмыки поднимали мятежи и покушались на жизнь астраханских губернаторов. Исследуя причины постоянных волнений в Калмыцкой Орде, русское правительство считало исходной причиной этого ханскую власть, а значит, чтобы уничтожить волнения, необходимо было изменить образ правления у калмыков.

Все дела ведались ханом и ханским зарго[202] из 8-ми членов, назначаемых ханом. Предложено было изменить состав зарго, назвав его народным. В него должны были входить зайсанги всех улусов, а их утверждение – народный выбор и согласие русского правительства. Мнение хана перестало быть решающим, он не мог отклонять постановления зарго и решать их по-своему. Если голоса зарго делились поровну, то решающим оказывалось мнение русского правительства.

Все это время калмыки не теряли своей связи с Джунгарией, закрепляя брачными союзами союз политический. В Тибет направлялись щедрые пожертвования, а через посланцев привозились оттуда предметы религиозного культа, книги, лекарства и пр. Ждали калмыки «избавления от холопства России»[203] со стороны Китая, который действительно был не прочь взять под свою опеку Джунгарию и перевести калмыков с Волги на их старые кочевья. В 1771 году часть калмыков (по некоторым источникам до 800 тыс. человек[204]), подстрекаемых ханской властью, перешли в пределы Китая. У тех калмыков, которые остались на берегу Волги, ханская власть была окончательно уничтожена, а в Астрахани была устроена калмыцкая канцелярия и экспедиция калмыцких дел при губернаторе. В самих степях управление вверялось родовым начальникам калмыков.

Слухи о невзгодах, которые потерпело большинство из бежавших сородичей, заставили оставшихся дорожить своим положением. Численность их сильно уменьшилась и не превышала 5000 кибиток. Опасаясь вторичного побега, русское правительство определило им для кочевья места на правом, нагорном берегу Волги, и только в случае крайней необходимости дозволяло местному астраханскому начальству переводить их на луговую сторону, но не иначе, как разделяя народ на две половины так, чтобы одна часть переходила на луговую сторону, а другая оставалась на нагорной.

Русским правительством были учреждены особые должности дворян в пограничных городах и при нойонах для разбора жалоб и наблюдения за действиями самих нойонов.

Калмыки астраханской губернии были разделены на 7 улусов[205]. Земля для кочевий выделялась на правах общего пользования. Калмыки освобождались от рекрутской повинности и сбора на земские повинности. В пользу государства они платили подать с каждой кибитки, а также по 57 копеек с каждой кибитки в пользу родового зайсанга. Основными повинностями у калмыков были:

·  поставка подвод и кибиток во время кочевки для помещения улусных управлений, казачьих команд, школ;

·  доставка топлива для домов, занимаемых улусным управлением и чиновниками;

·  назначение конных рассыльных и разъездных для сохранения в степи порядка.

Указом Екатерины II от 1771 года было навсегда уничтожено звание калмыцкого хана. Каждый калмыцкий владелец был поставлен в совершенную независимость от другого. На долю владельца было определено хозяйственное управление улусом и разбор частных дел. Судебная же власть сосредоточивалась в зарго, но все решения контролировались русскими властями. В 1786 году Астраханский губернатор счел возможным вообще закрыть зарго, а дела о калмыках передать в уездные суды по принадлежности улусов. Правда, при вступлении на престол императора Павла Чучэю Тундутову вновь было пожаловано достоинство наместника калмыцкого ханства, возвращено зарго, а калмыки отданы в полное подчинение своим родовым правителям. Тундутов даже учредил в честь императора Павла хурул и обязался поддерживать его до конца своей жизни. На содержание этого монастыря он отчислил часть своих родовых калмыков и обратил их в крепостных этого хурула.

Кочевки калмыков были разбросаны на огромном пространстве и постоянно изменялись, поэтому наблюдался интересный феномен – невозможность единения и изоляции богатого сословия. Его единили с чернью и совместные праздники, и семейные события, торжества и церемонии. Такому сближению помогали и взаимные браки сословий, за исключением участия в этом гелюнгов. Чаще зайсанги женились на простых калмычках, но своих дочерей в среду простонародья не отдавали.

Различия во многом сглаживала степная обстановка. Одинаковая степень развития, однородность обстановки, тождественность занятий сближали в повседневной жизни господ с их рабами. Сближение происходило и благодаря зарождению сильного и независимого класса калмыцкой имущественной аристократии. Экономическое богатство стало силой, перед которой исчезали преимущества по рождению.

К середине ХVIII века была принята мера по изоляции крещеных калмыков от их сородичей. Крепость, построенная для крещеных калмыков на реке Волге, в урочище Кунья Воложка, была наименована Ставрополем. В 1744 году Оренбургским губернатором были предложены правила для управления Ставропольской крепостью и поселенными в ней калмыками. Он предложил назначить калмыков для отбывания служебных обязанностей вместе с казаками на Оренбургской линии; в школе обучать калмыков только русскому языку; перевести молитвы на калмыцкий язык; учредить собственный калмыцкий суд под председательством коменданта крепости. Этими мерами было положено начало слиянию калмыков с оренбургскими казаками и формированию из них в 1756 году особого Ставропольского калмыцкого войска. Крещеные калмыки имели право по желанию переселяться в Оренбург, но таких желающих оказалось немного. Впоследствии крепость Ставрополь с образовавшимися вокруг нее поселками была переименована в уездный город, а земли, отведенные калмыкам, взяты в казенное ведомство Самарской губернии.

Мероприятия по отделению крещеных калмыков от сородичей не вызывали сочувствия среди самих калмыков. Переселяться из степи калмыки не хотели, велико было их «нежелание браться за правильное хозяйство»[206] на месте нового водворения, поэтому меры правительства по переселению проходили с большим трудом. Против переселения выступали калмыцкие ханы, нойоны и духовенство. Многие калмыки убегали обратно в степь, и астраханским губернаторам тогда вменялось в обязанность «увещевать» беглых и возвращать их обратно

Миссию увещевания выполнял и Тайный Советник , будучи астраханским губернатором. В 1742 году ему была прислана грамота на русском и калмыцком языках для возвращения крещеных калмыков в Ставрополь. В ней говорилось о том, что если калмыки придут в Астрахань, то надлежит их «ловить и содержать, покуда они не вызовут своих семейств, и потом за караулом отсылать в Ставрополь»[207]. Однако побеги не прекращались, несмотря на усилившиеся наказания.

Астраханский губернатор Бекетов ходатайствовал перед правительством о предоставлении калмыкам права жить, где пожелают, на что Екатерина II ответила, что «дозволить можно, но публиковать не должно»[208]. Но высылка калмыков в Ставрополь была приостановлена. В 1776 году были собраны все крещеные калмыки, и с них взяли подписки о том, кто и где желает жить и приписаться (в цеховые, казаки или в услужение). Впредь со всех крещеных калмыков отбирали такие подписки.

Хозяйственная жизнь калмыков. Основным богатством у калмыков был скот. Основное занятие – скотоводство. Тот, у кого погибло стадо, превращался в «байгуша», то есть «убогого». Эти «убогие» снискивали себе пропитание, нанимаясь с дозволения владельца на работы, главным образом, в рыболовные ватаги по р. Волге. Середину между «байгушами» и скотоводами занимали калмыки «сидячие», скотоводство которых было так невелико, что они не нуждались в больших перекочевках и потому «отставали» в кочевых путях. Пропитание «байгушей» и предоставление им, а равно и «сидячим» калмыкам, средств и возможности снова войти в состав родов – все это составляло одну из характерных общественных повинностей родовых союзов.

Калмыцкое хозяйство вели исключительно женщины, мужчины находились в степи со скотом. Степное хозяйство калмыков в смысле содержания и размножения стад велось крайне рутинно, без всяких улучшений. Единственную заботу всегда составляла охрана стад от расхищения; по этому вопросу у калмыков было выработано множество правовых норм. Для удостоверения принадлежности скота известному хозяину употреблялись особые знаки – тамги. Это не спасало калмыков ни от единичных случаев воровства, ни от «отгона» целых табунов организованными шайками хищников. Торговля всегда ограничивалась одним лишь сбытом скота заезжим купцам; никогда не бывало примера, чтобы кто-либо из калмыков занимался, как купец, постоянной торговлей. Для торговли в кочевья калмыков приезжали «коробейники» из русских, армян и хивинцев. Ближайшее знакомство с бытом калмыков открыло российскому правительству, что неограниченный произвол владетельных классов был основною причиною всех смут, нестроений и бедствий калмыцкой жизни. Для водворения порядка и спокойствия среди калмыков в 1827 году был откомандирован в Астрахань сенатор Энгель. Результатом его ревизии явилось Положение об управлении калмыцким народом. Этим положением было признано старое деление калмыков на улусы, но для каждого из них были установлены территориальные границы, а для общего пользования была оставлена только одна небольшая полоса на юге степи, известная под именем «черновой земли». Для управления улусами были оставлены их родовые правители – нойоны; но те улусы, в которых нойонский род прекратился, переходили в казну и заведовались особыми правителями, назначаемыми на срок по воле русского начальства. Власть нойонов была сильно ограничена: им воспрещалось дробить улусы между своими сыновьями, они лишались прежнего владения калмыков на основаниях крепостного права и не могли ни продавать, ни закладывать, ни дарить своих податных людей; прежде неограниченные, их поборы были исчислены теперь в 7 рублей 14 копеек с каждой кибитки. Звание зайсангов как аймачных правителей положением 1834 года было признано также наследственным и должно было переходить к старшему в роду; остальные родовичи, хотя и носили звание зайсангов, но не имели никакого отношения к делу управления. Таким образом возник новый класс людей – «безаймачных» зайсангов, которым присвоялись права личных почетных граждан империи.

Сборы с народа в пользу аймачных зайсангов были ограничены: 57 копеек с каждой податной кибитки как в казенных, так и во владельческих улусах. Нойонам и зайсангам предоставлялось исключительно заботиться о хозяйственном состоянии улусов, судебная же часть всецело переходила в суд «зарго». Особенность этого суда, по положению 1834 года, состояла в том, что здесь, помимо депутатов от народа, заседали русские чиновники; проступки калмыков повелевалось судить на основании их древних законоположений, в случае же недостатка и неполноты их рекомендовалось применять к делу законы империи. Управление вверялось в каждом улусе особым чиновникам – улусным попечителям с одним или несколькими помощниками. Калмыки, кочующие в приморье, составили особое, так называемое мочажное, ведомство. Торгующие под Астраханью скотом были поставлены под надзор смотрителя Калмыцкого базара. В 1838 году управление калмыками перешло в ведение министерства государственного имущества, было выработано новое положение об управлении калмыцким народом, утвержденное в 1847 году. Главной задачей становится сближение калмыков с общегосударственным населением империи, а для этого прежде всего необходимо было приучить калмыков к оседлости. С этою целью в министерстве с первого же года начата была разработка вопроса о заселении дорог, пролегающих через Калмыцкую степь, чтобы показать калмыкам живой пример оседлой жизни. Высочайшим повелением 1846 года в кочевьях калмыков определено было основать 44 станицы, каждую в 50 дворов русских крестьян и в 50 дворов калмыков, с отводом поселенцам земли по 30 десятин на душу; за поселенцами-калмыками, кроме того, сохранялось право на участие в пастьбе скота на общих землях; наконец, каждому калмыку выдавалось еще при поселении по 15 рублей. Несмотря на такие льготы, калмыки ни на одном из отведенных им участков не поселились, и выстроенные для них дома остались не занятыми: только русские крестьяне быстро заняли лучшие из отведенных мест, и таким образом среди калмыков появилось значительное число русских поселений.