Ученые-креационисты отвечают своим критикам (стр. 3 )

 Прежде всего хотелось бы заметить: Рьюз не обвиняет никого из этих ученых в креационизме. Все они — по меньшей мере, большинство — представители «ученых кругов» эволюционистов. Далее Рьюз сразу же переходит к защите дарвинизма. За процитированным выше разделом следует раздел «Дарвинизм как подлинная наука»[39]. Рьюз начинает его словами: «Я считаю, что все эти возражения целиком и полностью ошибочны». Затем он высказывает уверенность в том, что нанесет последний удар критикам, уверяя: «Не обращая внимания на протесты, скажу, что аргументы критиков подозрительно похожи на аргументы религиозных оппонентов Дарвина». Этой фразой Рьюз, без сомнения, хотел дискредитировать критиков, но, может быть, она скорее заставила больше доверять «религиозным оппонентам» Дарвина!

 Защита Рьюза гораздо слабее и менее убеждает нас, чем обвинения, выдвинутые критиками. Очевидно, что стандарты определения научного статуса эволюционизма и креационизма у него разные. Нападая на научный статус креационизма во время Арканзасского дела, Рьюз требовал строжайших проверок. Защищая эволюционизм, он, однако, тут же снижает строгость требований. Он пишет:

«Первое, что я хочу заметить: хотя основной признак науки — это, без сомнения, ее развитие через эксперимент и хотя возможность доказать или опровергнуть ее здесь несомненно важна, не следует истолковывать этот критерий так буквально и так узко».

 Что касается креационизма, то Рьюз, кажется, установил свои собственные критерии для определения науки вообще и отдельных научных теорий в частности, а затем рекомендовал строго пользоваться ими применительно к идее сотворения. Когда же дело доходит до применения тех же критериев к научному статусу теории эволюции, Рьюз настаивает на том, чтобы мы избегали чересчур узкого или чересчур буквального прочтения правил. Так эволюция попадает в раздел науки, а сотворение — нет.

 Рьюз защищает дарвинизм, критикуя критерий опровержимости, который он хотел бы ослабить и даже упразднить, оценивая теорию эволюции Дарвина. Он заявляет, что если в пользу теории можно привести много доводов, а против — лишь несколько, то научный статус теории установлен. Так, он говорит:

«Если заявления дарвинистов немного грешат против фактов, или (что более важно) если дарвинисты склонны подгонять факты под свой образец, то, прежде чем осудить их, надо оценить теорию в целом».

 Здесь Рьюз забывает, однако, что доказать можно не справедливость теории, а только ее неправильность — если, конечно, она ложна. Кажется, Эйнштейн сказал, что можно совершить тысячу опытов, результаты которых будут подтверждать теорию, и лишь один, результаты которого все опровергнут и разрушат. Рьюз охотно принимает свидетельства, которые могут быть истолкованы как подтверждающие теорию Дарвина, игнорируя или опровергая все доказательства против эволюции. Затем Рьюз стремится заставить нас забыть о критике дарвиниотской теории эволюции, предсказывая будущий ход эволюционных процессов. Конечно, Рьюз легко допускает, что никто не может предвидеть будущности хобота слона, горба верблюда или шеи жирафа. Но это потому, уверяет он, что ход эволюции зависит от неизвестных нам внешних факторов. По его мнению, можно делать предсказания в рамках того, что он называет «каузальной теорией», ссылаясь на изучение плодовых мушек — дрозофил. Однако это вообще не эволюция, потому что мушки остаются мушками от начала и до конца. Сразу вспоминаются возражения Марджори Грин против использования такого рода свидетельств в пользу дарвинистской теории эволюции.

 Затем Рьюз указывает, что дарвинист может предсказать, что будут найдены ископаемые останки. Но он забывает о том, что неважно, как на это ясно указали критики (описано выше), соответствуют факты предсказаниям или нет; дарвинист всегда найдет способ «объяснить» их. Это именно та игра «про уши я угадал, про хвост ты не угадал», как невольно дал нам понять своим описанием Айала.

 Далее Рьюз допускает, что трудно узнать, какие приспособления, если они вообще были, привели к возникновению огромного плавника на спине диметродона или к исчезновению динозавров, говоря: «Позвольте мне скромно заметить, что в эти вопросы теория эволюции привносит спекулятивный элемент». Затем, пытаясь оправдать это слабое место теории эволюции, он заявляет: «В результате последних эволюционных исследований у нас появились безошибочные, проверенные, эмпирические доказательства важности адаптации». И он переходит к рассказу об изучении улиток Каин-Шеппардом, результаты которого можно опровергнуть. «Если бы дрозды уничтожали больше полосатых улиток на пестром фоне и наоборот, было бы доказано, что гипотеза о значении окраски раковины для приспособления к среде неверна», — уверяет Рьюз. Так оно, вероятно, и есть; однако негативные результаты доказали бы неверность только этой гипотезы, но не всех прочих многочисленных предположений, которые изобрели бы дарвинисты вместо нее. Более того: установив, что окраска раковины является или не является приспособлением, мы все равно не узнаем, как изначально возникли улитки. Как напоминает нам Грин, неодарвинисты не только не объясняют, но и не задают себе вопроса, как из одноклеточных организмов получились моль, горошек и улитки; так же и пример Рьюза об окраске раковины улитки ничего не говорит нам о происхождении одного вида улиток из другого или о возникновении улиток из другого типа существ.

 В книге Рьюза есть раздел, озаглавленный «Является ли естественный отбор тавтологией?» Он начинает его утверждением, что это обвинение — самое существенное и суровое из всех, потому что если оно справедливо, то все здание дарвинизма рушится как трюизм. Конечно, Рьюз рьяно отвергает это возражение. Он утверждает, что по меньшей мере в трех аспектах проявляется эмпирический, не тавтологический и доказуемый характер почитаемой дарвинистами схемы. «Во-первых, — говорит он, — это положение о том, что в органическом мире есть борьба за воспроизведение». Как может Рьюз утверждать, что этот факт подтверждает дарвинизм вообще и теорию естественного отбора в частности, остается непонятным и даже забавным. То, что существует борьба за воспроизведение, было ясно и креационистам, жившим до Дарвина, задолго до того, как он объявил о своей теории; это понятно всякому, кто хоть раз видел животных, дерущихся из-за самок, и наблюдал за людьми, которые готовы на все ухищрения ради привлечения к себе партнера. Соперничество коренится в природном инстинкте размножения, необходимом для сохранения видов.

 Во-вторых, говорит Рьюз, основное притязание дарвинистов — возможность применения своей теории ко всему органическому миру, потому что успех в этой борьбе не случаен, а зависит от определенных качеств организмов. Опять же, это не более, чем констатация очевидного факта, о котором знали креационисты еще до Дарвина и которым пользовались его современники для объяснения причины, по которой отклоняющиеся от нормы организмы вымирают, таким образом сохраняя вид от изменений. Именно по этой причине люди пользуются такими ухищрениями, как косметика, парфюмерия, красивые прически и одежда, делают упражнения для красивой фигуры и т. д., чтобы сделать себя привлекательнее для представителей противоположного пола.

 В-третьих, Рьюз упоминает о систематичности отбора: в одинаковых ситуациях отдается предпочтение организмам с одинаковым набором качеств. Это может быть и так, если принимать принцип ceteris paribus (все вещи равны).

 Если действительность опровергает предсказания дарвиниста, он, конечно, может сказать, что в данном случае принцип ceteris paribus неприменим, так как, очевидно (он предполагает), не все вещи равны. Пример Рьюза, выбранный в поддержку третьего положения, оказался неудачным, потому что можно доказать ошибочность по меньшей мере одного момента этого примера. Рьюз утверждает:

«Так, обнаружив арктическое млекопитающее с белой шкурой, эволюционист может с уверенностью сказать, что это — приспособление к снежному покрову, потому что то же самое можно наблюдать и у других арктических животных».

 Белый цвет шкуры полярного медведя не может быть адаптацией, он ничего не значит для селекции, так как нет никаких угрожающих животному хищников, и, следовательно, незаметность на снегу не может защитить его от несуществующего «агрессора». Кроме того, полярный белый медведь и бурый медведь, относимые таксономистами к разным видам, а некоторыми — даже к разным родам, скрещиваются между собой и производят плодовитое потомство.

 Рьюз очень мало сделал, если вообще сделал что-либо, для защиты неодарвинизма, основной движущей силой которого является естественный отбор. Одно из основных возражений критиков — отсутствие иных критериев, кроме выживания, для проверки теории естественного отбора: таким образом, теория становится тавтологией (те, кто выживает, лучше приспособлены; а те, кто лучше приспособлены, выживают, то есть просто выживают те, кто выживает, что мы и так знаем). Том Бетелл, писатель, обладатель философской степени Оксфордского университета, в 1976 г. опубликовал в «Харперз Мэгэзин» статью под названием: «Ошибка Дарвина»[40], которая привлекла внимание в эволюционистских кругах. В этой статье Бетелл аргументирование доказывает, что, если судить по методам, применяемым для проверки теории, естественный отбор является тавтологией. Говоря о дебатах об эффективности дарвинизма, начавшихся в 60-е гг., Бетелл замечает:

«Удивительно, что так немного об этом стало известно,- ведь это, кажется, был один из важнейших академических споров 1960-х гг., и, по-моему, его результат очень важен: теория Дарвина находится, как я полагаю, на грани краха».

 Бетелл завершает свою статью словами:

«Дарвин, как я предполагаю, вскоре будет предан забвению, но, может быть, из уважения к памяти почтенного старого джентльмена, мирно покоящегося в Вестминстерском аббатстве рядом с сэром Исааком Ньютоном, это будет сделано по возможности скромно и осторожно, без шума».

 Бетелл усердно изучал эту проблему в течение года, прежде чем опубликовать статью, и вдохновил его на это труд Нормана Макбета «Отставка Дарвина»[41], решительно атакующий все виды дарвинизма, в котором не креационист Макбет критикует как научный статус этих теорий, так и компетентность их истолкования фактов, относящихся к возникновению жизни. Книга Макбета явилась одним из самых ранних и лучших произведений, содержащих критику теории эволюции. В 1975 г. , в те времена — ихтиолог Американского музея естественной истории и сотрудник Университета Нью-Йорка, а теперь — преподаватель Университета Канзаса, написал благоприятную рецензию на книгу Макбета[42]. Говоря о разных теориях, соревнующихся за право объяснения эволюции, из которых ни одна, по мнению Уилея, не дает ей удовлетворительного объяснения, он продолжает:

«Многие из нас чаще склоняются к неприятию этих теории. В случае же появления синтетической теории мы хватаемся за нее не легкой рукой, как уверял , но железной хваткой, не желая ни отпускать ее, ни изучать альтернативы».

 А сколько говорят об экспериментальной природе теории эволюции, этом неотъемлемом качестве истинной науки, как громко провозглашают эволюционисты!

 Бетелл указывает, что некоторые выдающиеся дарвинисты честно допускают, что на практике теория естественного отбора — тавтология. Так, К. X. Вэддингтон, британский биолог и ярый неодарвинист, выступая на праздновании столетнего юбилея дарвинизма в Чикаго, откровенно заявил:

«Естественный отбор, вначале рассматривавшийся как гипотеза, нуждающаяся в экспериментальной проверке и подтверждении, при более близком рассмотрении оказался тавтологией, утверждением неизбежных, хотя и ранее незамеченных связей. Он предполагает, что наиболее приспособленные особи популяции (определяемые как наиболее плодовитые) оставят больше потомства»[43].

 Макбет считает это заявление сенсационным, но в кругах эволюционистов его проигнорировали.

 Сегодня многие биологи определяют естественный отбор лишь как дифференциальное воспроизведение. Это новое определение было разработано британским генетиком и статистиком в его широко известной книге «Генетическая теория естественного отбора»[44]. Фишер математически обосновывает свою теорию, откуда и возникло то, что мы называем генетикой популяций. Это нововведение было с радостью воспринято биологами-эволюционистами: им показалось, что оно делает их теорию более научной. Но вряд ли это так, если справедливо утверждение Вэддингтона:

«Теория неодарвинизма — это теория эволюции популяции, принимающая во внимание воспроизведение себе подобных... Каждый понимает, что животные, оставляющие после себя большее потомство, являются также лучше приспособленными к потреблению определенных видов растений и тому подобное, но в теории это явно не отражается... Так мы приходим к пустому утверждению: естественный отбор — это признание факта, что одни особи оставляют больше потомства, чем другие; а если вы спросите, какие же особи оставляют больше потомства, вам скажут, что это просто те, которые оставляют больше потомства, — вот и все. Истинная цель эволюции — узнать, как произошли лошади, тигры и все остальные, — находится вне математической теории»[45].

 В этом мы находим еще одно подтверждение ограниченности теории Дарвина, что вновь показывает нам, как всегда говорили ученые-креационисты и как справедливо заметила Марджори Грин, что теория дарвинизма даже не пытается объяснить действительное значение происхождения видов.

 Если верить Добжанскому, эволюция — «механический, слепой, автоматический и безличный» процесс. Сэр Гэвин де Бир, британский биолог и эволюционист, назвал эволюцию «расточительной, слепой и ошибочной». Когда же речь заходит о популяризации эволюции и восхвалении составляющих ее процессов, эволюционисты соревнуются в красноречии. Добжанский сравнил естественный отбор с «исполнением и созданием человеком музыкальных произведений»; де Бир определил его как «церемонимейстера» эволюции. Симпсон уподобил естественный отбор поэту и зодчему. Эрнст Майр, в прошлом профессор зоологии в Гарварде, сравнил его со скульптором. Сэр Джулиан Хаксли сопоставил естественный отбор с Уильямом Шекспиром[46]. Вряд ли будет преувеличением сказать, что преданность этих эволюционистов дарвинизму граничит с манией.

 Рональд X. Брэди, профессор философии в колледже Рамапо, написал одну из наиболее добросовестных и объективных критических работ на эту тему. Его труд, озаглавленный «Естественный отбор и критерии оценки этой теории», был опубликован в «Систематик Зоолоджи» в 1979 г[47].

 Брэди объясняет что в формулировке Дарвина теория естественного отбора не тавтологична, но, так как не предпринимается никаких попыток проверки этой теории, она оборачивается тавтологией, потому что единственное используемое учеными эмпирическое доказательство — факт выживания. Брэди утверждает следующее:

«Естественный отбор свободен от тавтологии в любой формулировке, признающей причинные взаимодействия между организмом и окружающей средой, но современные критики уже поняли это и в настоящее время полагают, что на практике теория не может быть опровергнута. На практике понятия адаптации и приспособленности оказываются слишком неопределенными, чтобы их можно было подвергнуть серьезным проверкам, потому что их защищают различные умело выбранные добавления»[48].

 Стивен Джей Гоулд, профессор, преподающий геологию, биологию и историю науки в Гарвардском университете, — автор многих книг — один из основных защитников теории эволюции в США и, разумеется, неустанный борец с креационизмом. В этой книге мы еще не раз будем говорить о Гоулде. Гоулд принял вызов Бетелла, утверждавшего, что теория естественного отбора — тавтология, и поспешил отразить нападения Бетелла на основную крепость дарвинизма, хотя и сам Гоулд, как мы увидим позже, не идеальный дарвинист. Гоулд заявил, что помимо выживания приспособление к среде подтверждается еще одним фактом: наличием хорошего творческого замысла. Гоулд пишет:

«А теперь ключевой момент: определенные морфологические, психологические и поведенческие черты должны были предпочитаться a priori, как запланированные для существования в данной среде. Эти черты делают приспособленность предусмотренной продуманным инженерным замыслом; таким образом, она зависит не только от их сохранения и распространения»[49].

 Но как мы можем узнать, является ли какая-нибудь особенная черта признаком приспособленности и, следовательно, предполагаемым результатом продуманного инженерного замысла, не используя выживание в качестве - меры приспособленности? Как иначе мы можем проверить гипотезу о том, что какая-либо черта является критерием предварительного плана? Ряд эволюционистов, друзей Гоулда, нашло его аргументы против Бетелла убедительными, но Гоулд не избежал ловушки, которая существенно ослабила силу притязаний на возможность проверки истинности теории естественного отбора и неодарвинистской эволюции, ключевым элементом которой является естественный отбор. Рассматривая соревнование между Бетеллом и Гоулдом, Брэди отдает пальму первенства Бетеллу[50].

 Сегодня многие эволюционисты начинают отодвигать на задний План естественный отбор в эволюции, а некоторые даже готовы отвергнуть его. Стэнли, профессор университета Джона Хопкинса, подверг решительной критике селекционную неодарвинистскую теорию в своей статье, напечатанной в «Просидингс оф зе Нейшенел Экэдеми оф Сайенс» в 1975 г. Стэнли заявил, что:

«Постепенные эволюционные изменения в результате естественного отбора внутри установившихся видов происходят так медленно, что они не могли явиться причиной основных эволюционных изменений»[51].

 На Стэнли произвело такое впечатление кажущееся внезапным (по геологической временной шкале) появление столь разнообразных типов животных, что он утверждает: неодарвинистская схема постепенных изменений в ходе естественного отбора не может привести к такому неожиданному скачку. Он уверен, что эволюция происходила как резкое, внезапное возникновение новых видов — идея, первоначально выдвинутая Стивеном Гоулдом и Найлзом Элдреджем, популярность которой растет в кругах эволюционистов. Стэнли и другие сторонники этого взгляда (о котором мы поговорим подробнее) не предлагают нам никакого объяснения того, каким образом одни виды могли внезапно, резко произойти из других. Принимая эволюцию как факт и утверждая, что результаты раскопок ясно свидетельствуют об ошибочности неодарвинистской теории постепенных изменений через небольшие мутации и естественный отбор, Стэнли делает вывод, что эволюция, должно быть, произошла быстро в результате «случайного стечения обстоятельств». Он уверяет:

«Если основные эволюционные изменения происходят в результате специфических событий и эти события во многом случайны, то тогда естественный отбор, долгое время считавшийся ведущим процессом эволюционных изменений, не может играть значительной роли в определении общего направления эволюции»[52].

 Он заходит так далеко, что заявляет:

«Упрощенное представление о том, что эволюция может быть до конца понята с помощью генетической или молекулярной биологии, явно ошибочно»[53]. Но если биология и генетика не могут объяснить эволюцию, значит, ее механизм навсегда останется необъяснимой загадкой».

 Пьер-Поль Грассе, знаменитый французский зоолог, уже упоминавшийся в этой главе, не только согласился бы с предшествующим заявлением Стэнли, но и пошел бы гораздо дальше, отвергнув неодарвинистскую схему микроэволюции, разработанную на базе естественного отбора. Он прямолинейно утверждает, что «какими бы обширными ни были мутации, они никогда не ведут ни к какой эволюции»[54]. Далее он пишет:

«Мутации не согласованы между собой во времени. Они не дополняют одна другую и не накапливаются в определенном порядке в генах следующих друг за другом поколений. Они преобразуют то, что уже существовало ранее, но делают это беспорядочно...»[55]

 Более того: Грассе считает, что естественный отбор не имеет никакого отношения к эволюции. Он утверждает:

«Роль, приписываемая естественному отбору в адаптации, до некоторой степени вероятна, но основана не только на достоверных данных... Мнение о том, что динамика популяции дает нам картину эволюции в действии, необоснованно; этот постулат не может опереться ни на один доказанный факт, показывающий, что преобразования в двух сферах по существу связаны с генетическим балансом популяции»[56].

 На страницах своей книги Грассе аргументирование опровергает положение о том, что эволюция может произойти случайно. Говоря о жизненно важной роли, которую случай играет во всех дарвинистских схемах, Грассе утверждает:

«Случай, направляемый всемогущим отбором, становится чем-то вроде провидения, прикрытого атеизмом и прямо не названного, но втайне оно почитается»[57].

 Как эволюционист Грассе отказывается делать вынужденный выбор между случаем и сверхъестественным, но он верит в существование каких-то неизвестных, скрытых природных законов, направляющих эволюционные процессы, что безоговорочно отрицают большинство эволюционистов и, конечно, креационисты.

 Эта оценка статуса теории эволюции эволюционистом-агностиком очень ценна, ибо его слова совпадают с давнишними заявлениями креационистов. Как уже говорилось в этой главе, Грассе отказался от попыток установить, как протекала эволюция. В последней фразе своей книги Грассе обреченно заявляет: «Возможно, в области биологии ничего больше сделать нельзя: остальное относится к метафизике». Оценка Грассе подготовила почву для простого и понятного заявления Макбета: «Дарвинизм — не наука»[58].

 Майкл Рьюз, философ и неутомимый пропагандист неодарвинистской эволюции, не признает сомнений по поводу «факта» эволюции и достаточности неодарвинистских формулировок для объяснения того, как протекала эволюция. Пьер-Поль Грассе, выдающийся французский зоолог, обладающий энциклопедическими познаниями о живом мире, решительно не согласен с ним. И ученые-креационисты очень рады, что из двух этих оппонентов именно Грассе на их стороне, когда речь идет об эффективности мутаций и естественного отбора.

 Среди прочих эволюционистов, отказавшихся признать приоритет естественного отбора как творческой силы эволюции, — Гоулд и Элдредж. Гоулд, например, пишет:

«В наши дни многие эволюционисты сомневаются в исключительном контроле отбора над генетическими изменениями внутри местных популяций. Более того, даже если местные популяции развиваются в условиях синтеза, мы сомневаемся теперь, что изменения на двух высших уровнях — образования видов и макроэволюции — регулируются таким же образом»[59].

 Роджер Левин в рецензии[60] на труд и Даньела Брукса[61], резко критикующих неодарвинистские теории, утверждает:

«Естественный отбор, центральное положение неодарвинизма, допускается теорией Брукса и Уилея, но лишь как незначительное влияние. "Он может повлиять на выживание, — говорит Брукс. — Он может вытеснить некоторые усложнения и замедлить упадок информации, ведущий к выделению видов. Он может производить стабилизирующий эффект, но не способствует образованию новых видов. Это не творческая сила, как предполагают многие"».

 Борьбе за существование, еще одному положению неодарвинизма, теория Брукса и Уилея тоже отводит незначительную роль. "Мы не отвергаем окончательно естественный отбор и борьбу за существование, — объясняет Брукс. — Они действуют, но не важны для объяснения иерархии, занимающей, без сомнения, основное место в понимании эволюции"».

 Итак, все большее количество эволюционистов отвергает или серьезно критикует доктрину естественного отбора, жемчужину всех форм дарвинизма, нападая как на ее статус научной теории, так и на ее способность объяснить эволюцию.

 Более того, их аргументы поразительно схожи с аргументами ученых-креационистов со времен Дарвина до наших дней. Вполне понятно, что креационисты начинают чувствовать вкус победы.

 Научную и религиозную природу креационизма и эволюционизма можно обсуждать бесконечно, так как вопрос очень обширен, и многие специалисты с каждой стороны могут еще быть упомянуты, но наше время ограничено. Из вышесказанного видно, что и креационизм, и эволюционизм содержат в себе немалую долю метафизики. Таким образом, они являются, по словам Поппера, метафизическими исследовательскими программами. Строго говоря, ни креационизм, ни эволюционизм не научны. Это не значит, что они не обладают никакими научными чертами или что их нельзя обсуждать как научные и подтверждать научными свидетельствами. Это так же справедливо по отношению к креационизму, как и к эволюционизму. Во всяком случае, более чем в 300 дебатах, проведенных в США и других странах за последние 20 лет, креационисты тщательно избегали любых ссылок на религиозные понятия и литературу, основывая свои доводы на строго научных свидетельствах, таких, как найденные останки, законы термодинамики, особенности живых организмов и их взаимоотношений, и т. д. Важен факт, что сами эволюционисты в большинстве споров признают победу своих соперников.

 В этой книге мы подробно рассмотрим серьезные научные свидетельства. На основе научных данных вы сможете судить о том, кто достовернее объясняет происхождение жизни — креационисты или эволюционисты. Очень важный элемент системы доказательств — результаты раскопок. Нет никаких сомнений в том, что найденные останки дают возможность выбрать между сотворением и эволюцией. Конечно же, данные раскопок, ожидаемые сторонниками сотворения, должны существенно отличаться от ожиданий эволюционистов. Так Гленистер и Витчке в одной из глав своей антикреационной книги утверждают:

«Ископаемые останки дают возможность выбора между эволюционистской и креациоиной схемой происхождения земли и жизни на ней»[62].

 Антикреационист Футуяма пишет:

«Сотворение и эволюция — этими двумя возможностями исчерпывается объяснение происхождения живых организмов. Либо они появились на земле уже полностью развитые, либо нет. Если нет, то они должны были развиться из ранее существовавших видов в результате процессов преобразования. Если они появились уже полностью развитыми, то значит их создал какой-то всемогущий разум»[63].

4. Научная компетентность

 Время от времени в истории науки вспыхивают ожесточенные споры, и ведутся они с большим рвением; иногда это настоящие дуэли, как, например, столкновения и в конце XIX века; иногда — резкие несогласия ученых, даже внутри лагеря эволюционистов, такие, как теория «монстра, подающего надежды», созданная Ричардом Гольдшмидтом в опровержение неодарвинизма, теоретики которого нашли идею Гольдшмидта забавной и смешной и не приняли ее во внимание. В особенности же коварны и впечатляющи нападки эволюционистов на креационизм и ученых-креационистов. Их обвиняли в профанации науки, в цитировании без учета контекста, в неточном цитировании, и в откровенной лжи. В настоящее время такие злобные нападки, переходящие на личности, приносят лишь вред тем, кто их ведет. Многие из тех, на кого рассчитана подобная критика, видят в ней лишь признание эволюционистами слабости своих научных доводов и попытку скрыть это за «дымовой завесой» нападок на компетентность ученых-креационистов, забыв при этом о противоречиях теории эволюции.

 Приведем лишь несколько примеров. Стивен Джей Гоулд говорит о тех, кого он определил как «воинствующих фундаменталистов, которые обозначают себя оксюмороном "ученые-креационисты"», что он «привык к их риторике, их постоянному повторению "полезных" для них доводов, которые даже им следовало бы признать бессмысленными...»[1] Льювонтин утверждает:

«Недавняя атака христиан-фундаменталистов на преподавание эволюции в школах возмутила и изумила ученых. Доводы креационистов показались им смесью невежества и нежелания что-либо понять, их критика отличалась неискренностью и бессистемностью»[2].

  Кехоэ, характеризуя ученых-креационистов, прибегает к определению американского патриотизма, данного Робертом Хьюветтом. Оно гласит:

«...американский патриот — это "совершенно невинный, по сути своей пассивный герой, призванный повиноваться законам и выражающий свою высшую преданность стране, нарушая закон, отвергая невинность и преодолевая пассивность" (например, шериф, стреляющий в негодяя на главной улице среди бела дня). (Хьюветт 1973, р. 153). Ироническая фраза Хьюветта хорошо подходит для характеристики ученых-креационистов»[3].

 Другими словами, Кехоэ считает, что ученые-креационисты готовы на любую нечестную уловку и на любое беззаконие ради того, что они считают своим высшим призванием.

  Паттерсон, не скрывающий своего атеизма и ненависти к креационистам, попробовал опровергнуть доводы креационистов, основанные на втором законе термодинамики (подробнее мы вернемся к этому позже). Признавая, что аргументы креационистов впечатляют «несведущую аудиторию», Паттерсон объясняет:

«Второй закон термодинамики неинтуитивен, и лишь немногие изучали его глубоко, так что он идеально подходит для апологии любимых приемов обскурантистов. Более того: второй закон служит критерием для определения, возможны ли в природе определенные процессы. Таким образом, неправильно истолковав второй закон, по невежеству или сознательно исказив факты, или объединив то и другое, креационисты могут убедить несведущую аудиторию в невозможности эволюции»[4].

 Во введении к антикреационной книге, изданной в 1983 г., Уилсон, ссылаясь на аргументы креационистов против эволюции, утверждает:

«Вражда соперников усугубляется убежденностью многих ученых в том, что креационисты часто искажают научные теории, сознательно сбивая с толку слушателей»[5].

 Заметим, что для антикреационистов типично называть эволюционистов «учеными», а их соперников — просто «креационистами». Таким образом они подчеркивают, что все ученые — эволюционисты, а все креационисты — не ученые.

 Футуяма в своем антикреационном труде заявляет:

«Анализировать креационную литературу — значит оценить целую крепость из фактов и цитат, взятых из эволюционистской литературы, искаженных, вырванных из контекста, наудачу перестроенных для защиты их веры»[6].

 Далее в той же книге Футуяма пишет:

«Как поставщики сигарет, латрика, ядерного превосходства и настойчивого духовного просвещения, научный креационизм учит более своей тактикой, чем словами; истина — не объект честных и добросовестных поисков. Истина — это то, в чем вы можете убедить людей. Но прибегать к таким нормам образования — значит учить нечестности и подлости»[7].

 В книге Футуямы подобные обвинения встречаются еще не раз, как откровенные, так и скрытые, причем часто он сам смешивает или искажает детали.

 Безоговорочно отвергая теорию геологической катастрофы, один из постулатов которой — всемирный потоп, Элдредж не ограничивается критикой геологической целесообразности такой идеи, но и возмущенно заявляет, что:

«Креационисты — лжецы, забрасывающие грязью всех, кто не согласен с их своеобразной близорукой точкой зрения на мир природы»[8].

 Генри Моррис — один из главных теоретиков креационизма, предложивших теорию геологической катастрофы, противостоящую формальной эволюционистской геологии. Он развивает эту теорию в своих многочисленных трудах, среди которых основным является «Потоп в Бытии»[9] (написанный в соавторстве с Джоном Уиткомбом); писали об этрм и другие геологи-креационисты, такие как Стивен Остин, Харолд Коффин, Клиффорд Бердик, и я никогда не встречал в этих трудах ничего, что можно было бы расценить как забрасывание грязью их теоретических оппонентов; но назвать этих ученых, не согласных с общепринятым толкованием геологических данных, «лжецами», безусловно, является забрасыванием грязью!

 Как, должно быть, уже заметил читатель, одно из наиболее частых обвинений, выдвигаемых против креационистов, — это употребление ими цитат из эволюционистов без контекста. Часто, независимо от того, эволюционист или креационист ученый, результаты природных и лабораторных исследований противоречат положениям теории эволюции. Иногда эти результаты приводятся и в научной литературе, хотя эволюционисты, опасаясь креационистов, в последнее время все осторожнее относятся к своим публикациям. Ученые-креационисты справедливо полагают, что идеи и факты, зафиксированные в научной литературе, как креационной, так и эволюционистской, — всеобщее достояние. Фактически, когда такие факты приводятся эволюционистами, они особенно ценны, потому что вряд ли эволюционисты будут подтасовывать факты, говорящие против теории эволюции. Эволюционисты же, со своей стороны, считают несправедливым использование креационистами фактов из эволюционистской литературы, опровергающих идею эволюции или поддерживающих идею творения. Часто эволюционисты не могут опровергнуть аргументы ученых-креационистов, основанные на фактах, взятых из эволюционистских публикаций, поэтому они пытаются дискредитировать это доводы, заявляя, что цитаты вырваны из контекста.

 Приведем два примера из антикреационной книги Филипа Китчера. Китчер пытается дискредитировать мою попытку опровергнуть тот факт, что ископаемые останки лошадей якобы свидетельствуют о наличии переходных форм, заявляя:

«И тут Гиш прибегает к новой тактике. Вместо того чтобы доказать свою точку зрения, он ссылается на авторитеты. Источники его разнообразны. Приводится оторванная от контекста цитата из нетрадиционного теоретика эволюции Ричарда Гольдшмидта»[10].

 Китчер не приводит ни одного примера в доказательство своего обвинения — не приводит, потому что не может, фактически, он не приводит ни фразы Гольдшмидта, ни выходных данных его книги, откуда она взята. Другими словами, он не дает читателю возможности проверить истинность своих обвинений.

 Процитированное мною в книге «Эволюция: раскопки говорят нет!»[11] высказывание Гольдшмидта гласит:

«Более того, внутри медленно эволюционирующих видов, таких как известные всем лошади, решающие шаги развития резки и не имеют переходных стадий».

 Каков контекст этого высказывания? Оно взято из труда Гольдшмидта «Взгляд генетика на эволюцию»[12], в котором автор критикует неодарвинистскую схему эволюции как медленный, постепенный процесс, осуществляемый посредством микромутаций и естественного отбора. Критика эта основана на свидетельствах раскопок, которые становятся мощным оружием в руках креационистов; согласно этим свидетельствам, основные категории, роды, виды, классы, порядки и семьи образуют непрерывную цепь. Это, без сомнения, доказывает, что все основные типы растений и животных появились на земле уже полностью сформированными. Креационисты считают, что это — существенное свидетельство в пользу сотворения мира. Ричард Гольдшмидт такой мысли не допускает, предлагая так называемую модель «монстра, подающего надежды». Гольдшмидт предположил, что основные виды живых существ образовались внезапно, в результате скачка и мутаций системы. В своем главном произведении «Материальная основа эволюции» он заявляет: