Ученые-креационисты отвечают своим критикам (стр. 12 )

«Мы сами — позвоночные, поэтому нас больше всего интересуют рыбы, амфибии, рептилии и млекопитающие. В данном случае результаты раскопок в некотором роде обманчивы, потому что позвоночные соответствуют чаяниям Дарвина гораздо лучше, чем любая другая группа: "рыбы" разных видов предшествуют древнейшим позвоночным, вышедшим на сушу, — "амфибиям", которые все равно вынуждены были возвращаться в воду для размножения (как делают сегодня лягушки и саламандры)».

 Это все, что Элдредж говорит о происхождении рыб, — то есть ничего.

 Элдредж указывает на то, что, по его мнению, является в окаменелостях важным свидетельством в пользу теории эволюции, — на переход от простых форм к более сложным; прокариотовые одноклеточные организмы (сине-зеленые водоросли и бактерии) уступают место одноклеточным эукариотам (все организмы с ядром, одноклеточные в том числе), потом — сложным, многоклеточным организмам (эдиакаранские и кембрийские беспозвоночные), и наконец — рыбам и другим позвоночным. Он или игнорирует или пытается свести до минимума по-настоящему значительную характеристику останков — наличие огромных, бесспорных пробелов между одноклеточными организмами и сложными беспозвоночными, а также между сложными беспозвоночными и рыбами. Эти огромные, ничем не заполненные пробелы не просто «вызов интеллекту» — они фатальны для теории эволюции. Ни беспозвоночные, ни рыбы (предположительно, первые позвоночные) не имеют предков, а все прочие позвоночные, включая человека, предположительно являются прямыми потомками сначала какого-то беспозвоночного, а потом — какой-то рыбы. Они не имеют предков, значит, и у нас нет предков, а эволюция — эффектная фальшивка, признают это эволюционисты или нет. Как уже указано в главе 5, этот факт делает бесцельными дальнейшее обсуждение результатов раскопок.

 На с. 80 .Элдредж пишет:

«...научный креационизм — вообще не наука, а учеными-креационистами не сделано ни одного интеллектуально ценного и научно доказуемого заявления о мире природы».

 Одно из заявлений креационистов о мире природы таково: и в останках, и среди живых организмов пробелы между качественно разными типами живых организмов — как растений, так и животных — систематичны и почти всегда велики. Примерно за сто тридцать лет, прошедших со времен написания Дарвином «Происхождения видов», это заявление подтверждалось тысячи раз, так как палеонтологи усердно ищут «недостающие звенья», но этих звеньев до сих пор недостает. Значит, вышеприведенное заявление креационистов интеллектуально ценно и научно доказано. Более того, это заявление креационистов содержало очень важный элемент предвидения, так как впервые оно было сделано еще во времена Дарвина, до того как сто тридцать лет велись интенсивные поиски.

 Четвертую главу своей книги Элдредж посвящает обсуждению механизма эволюции, говоря о преемственности идей ламаркизма, дарвинизма, неодарвинизма, идеи «подающего надежды монстра» Шиндевольфа, Гольдшмидта и других и его собственной концепции «прерывистого равновесия». На с. 52 он делает интересное признание:

«На первый взгляд кажется, что сейчас мы знаем о том, как совершается эволюция, меньше, чем, скажем, лет десять назад, когда в рядах эволюционистов было нечто вроде единодушия. Сегодня, когда так силен хаос, в наших рядах существуют определенные разногласия».

 Невероятно! Со времен Дарвина бесчисленное множество ученых (зоологов, ботаников, палеонтологов, генетиков, эмбриологов, анатомов, физиологов, биохимиков и геологов) посвятили неисчерпаемое количество человеко-часов испытаниям и проверкам дарвинизма, неодарвинизма и других теорий о всевозможных эволюционных механизмах, и сейчас они ничуть не ближе к истине, чем был Дарвин в 1859 г. Наверное, что-то не так с самим понятием эволюции. Элдредж делает и еще одно интересное заявление (с. 55). Говоря о борьбе Дарвина с учеными в защиту своих взглядов, Элдредж утверждает:

«Его аргументы имели такой успех, что в 18S9 г. "Происхождение видов" убедило многих биологов и геологов, а также значительную часть публики, не занимающейся наукой, в том, что эволюция должна была иметь место.

Дарвин обнаружил в природе все признаки, предполагающие эволюцию. Но главное — он убедил весь мир в реальности эволюции с помощью простой и правдоподобной теории о том, как это произошло».

 Другими словами, дело вовсе не в свидетельствах окаменелостей (которые даже сам Дарвин считал наиболее серьезными возражениями своей теории), не в доказательствах, основанных на сравнительной анатомии, так называемых «рудиментарных» органах или эмбриологии, не в свидетельствах биогеографии, не в данных экспериментов — дело в том, что Дарвин убедил весь мир историей, содержащей простую и правдоподобную схему эволюции. Сегодня доказательства в пользу эволюции, основанные на сравнительной анатомии (гомологии) «рудиментарных органов, эмбриологии, признаны или несущественными, или противоречащими эволюции; результаты раскопок идут вразрез с теорией эволюции; искусственный отбор (эксперименты по скрещиванию) либо не дают результатов, либо противоречат теории эволюции; биогеография и другие подобные свидетельства могут быть с одинаковым успехом истолкованы на основе как эволюционизма, так и креационизма; схему, предложенную Дарвином, отвергнет любой современный биолог, а неодарвинизм, заменивший ее, назван Стивеном Джеем Гоулдом абсолютно мертвой» теорией[2]. Таким образом, единственное достижение Дарвина — завоевание мнения большинства, их вера в эволюцию, предположительно убедительная схема, невероятность которой доказана, а вот чем ее заменить — тут эволюционисты никак не могут прийти к согласию. Однако Элдредж и другие эволюционисты, ярые догматики, восклицают: «Эволюция — это факт!» Все большее количество ученых и законодателей начинают спрашивать: «Но откуда они знают, что это факт?» Сила пропаганды в бесконечном повторении, и эволюционисты пытаются убедить всех в истинности своей теории, неустанно повторяя: «Эволюция — это факт».

 По поводу эволюционной биологии Элдредж пишет (с. 82): «Она предполагает, что мы должны увидеть в природе, и сама исправляет. Она никогда не притязает на обладание конечной истиной». Теперь сравните эти слова с высказыванием со с. 31: «Эволюция — такой же факт, как то, что земля круглая». Эта последняя фраза как раз и есть притязание на обладание конечной истиной. Эволюционисты типа Элдреджа лишь притворяются объективными, беспристрастными учеными, которые ищут истину на пути к верному заключению и руководствуются лишь фактами. На самом деле, у ученых могут быть такие же заблуждения, как и у обычных людей; эволюционисты же виновны в догматизме и руководствуются предвзятыми, навязчивыми идеями. Элдредж и эволюционисты, разделяющие его убеждения, считают себя принадлежащими к интеллектуальной элите, единственными глашатаями истины, обязанность которых — защищать беззащитных студентов и общественность от ошибок, наставляя их истине эволюции.

 Элдредж уверяет (с. 83), что сравнительно небольшое число ученых-креационистов написали большую часть статей, появившихся в «Криэйшн Рисерч Сосайети Квотерли». «Ни один из них, — заявляет Элдредж, — ни разу не написал статьи в какой-либо уважаемый научный журнал». Это неверно, потому что большая часть этих ученых, включая автора этой книги, печаталась во многих ведущих научных журналах. Элдредж, очевидно, имел в виду, что креационисты не печатают статей в уважаемых научных журналах, которые откровенно поддерживают сотворение и/или выражают сомнение в абсолютной истинности эволюции. Это очень близко к истине, потому что, несмотря на то, что Эддредж и другие эволюционисты это отрицают, издатели и редакторы этих журналов отвергают, не читая, любые статьи в защиту идеи сотворения, какова бы ни была их ценность.

 Элдредж пишет:

«...любой человек, знакомый с научной литературой двадцатилетней давности, прекрасно знает, что всякого рода новые, еретические — а иногда и весьма забавные — идеи изгонялись со страниц научных журналов... Теперь, в самом деле, ересь даже поощряется в некоторых изданиях — если от нее есть прок».

 Давайте теперь посмотрим, что говорит об этом Ханне Алфвен, лауреат Нобелевской премии в области физики. В своем труде «Воспоминания ученого-диссидента» Алфвен утверждает: «При господстве в науке США существующей системы цензуры мои работы вряд ли будут напечатаны ведущими журналами США»[3]. Алфвен не покушается на теорию эволюции. Он расходится с большинством во мнении относительно интерпретации аномальных косых смещений и того, что они значат для теорий происхождения и распространения Вселенной. Если лауреат Нобелевской премии, не выступающий против теории эволюции, не может напечатать свои труды в уважаемом научном журнале, как может добиться этого рядовой ученый, статья которого направлена против теории эволюции? Эволюционисты, что бы они ни говорили, решительно настроены не допускать ученых-креационистов в эти издания.

 Элдредж цитирует (с. 116) большой отрывок из моей книги «Эволюция: раскопки говорят нет!»[4], в которой я объясняю, что я подразумеваю под «основным типом». Комментарии Элдреджа к цитате заставляют сомневаться, изучал ли он в школе английский язык. В цитате приведены мои слова:

«Например, очевидно, что такие беспозвоночные, как губки, медузы, черви, улитки, трилобиты, устрицы, пчелы относятся к разным типам. Среди позвоночных рыбы, амфибии, рептилии, птицы и млекопитающие тоже, очевидно, принадлежат к разным основным типам.

Среди рептилий к разным типам можно отнести черепах, крокодилов, динозавров, птерозавров (летающих рептилий) и ихтиозавров (водных рептилий). Каждая их этих основных групп рептилий может быть подразделена на основные типы внутри каждой указанной группы.

Внутри класса млекопитающих легко выделяются такие различные типы, как утконосы, опоссумы, ежи, летучие мыши, крысы, кролики, собаки, кошки, лемуры, обезьяны и люди. Среди человекообразных обезьян к разным основным типам принадлежат гиббоны, орангутанги, шимпанзе и гориллы».

 Из этого фрагмента ясно, что, говоря «среди позвоночных рыбы, амфибии, рептилии, птицы и млекопитающие..... очевидно, принадлежат к разным основным типам», я не имею в виду, что все рыбы принадлежат к одному основному типу, или все рептилии и т. д., потому что в следующем же предложении сказано: «Среди рептилий к разным типам можно отнести черепах, крокодилов, динозавров, птерозавров (летающих рептилий) и ихтиозавров (водных рептилий)». Далее я продолжаю, поясняя, что не все черепахи, или не все динозавры и т. д. относятся к одинаковому типу творения, утверждая: «Каждая из этих групп рептилий может быть подразделена на основные типы внутри каждой указанной группы». Затем я продолжаю, выбрав для примера млекопитающих, и поясняю, например, что человекообразные обезьяны отличаются по типу от прочих обезьян и что среди самих человекообразных обезьян различаются гиббоны, орангутанги, шимпанзе и гориллы.

 Кажется, я настолько ясно описал, что подразумеваю под основным типом, что любой школьник со средними умственными способностями, не говоря уже о кураторе Американского музея естественной истории, с легкостью поймет мое объяснение. Однако Элдредж, кажется, в нем запутался. В своей книге непосредственно после приведенной цитаты Элдредж пишет:

«Гиш, конечно, не может в самом деле иметь в виду то, о чем он слишком буквально говорит в этом отрывке. Он заявляет, что "вариации" происходят внутри "основных типов", а не между ними, и называет "основными типами" такие группы, как "рептилии" и "млекопитающие". Тогда, по его собственным словам, выходит, что летучие мыши, киты, люди и остальные млекопитающие развились внутри основного "типа" млекопитающих. Но затем он пишет, что эти подгруппы млекопитающих сами представляют собой "основные типы", и, значит, они не могут иметь общих предков, по представлению креационистов. Летучая мышь порождает летучую мышь, кит — кита и так далее. Но Гиш не останавливается на этом, он считает, что общих предков не имеют даже основные подразделения млекопитающих. Это, конечно, несерьезно — в лучшем случае, а в худшем — бессмысленно. Можно лишь согласиться с тем, что у креационистов явно не все гладко с понятием "основной тип"».

 Кажется предельно ясным, что я никоим образом не хотел сказать, что все млекопитающие, все птицы или все рептилии составляют один основной тип. Я имел в виду то, что мы доподлинно знаем: любая рептилия по основному типу отлична от любого млекопитающего, а любое млекопитающее — от любой птицы, — ведь и любой таксономист без колебаний относит рептилию к классу Reptilia, а птицу — к классу Aves. Я также совершенно ясно показал, что ихтиозавр, как нам известно, по основному типу отличен от черепахи, хотя оба они относятся к классу рептилий. Это, опять же, не значит, что все ихтиозавры или все черепахи относятся к одному основному типу. Мы проиллюстрировали это рисунками 1 и 2. Порядок приматов подразделяется на две группы, каждая из которых состоит из шести семейств (рис. 1). Семейство Pongidae подразделяется на три рода, один из которьи, Pan, представлен двумя видами (рис. 2). Основной тип, или сотворенный тип, может в некоторых случаях существовать на уровне вида, как в случае с человеком, Homo sapiens, или на уровне рода, как, возможно, в случае с Pan, или на уровне семейства, как, например, в случае с семейством псовых. Тот факт, что несколько маленьких кружочков помещены внутрь большого круга, не означает, что все организмы внутри большого круга обязательно представляют один и тот же основной тип, иди сотворенный тип, и все организмы, занимающие таксономические места внутри одного рода, также не принадлежат к одному виду.

Рис. 1. Классификация порядка приматов.



Рис. 2. Классификация семейства Pongidae.

 Элдредж обнаруживает свое невежество, как это часто случается с эволюционистами, когда речь заходит о термодинамике и проблемах, которые она создает для эволюции. Хотя эта тема подробно обсуждалась в предыдущей главе, критика на высказывания Элдреджа по этому поводу (с. 88-91) была приведена лишь вкратце. Он приводит в пример развитие оплодотворенной человеческой яйцеклетки во взрослый организм, называя этот процесс «очевидным исключением из второго закона».

 Это, конечно, глупо. Во-первых, если бы из второго закона термодинамики были исключения, это был бы уже не закон, а просто обобщение. Во-вторых, конечно же, человеческая яйцеклетка — открытая система, получающая постоянный приток энергии и питания из внешнего источника, но она содержит также всю необходимую генетическую информацию: не только код для полного развития одной клетки во взрослый организм, но и программы регуляции, замены и обновления всей невероятно сложной метаболической системы, необходимой для жизни человека. Более того: сама оплодотворенная яйцеклетка представляет собой невероятно сложный механизм, обладающий всеми метаболическими системами, нужными для функционирования живого организма. Элдредж и его коллеги-эволюционисты должны объяснить, как могла возникнуть жизнь вопреки универсальному действию второго закона.

 Эддредж прибегает к любимой уловке эволюционистов, пытаясь аргументировать связь эволюции и второго закона рассуждениями об открытых и замкнутых системах. Он выдвигает против ученых-креационистов безобразно ложное обвинение, утверждая, что «... вначале они не понимали, что закон действует только в закрытых системах». Креационисты требуют, чтобы Элдредж подтвердил это заявление фактами. В рассуждениях креационистов об эволюции и втором законе всегда принимались во внимание как открытые, так и замкнутые системы. Вся защита Элдреджа против второго закона основана на том факте, что Земля — открытая система, получающая энергию от Солнца. Как уже было сказано ранее, открытость системы и приток энергии извне необходимы, но соблюдения этих условий недостаточно для того, чтобы из простых, беспорядочных систем развились сложные и упорядоченные. Ученые-креационисты подходят к проблеме эволюции и второго закона научно, логично и рационально, а эволюционисты отвечают нелогично, упрощенно и иррационально. Они забывают о разуме ради бога эволюции.

 Упрощенные ответы Элдреджа (и его коллег) на серьезнейшую критику теории эволюции в изобилии представлены в этой книге, и один из них — попытка Элдреджа опровергнуть заявления ученых-креационистов о замысле и цели сотворения мира, проявляющихся в природе, особенно живой. Он пишет (с. 132):

«Анатомы принадлежат к числу тех, кто особенно сопротивляется идее эволюции, — уж очень их впечатлило изучение сложностей строения органов и их систем. Представить промежуточные стадии между, скажем, передней ногой бегущей рептилии и совершенным крылом птицы кажется им невозможным, как и всем сегодняшним креационистам. Проблема эта, впрочем, свидетельствует о бедности человеческого воображения более, чем о каких-либо ограничениях природы, и этот ответ не чужд креационным способам мышления».

 Вот и все, что он смог ответить! Эволюционисты тоже не отличаются богатством воображения, а то могли бы отвечать и поубедительнее. Ответ этот настолько прост, насколько это возможно, и начисто лишен любого интеллектуального содержания. Впрочем, эволюционистская литература переполнена историями типа «Так уж вышло». Да, воображения эволюционистам не занимать! Но в природе существует так много запутанных и сложных примеров, изобличающих такое богатство доказательств сознательного замысла сверхразумного Творца, что эволюционисты просто не могут объяснить, как шла эволюция, основанная на случайных, слепых, беспорядочных мутациях. «Креационные способы мышления» исключают и веру, основанную лишь на силе человеческого воображения, и попытку извинения, основанного на его бедности.

 В своей книге «Эволюция: кризис одной теории»[5] Майкл Дентон посвящает этой теме целую главу — «Загадка совершенства». Он считает, что процесс эволюции, основанный исключительно на случайных мутациях, не мог привести к возникновению невероятно сложных механизмов, входящих в состав живых организмов. Дентон пишет:

«Хотя в последнее столетие довод о замысле был непопулярен в биологии, большинство ученых, не согласных с теорией эволюции, утверждали, что случайности недостаточно для развития столь сложного механизма приспособления, — и число этих несогласных сейчас не меньше, чем прежде. Как мы уже видели, несогласные — это не только фундаменталисты, ламаркисты и виталисты, такие, как Бергсон и Тейяр де Шарден, но и очень уважаемые научные деятели» (с. 341).

 Упомянув о том, что креационисты сравнивают организмы со сложными машинами, созданными разумными людьми, Элдредж заявляет, что можно было бы просто сказать, что их создал Творец, а потом пишет:

«Сравнение это бессмысленно; оно ничего не доказывает. Может, так оно и есть, но ведь это не наука. Это не биология, а лишь признание того, что автоматические природные процессы не могут служить объяснением упорядоченности и сложности, которые мы все наблюдаем в природе» (с. 134).

 И что же скажет об этом Майкл Дентон? А вот что:

«Почти неотразимая сила этого сравнения полностью подорвала авторитет предположения, превалирующего в биологических кругах более половины века и гласящего, что гипотеза замысла может быть исключена на основании того, что это понятие по сути метафорическое a priori и поэтому не имеет научного веса. Напротив, ссылка на замысел — это вывод, сделанный исключительно a posteriori и основанный на неумолимой логике аналогий. Вывод может иметь религиозное применение, но не зависит от религиозных предположений» (с. 341).

 Элдредж говорит, что аналогия бессмысленна, что она ничего не доказывает, то есть является чистой религией и поэтому должна быть исключена из науки вообще и биологии в частности. Дентон же убедительно опровергает этот ложный вывод, указывая, что понятие это — вывод a posteriori, основанный на неопровержимом доказательстве обязательного наличия Творца для выполнения необходимого замысла, а не наоборот. Поэтому это не метафизическое понятие, лишенное всяких доказательств (их мы видим каждый день) и зависящее от религиозных предположений, а вывод, сделанный в результате удачного применения логики аналогий.

 Элдредж завершает свой труд главой «Религия и политика креационизма», в которой утверждает, что противоречия между эволюционизмом и креационизмом — лишь религиозно-политический вопрос; что креационисты пользуются политическими средствами для ведения войны против светского гуманизма, рассматривая эволюцию как боевое оружие антропоцентрической, атеистической религии. Элдредж приводит результаты опросов общественного мнения, из которых следует, что большинство американцев верит в сотворение и еще большее их число хочет, чтобы и креационизму и эволюционизму учили в школах, и выражает встревоженность этим фактом: «Креационисты добились слишком больших успехов» (с. 148). Он призывает всех граждан, заинтересованных в отражении «атаки» ученых-креационистов, объединяться под флагами и сплачиваться как на государственном, так и на местном уровне.

 Креационисты отвечают: «Если вы хотите войны, она будет. Мы готовы к сражению, потому что правда на нашей стороне, а последствия битвы — жизнь (вечная жизнь) или смерть». Итак, как говорит Элдредж, вызов брошен — и принят.

[1]Niles Eldredge, The Monkey Business, A Scientist Looks at Creationism, Washington Square Press, New York, 1982.
[2]S. J.Gould, Paleobiology 6:
[3]Hannes Alfven, American Scientist, 76(3):
[4]D. T.Gish, Evolution: The Fossils Say No!, Public School Edition, Creation-Life Publishers, 1978.
[5]Michael Denton, Evolution: A Theory in Crisis, Burnett Books, London, 1985, p. p. 326-343.

9. Наука против эволюционистов

Часть I

 В последние десять лет было написано много книг, содержащих нападки на сотворение и ученых-креационистов. К ним относится ряд книг отдельных авторов и не менее полдюжины сборников. Среди сборников первым вышла книга под редакцией Лори Годфри «Ученые против креационизма»[1], — авторы ее пятнадцати глав — выдающиеся американские эволюционисты; все они открыто выступают против ученых-креационистов. Данная глава посвящена критике этой книги.

 В Предисловии Годфри утверждает, что «научный креационизм — не наука, это религия» (с. XIII). Далее она пишет: «Они [ученые-креационисты] требуют ответа. Таково назначение книги "Ученые против креационизма"» (с. XIV). Годфри утверждает, что креационисты плохо информированы о развитии науки в последние сто пятьдесят лет. Элдредж, однако, допускает, что в дебатах ученые-креационисты почти всегда кажутся лучше информированными, чем их оппоненты — эволюционисты. Если заявление Годфри — правда (а оно, разумеется, чистая пропаганда), тогда эволюционисты информированы о научных достижениях последних ста пятидесяти лет еще меньше.

 Во Вступлении генетик и профессор пишет: «Факты эволюции очевидны, и ни один серьезный ученый не будет оспаривать их» (с. XXIII). Самонадеянное и неточное заявление! Тысячи серьезных исследователей отвергают «факты» эволюции и верят в то, что сотворение куда более вероятно. Льювонтин — просто один из тех эволюционистов, которые неустанное повторение фразы «эволюция — это факт» считают достаточным средством убеждения многих в истинности эволюции. На той же странице он утверждает:

«...ныне живущие сложные организмы развились в результате непрерывного, продолжительного процесса из простейших форм жизни докембрийской эры».

 Как документально обосновано нами в этой книге, — это же подтверждают многие ученые-креационисты в своих публикациях, веско и обоснованно доказывает в своей книге некреационист Майкл Дентон[2] и отмечают в своих трудах другие некреационисты — сохранившиеся останки живых организмов несомненно доказывают, что непрерывного процесса не было, а была систематическая прерывность с многочисленными пробелами, огромными и бесспорными.

 Льювонтин обвиняет ученых-креационистов в откровенной путанице, в сознательных попытках запутать остальных и в глубочайшей нечестности: креационисты будто бы выхватывают высказывания эволюционистов из контекста и пытаются вложить в них смысл, противоположный подразумеваемому авторами. Он говорит, что одна из его собственных фраз была вырвана из контекста, чтобы показать, что он якобы отвергает эволюцию. Действительно, использовать с такой целью заявления Льювонтина мог бы лишь очень невежественный или очень нечестный человек. Однако Льювонтин не называет виновного и не приводит никаких доказательств, так что у читателя нет возможности проверить истинность его заявления. К тому же отдельный случай не может служить характеристикой ученых-креационистов вообще — подобное обвинение граничит с нечестностью.

 О противоречиях креационистов и эволюционистов Льювонтин пишет как о классовой борьбе между бедными и невежественными сельскими жителями Юга и богатыми представителями высших классов Востока и Севера. Льювонтин заявляет, что «эти сельские южане» считали — и справедливо, — что находятся под властью богатых северных и восточных банкиров и предпринимателей. В результате, говорят нам, многие из них обратились к коммунизму и социализму, что пробудило интерес к фундаменталистской, догматической религии. После этого, пишет Льювонтин, об эволюции почти не упоминали в учебниках. Льювонтину, марксисту, приятно вспоминать о значительных успехах классовой борьбы, шедшей более полувека тому назад. Но изображать борьбу креационистов и эволюционистов как противостояние сельских жителей Юга и богатой, образованной элиты Севера и Востока совершенно неправильно. Креационистов всегда было много, как на севере США, так и на деревенском Юге, их концентрация в городских и сельских зонах примерно одинакова. Более того: хотя многие ученые-креационисты живут сейчас в южных штатах, преобладающее их большинство — северяне.

 Льювонтин пишет о том, что считает сегодняшним успехом северовосточной культуры высших классов, одержавшей победу над бедной сельской культурой Юга. Он пишет об успехе программы биологических наук, получившей от Национального научного фонда дотацию в несколько миллионов долларов — на эти средства были напечатаны учебники по естествознанию для высших школ, в которых преобладает теория эволюции. Далее он пишет:

«Вдруг во всех школах стали проходить эволюцию. Культура ведущего класса одержала победу, а религиозные ценности, единственный оплот жизни сельских людей и их семей, были у них отобраны» (с. XXV).

 Довольно искреннее признание, сделанное ведущим защитником эволюции, профессором Гарварда, по поводу могучего религиозного влияния эволюции! Судя по словам самого Льювонтина, когда теория эволюции входит в школу, традиционные религиозные ценности из нее изгоняются, и «сельские южане» теряют контроль над собственной жизнью и жизнью членов своих семей. Льювонтин непреднамеренно сделал очень убедительное заявление в пользу равноправия креационизма и эволюции в свободном, плюралистическом, демократическом обществе, каковое у нас здесь, в Америке, как считается, имеет место.

 Академическая свобода и свобода совести — две важнейшие свободы, которыми пользовались американцы в первые двести лет существования своей страны; ведь именно жажда свободы вероисповедания привела первых поселенцев на наши берега и вдохновила миллионы других иммигрантов на переезд в нашу страну. Но теперь, говорит нам Льювонтин, у сельских жителей Юга традиционные религиозные ценности отняты и заменены на учение эволюции. Бог эволюции пришел на место Бога — Творца Библии. Креационизм и эволюционизм, по словам Льювонтина, — непримиримые точки зрения (с. XXVI). Гуманисты верят в эволюцию-под «соусом» науки, определенно решив покорить умы молодых людей всего мира.

 В завершающей фразе Льювонтин демонстрирует свою полную неспособность различать эмпирическую науку — науку о том, что происходит здесь и теперь, науку теорий, которые неоднократно могут быть проверены и потенциально опровергнуты — и науку о происхождении мира, основанную на предположениях. Он пишет:

«Либо мир феноменов является результатом регулярного действия повторяющихся причин и их повторяющихся следствий, строго следующих известным нам физическим законам, либо в любой момент все физические соотношения могут прерваться и породить ряд совершенно непредсказуемых событий. Можно спорить о том, взойдет ли завтра Солнце. Мы не можем жить одновременно в мире естественной причинности и в мире чудес, потому что, если допустить возможность хотя бы одного чуда, мир уже не имеет ограничений. Именно поэтому Креационизм не может считаться наукой для тех из нас, кто верит в мир, существующий по законам порядка. Дуэйн Гиш, как и я, пересекает моря не пешком, а на пароходах; его холодильник пуст, когда он съест последние припасы, а чашка — когда он выпьет ее содержимое. Креационизм в конечном счете терпит поражение от человеческого опыта» (с. XXVI).

 Во-первых, давайте укажем, что ученые-креационисты согласны с положением: мир феноменов — результат «регулярного действия повторяющихся причин и их повторяющихся следствий». Да, все мы голодны, когда холодильник пуст, и нам нечего пить, когда пуста чашка. Толкуя действие Вселенной и живых организмов, ученые-креационисты относятся к вопросу строго научно — во всяком случае, более научно, чем эволюционисты, потому что им не мешают эволюционистские мифы. Более того, креационисты спрашивают: могут ли Льювонтин и другие эволюционисты применить идею регулярного действия повторяющихся причин и их повторяющихся следствий к теории «большого взрыва», к теориям о происхождении жизни или о происхождении любого живого организма? Нет, конечно. Эти события прошлого неповторимы, их нельзя наблюдать. Креационисты согласны с Элдреджем, утверждающим, что мы должны искать последствий происхождения жизни. Ричард Льювонтин, как и Дуэйн Гиш, может лишь вообразить, как возникли Вселенная и живые организмы, хотя оба мы можем с помощью знаний о регулярном действии повторяющихся причин и их повторяющихся следствий, строго следующих известным нам физическим законам, объяснить, как функционируют Вселенная и живые организмы.

 Наконец, совершенно ясно, что Льювонтин, a priori, не мог примириться с идеей, что Бог создал небеса и землю, чтобы облако — днем, а огненный столп — ночью могли вести народ Израиля в пустыне, или что Христос восстал из мертвых, ибо Льювонтин заявил: «...если допустить возможность хотя бы одного чуда, мир уже не будет иметь ограничений», не веря, что существует Бог, Который совершает чудеса, позволяя Своей сотворенной Вселенной функционировать в соответствии с естественными законами и процессами.

 Во вводной главе книги «Слово Божие», написанной Элис Кехоэ, антропологом-культурологом и профессором антропологии в Университете Маркетт в Милуоки, автор (подобно многим эволюционистам) изображает конфликт «сотворение — эволюция» как бой между догматиками-христианами и теми, кто олицетворяет для нее силы зла; по ее словам, «научный Креационизм — это современный вариант бессмертного мифа о борьбе Бога со злом». Это, по ее мнению, бой между догматиками, верящими в безошибочность Библии, и теми (включая теологов-либералов), кто считает эту книгу смесью мифов, легенд и религиозных истин или вообще не верит в религиозные истины. Однако она допускает:

«Некоторые адепты научного креационизма не такие уж ярые христиане, но они считают фактический материал, используемый креационистами, очень убедительным» (с. 10).

 Это очень важное признание, так как эти приверженцы, очевидно, были привлечены силой научных свидетельств, а не религиозной пропагандой.

 Выделенные Кехоэ типы людей, вовлеченных в борьбу, разительно отличаются от тех, о которых пишет Льювонтин. Льювонтин видит в этой борьбе классовый, экономический подтекст, основанный на столкновении бедных «сельских южан» с богатым высшим обществом Севера и Востока. Кехоэ же заявляет:

«Ортодоксы увидели, что их надежде на спасение угрожают теологи и ученые, анархисты, социалисты и националисты, которые пытались лишить духовенство светской власти, а также освобожденные рабы, неграмотные иммигранты и сторонницы эмансипации, бросившие вызов старым идеям» (с. 7).

 Налицо острое противоречие между позицией Льювонтина и позицией Кехоэ. Кехоэ считает, что догматики вступили в борьбу за Креационизм против социалистов, а Льювонтин, говоря о «сельских южанах», сторонниках догмы Библии и сотворения мира, пишет:

«Многие из них стали коммунистами и социалистами. Юджин Дебс получил на выборах в 1912 г. больше голосов от сельскохозяйственных штатов Арканзас, Техас и Оклахома, чем от промышленных центров, где были сконцентрированы рабочие» (с. XXV).

 Кехоэ пытается изобразить фундаменталистов тех времен в самом невыгодном свете, делая их врагами освобожденных рабов, «неграмотных» иммигрантов и сторонниц эмансипации. Кстати, освобожденные рабы были, как правило, очень религиозны и очень уважали Библию. Заявление о «неграмотности» иммигрантов тех лет попросту неверно, потому что приезжали они в основном из стран, где образование было развито лучше, чем в Соединенных Штатах. Многие иммигранты приехали из скандинавских и европейских стран, где ортодоксальный протестантизм был не менее силен, чем в Соединенных Штатах, многие были приверженцами римского католицизма, догмы которого оставляют не больше места эволюции, чем догмы протестантизма. Эмансипация женщин тоже, вероятно, была столь же приемлема для христиан, как и для либералов.

 Как и большинство эволюционистов, Кехоэ изображает своих коллег посвященными, объективными учеными, свободными от ига предвзятости — в отличие от креационистов, которые отталкиваются от того, что считают истиной. Она утверждает:

«И научные креационисты из среды христиан-догматиков, и их коллеги игнорируют основной принцип науки: независимость наблюдателя от предвзятости идей и любой убежденности».

 Далее она заявляет:

«Наука работает с множеством гипотез, выбирая ту, которая лучше всего объясняет наибольшее число наблюдений. Заявлять что-либо заранее противно науке — не научно говорить до проведения опытов, что они не могут противоречить той или иной гипотезе, — например, происхождение мира в Бытии» [с. 10].

 Во-первых, почему многие нефундаменталисты непременно следуют креационным взглядам на сотворение? Они могут верить и в сотворение, и в эволюцию. Во-вторых, разве сама Кехоэ не говорила, что эти нефундаменталисты, верящие в сотворение, «считают фактический материал, используемый креационистами, очень убедительным» (с. 10)? Кехоэ так спешит причислить всех ученых-креационистов к сбившимся с пути догматикам, что на одной странице делает противоречащие друг другу заявления.

 Конечно, ее притязания на то, что эволюционисты свободны от предвзятости и поддерживают теорию эволюции не как догму, а лишь как одну из возможных рабочих гипотез, которую они быстро и охотно оставили бы, окажись она неверной, просто смешно, как мы уже не раз доказывали в этой книге. Вы уже знаете, что Льювонтин во вступлении к своей книге назвал эволюцию фактом — так считает большинство ведущих эволюционистов. Эволюционисты начинают с утверждения, что эволюция — факт, и пытаются объяснить все явления природы в свете этого предположения, без малейших сомнений по поводу того, как именно это было.

 В одной из заключительных фраз Кехоэ явно искажено представляет противоборство креационизма и эволюционизма: