Ученые-креационисты отвечают своим критикам (стр. 14 )

«Кто может серьезно относиться к филогенезу позвоночных, которые, согласно сравнению состава миоглобина, произошли от одних видов, а согласно сравнению состава гемоглобина — от других? Картина, выстроенная по данным миоглобина, разительно отличается от той, которую дает гемоглобин... Основная проблема здесь — достоверность эволюционных реконструкций, основанных на данных строения цепочек... Сравнение отдельных эволюционных схем выявляет всю их слабость»[15].

 Когда было проведено сравнение цитохрона и несерных пурпурных фотосинтезирующих бактерий, оказалось, что полученные данные противоречат предсказаниям эволюционистов. , et al, сообщает:

«Результаты наших исследований показали, что получить непосредственную филогенетическую информацию из строения цепочек протеинов родственных бактерий не так-то просто... У подобных видов различия в строении цепочки цитохрома С-551 не меньше, чем у митохондриальных млекопитающих и насекомых, хотя оба класса белков, вероятно, обладают сходными окислительно-восстановительными функциями»[16].

 После исследования некоторых других цитохромов С в этих бактериях , и М. Д-Кэмен заключили:

«...филогенетические древа, построенные в результате опытов и показанные в таблице 1, нельзя считать бесспорными и всецело соответствующими истине»[17].

 Сложности с цитохромом С наблюдаются не только у бактерий. Так, когда сравнивают цитохромы С двух близких организмов, Desulfovibrio vulearis оказалось что, несмотря на сходство молекулярного веса, длины цепочки объемов отдельных частей и количества генов, они заметно отличаются по составу аминокислот[18]. Мы найдем много подобных «аномалий» и среди высших организмов. Инсулин кашалота и сейвала идентичен инсулину собаки и свиньи, но отличен от того же белка морского кита[19]. Инсулин морской свинки уникален, он значительно отличается от всех других инсулинов. Например, при сравнении аминокислотной цепочки инсулина морской свинки с инсулином человека и крысы, ее собрата-грызуна, в обоих случаях оказывается 18 различий[20]. Интересно, как бы выглядело филогенетическое древо, построенное на основании данных исследования инсулина?

 Структура цитохрома С гремучей змеи имеет 22 отличия от цитохрома С черепахи, другой рептилии, но лишь 14 — от цитохрома С человека[21]. Аминокислотная цепочка белка яйца эмбденского гуся, лизоцима, не имеет ничего общего (а если имеет, то мало) с цепочкой белка куриного яйца[22].

 Руководствуясь данными аминокислотных цепочек, большинство эволюционистов заявляют, что ближайший родственник человека среди человекообразных обезьян — шимпанзе, сразу за которым следует горилла. Орангутан более «удален» от человека, чем гиббон, за которым следуют прочие обезьяны. Так, по результатам экспериментов с ДНК, процентные различия в ее строении между человеком и другими приматами таковы: шимпанзе — 1,6; горилла — 2,2; орангутан — 3,7; гиббон — 5,2; бабуин — 7,4; паукообразная обезьяна — 12,6. В эволюционистских кругах эти данные широко признаны как доказательство того, что ближайший родственник человека — шимпанзе. Дж. Х. Шварц, однако, с этим не согласен. Говоря о молекулярных данных, он пишет:

«...общее сходство вовсе не обязательно и не может быть основанием для выводов о близком родстве»[23].

 Креационисты согласны с ним в том, что подобие не обязательно указывает на родство как на происхождение от общего предка. На основании морфологических черт сходства и различия Шварц доказывает, что по строению человек ближе к орангутану, чем к африканским человекообразным обезьянам (шимпанзе и горилле).

 Данные радиоиммунопроб и хроматографического анализа гипоталамического лютеинизйрующего гормона гормонной секреции (ЛГГС) показывают, что у млекопитающих и амфибий он неразличим, но он химически отличается от того же гормона рептилий, птиц и телеостеанских рыб. Конечно, на всех эволюционных филогенетических схемах люди и другие млекопитающие представлены как прямые потомки рептилий, вместе с птицами, а рептилии — как потомки амфибий. По этим схемам, амфибии появились раньше, чем млекопитающие, птицы и рептилии, но молекулярные данные свидетельствуют об обратном. Это побудило Дж. Э. Кинга к следующему утверждению:

«Обнаружение того, что ЛГГС амфибий идентичен пептиду млекопитающих и отличен от ЛГГС птиц, рептилий и телеостеанских рыб, которые неотличимы друг от друга при наших методах исследования, подтверждает современную филогенетическую схему, предполагающую, что млекопитающие и амфибии могут быть более родственными друг другу, чем рептилиям и птицам»[24].

 В научной литературе можно найти много подобных «аномалий». Если бы действительно можно было на основе данных аминокислотных цепочек и сходствах и различиях ДНК выявлять эволюционное родство и составлять филогенетическое древо, это древо было бы единственным, и существовала бы только одна подобная схема, совпадающая со схемой, созданной по морфологическим признакам. Мы же, напротив, видим, что на основе сравнения молекулярных данных выявить одно, полностью достоверное филогенетическое древо невозможно. Более того: если показатели, полученные при рассмотрении одного протеина, использовать для построения филогенетической схемы, неизбежно не только появление аномалий, но придется «приглаживать» данные даже для доказательства очевидной родственности или подобия. Так, для того, чтобы выявить похожие части аминокислотной цепочки белка, необходимо провести ряд гипотетических вставок, делений, изменений порядка считывания гипотетических дупликаций генов и прочих генетических «манипуляций». Другими словами, даже при работе с одним белком часть данных приходится отвергать как «аномальные», а многие другие — видоизменять, чтобы подогнать к теории.

 Эволюционисты Кристиан Швабе и Грегори Уорр и некреационист Майкл Дентон выступили с критикой возможности использования данных аминокислотных цепочек для построения эволюционных филогенетических схем. Основываясь на материале своих опытов, Швабе и Уорр опровергли общепринятую догму о том, что все гены, клетки и организмы развились из одной-единственной клетки-предка. Идее монофилической эволюции они предпочли идею эволюции полифилической, постулируя, что жизнь развивалась постепенно и что основные ее формы были разделены с самого начала[25]. Итак, Швабе и Уорр считают, что все основные формы жизни образовались сразу и потом претерпели изменения; эти эволюционисты, основываясь на результатах своих исследований, согласны с креационистами в том, что данные аминокислотных цепочек белков и другая молекулярная информация не могут быть использованы для построения эволюционного филогенетического древа. Фактически, они настаивают на том, что эти данные не соответствуют монофилической теории эволюции.

 Швабе и Уорр указывают, что достаточно одного доказанного несоответствия или противоречия, чтобы монофилическая интерпретация потеряла свою ценность как единственно возможное объяснение эволюции, потому что если монофилическая теория молекулярных часов истинна, значит, все отдельные филогенетические схемы, построенные на основе структуры любого из ортологических белков (инсулина, цитохрома С, миоглобина и т. д.), должны накладываться одна на другую. Швабе в особенности интересовал релаксин — гормон, отвечающий за расширение лобковой кости и размягчение шейки матки и влагалища, то есть гормон живорождения. По данным Швабе и Уорра, релаксин свиньи и крысы; так же отличаются друг от друга (55%), как релаксин акулы от релаксина и свиньи, и крысы. Судя по этим данным и предположениям, которые обычно учитывают при построении филогенетических схем на основании молекулярной информации, крыса, акула и свинья должны были появиться в одно и то же время — либо в предполагаемый момент ответвления млекопитающих (70 млн. лет назад), либо в предполагаемый момент появления акулы, которая потом стала предком млекопитающих (700 млн. лет назад). Ни один из вариантов не совпадает с тем, что принято в палеонтологии и среди эволюционистов. Подобные проблемы возникают при сравнении релаксина двух акул — песчаной тигровой и колючей. Разница в строении их белков составляет 20%; это означает, что, судя по предположениям «молекулярных» эволюционистов, они «разветвились» 20 млн. лет назад, в то время как общепринятая дата — 150 млн. лет.

 Швабе и Уорр пишут и о других подобных противоречиях, основанных на данных белков. Они вынуждены отмежеваться от общепринятой теории разветвленного эволюционного филогенетического древа, созданного на основе молекулярных данных. Они утверждают:

«...основной вывод, к которому мы ютим привлечь ваше внимание, состоит в следующем: наши находки позволяю! предположить, что многие гены, образовавшиеся в результате генной дупликаций, появились очень рано в процессе развития жизни, фактически, мы можем задать вопрос, все ли гены появились в результате дупликаций, или, возможяо, все они существовали с самого начала как потенциал для развития видов» (с. 476 их статьи).

 Эти выводы поразительно похожи на выводы креационистов. Различие, разумеется в том, что Швабе к Уорр верят: все живые организмы, носители генов, каким-то образом появились в результате эволюционных процессов. Креационисты перефразировали бы их заявление так:

«Данные свидетельствуют, что ни один ген не возник в результате дупликаций и что все они существовали с самого вачала, поддерживая целостность свойств каждого основного типа животных я растений и предоставляя генетический материал для возможных вариаций в рамках каждого вида».

 Швабе и Уорр сравнивают общепринятое толкование, основанное на разветвляющемся филогенетическом эволюционном древе, соответствующем предпосылкам молекулярной эюлюции (рис. 1), и свое собственное толкование тех же данных (рис. 2).

Рисунок 1. Стандартное монофилическое эволюционное древо.



Рисунок 2. Полифилическое толкование молекулярных данных по Швабе и Уорру.

 Швабе и Уорр указывают, что, если отбросить идею монофилической эволюции, любые выводы о родстве молекул или видов станут сомнительными, потому что мы не будем знать, сравниваются ли ветви одного дерева или похожие ветви разных деревьев. Если отбросить монофилическую версию, надо отказаться к от мнения о том, что сходство автоматически предполагает родство и происхождение от общего предка. Креационисты всецело согласны со Швабе и Уорром в этом вопросе.

 Надо подчеркнуть, что единственные реальные данные, которые у нас есть, — это кончики веток; все остальное — спекуляции, основанные на предвзятых идеях. Исходя из молекулярных различий белков и ДНК в живущих сейчас организмах, эволюционисты строят молекулярное эволюционное филогенетическое древо с гипотетическими ветвями. Между разнообразными гипотетическими ответвлениями, которые соответствуют различиям молекул, обычно выражаемым в процентах, и современными живыми организмами, помещенными на кончиках веток, — огромная пропасть. Многие неискушенные читатели не подозревают, что цифры, помещенные между предполагаемыми предками современных белков, не были получены в результате анализа настоящих молекул, это — гипотетические цифры, предположения сторонников монофилической эволюции. Таким образом, доказательство эволюции — это всего лишь предположение эволюции.

 Мне не раз приходилось принимать участие в дебатах с Винсентом Саричем, биохимиком и профессором факультета антропологии Калифорнийского университета, Беркли, одним из главных создателей гипотезы молекулярных часов. Сарич призывал своих слушателей как-нибудь иначе истолковать молекулярные данные, полученные им и другими эволюционистами. Джукс, говоря об эволюционистской интерпретации исследования молекул гемоглобина, тоже заявляет, что альтернативного объяснения нет. Вот что он пишет: «Эти данные важны, потому что они понятны только в рамках эволюционной идеи [разветвленного древа]» (с. 119 его главы). Так вот, теперь у нас наконец-то появилась альтернатива молекулярным идеям эволюционистов, и исходит она от их же коллег (причем вполне отвечающая взглядам креационистов)! Сарич сетует, что у Швабе и Уорра другие данные — что у них нет данных. У Швабе и Уорра, как вы обнаружите, читая их статью, очень много данных (и вполне доступных). Они не приводят цифр, как другие эволюционисты, потому что знают: цифры — фикция, ведь если разветвления не было, то и цифры учитывать нельзя. И хотя Швабе и Уорр не имели такого намерения, их работа и выводы очень помогают креационистам в истолковании молекулярных данных.

 В своей книге «Эволюция: кризис одной теории»[26] в главе «Биохимическое эхо типологии» Майкл Дентон приводит факты, из которых становится ясно: молекулярная биология отнюдь не доказывает истинность эволюции. Дентон, специалист по молекулярной биологии, доктор наук, получивший ученые степени в британских университетах, генетик, проводивший исследования в Австралии, пишет:

«С останками ничего не вышло: морфологические свидетельства в лучшем случае спорны; может быть, новая область науки — сравнительная биохимия — наконец даст нам объективные доказательства связей, о которых так давно мечтают биологи-эволюционисты.

Однако по мере того как, начиная с 1960 г., нам становится известно все больше белковых цепочек, все яснее, что молекулы не столько свидетельствуют о родстве и преемственности, видов в природе, сколько лишь вновь подтверждают традиционное представление о том, что система природы полностью подчинена высокоорганизованной иерархической схеме, в которой нет ни одного прямого указания на эволюцию. К тому же разделение оказалось математически более совершенным, чем предполагали самые суровые типологи»[27].

 Дентон указывает, что при исследовании молекулярной информации цитохрома С каждый идентифицируемый подкласс цепочек изолирован и отличен от других. Каждая цепочка может быть без колебаний отнесена к определенному подклассу. То есть существует группа аминокислотных цепочек, свойственных рептилиям, такая же группа аминокислотных цепочек, свойственных млекопитающим, телеостеанским рыбам, птицам, насекомым, покрытосеменным (цветущим) растениям, дрожжам и т. д. Ни одна цепочка или группа цепочек не может считаться промежуточной между двумя другими. Переходные или промежуточные классы отсутствуют. Все цепочки каждого подкласса в равной мере изолированы от членов другой группы.

 Итак, как указывают процентные различия цепочек, цитохром С бактерии отличается от такого же белка лошади (млекопитающего) на 64%, голубя (птицы) — на 64%, шелкопряда (насекомого) — на 65%, пшеницы (растения) — на 66%, дрожжей (грибка) — на 69%. Значит, нет никакой разницы, млекопитающее ли перед нами, птица, насекомое, рыба или растение. Цитохром С шелкопряда отличается от такого же белка лошади на 27%, голубя — на 25%, черепахи — на 26%, карпа — на 25%, речной миноги — на 30% — вновь никакой существенной разницы. Цитохром С карпа (рыбы) отличается от цитохрома С лошади, кролика (млекопитающих), черепахи (рептилии) и лягушки-быка (амфибии) на 13% в каждом случае, а от цитохрома цыпленка (птицы) — на 14%. В случае с гемоглобином: гемоглобин речной миноги (циклостом или рыба без челюстей — предположительно одна из самых примитивных ныне существующих рыб) отличается от гемоглобина карпа (челюстной рыбы) на 75%, лягушки (земноводного) — на 81%, цыпленка (птицы) — на 78%, кенгуру (сумчатого) — на 76% и человека (плацентарного млекопитающего) — на 73%. Этот и другие примеры показывают, что здесь нет и намека на традиционные эволюционистские «серии», иначе, в последнем случае, мы получили бы следующее: циклостом — челюстная рыба — амфибия — рептилия — птицы и млекопитающие. Человек столь же близок к речной миноге, как и карп! Карп не занимает промежуточного места между речной миногой и земноводными. Амфибии не размещаются между рыбами и птицами, сумчатыми или людьми. Нет ни одной промежуточной группы. Одни и те же цифры получаются при сравнении гемоглобина улитки (брюхоногого моллюска) с гемоглобином речной миноги — 85%; карпа — 87%; лягушки — 87%; цыпленка — 85% и кенгуру — 85%. Эта столь почитаемая современными эволюционистами информация, основанная на данных аминокислотных цепочек, не позволяет классифицировать речную миногу как примитивный организм по сравнению с другими беспозвоночными или как промежуточное звено между улиткой (беспозвоночным) и любым позвоночным.

 Дентон рассматривает дополнительные биохимические данные и утверждает, что в этих данных налицо систематические пробелы — не обнаружено плавного перехода от одной формы к другой, начиная с «примитивных» организмов и кончая самыми «продвинутыми», хотя на сегодняшний день сравнению подвергнуты сотни видов и тысячи различных цепочек белков и ДНК. Так как каждый класс на молекулярном уровне уникален, изолирован и не связан ни с какими промежуточными формами, Дентон напоминает нам, что молекулы, как и окаменелости, не дали нам доказательств того, что промежуточные звенья, предмет усердных поисков эволюционистов со времен Дарвина, когда-либо существовали.

 До того как это стало известно, многие эволюционисты предсказывали, что современные организмы, которые предположительно примитивны, будут обладать белковыми цепочками, подобными цепочкам их древних предков, следовательно, окажутся посредниками между еще более древними видами и некоторыми современными, такими, как млекопитающие. Дентон цитирует Цукеркандла[28]:

«Современные организмы, очень похожие на организмы древние, вероятно, содержат полипептидные цепочки [белков], во многом схожие с цепочками этих древних организмов. Другими словами, определенные животные являются как бы "живыми окаменелостями", это таракан, подковоносы, Краб, акула, и, среди млекопитающих, лемур. Они, вероятно, вырабатывают большое количество полипептидных молекул, почти не отличающихся от тех, которые вырабатывали их предки миллионы лет назад»[29].

 Упомянув, что это мнение противоречиво, Цукеркандл, тем не менее, предпочитает его. Эволюционисты часто заявляют, что любой прогресс в научном знании, особенно в биологии, полезен для теории эволюции. Далекое от истины заявление — сведения сравнительной молекулярной биологии, опровергающие предсказание Цукеркандла, лишь доказывают, что новые знания не укрепляют теорию эволюции, а добавляют трещин на ее фасаде.

 Если в каждом из семейств белков — возьмем, к примеру, гемоглобин, наблюдаются существенные колебания между классами млекопитающих, птиц, рептилий, амфибий, рыб и т. д., причем ни один из этих классов, вопреки ожиданиям Цукеркандла и многих других эволюционистов, не является промежуточным, как можно называть это «аномалией»? Почему различия в строении гемоглобина миноги, карпа, лягушки, цыпленка, кенгуру и улитки одинаковы (85%)? Почему показатели гемоглобина речной миноги не являются промежуточными между показателями гемоглобина улитки и карпа, а показатели гемоглобина лягушки — карпа и цыпленка? Эволюционисты пытаются обойти эту «аномалию», доказывая, что линии, ведущие к речной миноге, карпу, лягушке и цыпленку ответвились от ствола беспозвоночных (улитка — это, конечно, беспозвоночное), скажем, около 500 млн. дет тому назад; молекулярная эволюция каждого из этих организмов насчитывает 500 млн. лет, поэтому неудивительно, что показания степени «удаления» каждой из этих групп от улитки по гемоглобину, цитохрому С и другим белкам равны, как указывают на то процентные соотношения. Это уже упоминавшаяся нами идея «молекулярных часов» — представление о том, что темп мутаций генов, кодирующих строение каждой группы белков всех животных, какими бы разными они ни были, одинаков. Так, эволюционисты считают, что во всех организмах происходило изменение состава гистонов на 1% каждые 600 млн. лет, цитохрома С — каждые 20 млн. лет, гемоглобина — каждые 5,8 млн. лет, а фибринопептидов — каждые 1,1 млн. лет. Эволюционисты верят, что эволюционные молекулярные часы разных групп белков шли с разной скоростью, то есть что у нас есть сотни часов, идущих с разной скоростью.

 Эволюционисты верят, что существуют какие-то неизвестные нам факторы, заставляющие гены разных видов белков развиваться с равной скоростью.

 У эволюционистов нет никаких эмпирических данных, с помощью которых они могли бы объяснить, почему гены одного вида белка развиваются быстрее, чем другого. Этого эволюционисты не предвидели и не ожидали. Более того: почему гены одного вида белка, скажем, цитохрома С, развиваются одинаковыми темпами во всех организмах, независимо от того, «примитивные» они или «продвинутые», на протяжении сотен миллионов лет? Амфибии предположительно образовались 400 — 450 млн. лет назад. С тех пор они не слишком изменились — сегодня амфибии не многим отличаются от своих представленных окаменелостями предков. Ответвившаяся от амфибий линия, наоборот, очень сильно изменилась и через рептилий и птиц привела к млекопитающим. Предполагается, что животные развивались и изменялись, потому что развивались их гены. Если гены цитохрома С, гемоглобина и других видов белков за прошедшие 500 млн. лет развивались в амфибиях так же, как и в белках других организмов, почему тогда амфибии замерли в своем развитии, а другая линия привела к появлению человека?

 Насекомое совсем не похоже на млекопитающее. Если гены насекомого развивались или подвергались мутациям в том же темпе, что и гены той линии, которая привела к млекопитающим через сотни миллионов лет после того, как насекомое стало насекомым, почему насекомое до сих пор остается насекомым, а линия, ответвившаяся от него, в своем развитии дошла до человека? Как могло так случиться: в генах, задающих код белка, произошел один и тот же процент изменений, но летучие драконы, тараканы, сороконожки, пауки, клещи, кузнечики и т. д. выглядят почти так же, как, предположительно, выглядели и 350 млн. лет назад?

 Кроме того, степень мутаций измеряется в количестве мутации на один ген на одно поколение, и наблюдаемый показатель примерно одинаков для многих генов. Для более высоко организованных существ степень мутации равна приблизительно 106 на ген в поколение. Другими словами, каждый ген в одной особи из миллиона в каждом поколении подвергается какой-то мутации — в лучшую сторону, в худшую или нейтральной. В таких видах, как человек и шимпанзе, длительность жизни которых не намного отличается, следовало бы ожидать похожих темпов мутации. А у мышей, напротив, за год сменяются 4 — 5 поколений. Слон достигает половой зрелости в 14 лет; его период беременности равен 18 — 21 месяцам. Получается, что темп смены поколений у мыши в 100 раз выше, чем у слона, но белок мыши так же отличается (в процентах) от белка, скажем, карпа (или любого другого «низшего» существа), как и белок слона.

 Еще более резко отличаются сроки смены поколений у насекомых. Фруктовая муха производит на свет потомство за 2 недели, а цикаде для воспроизведения нового поколения требуется 17 лет. Таким образом, темп смены поколений фруктовой мухи в 1000 раз выше, чем у цикады. Если, как верят эволюционисты, современные порядки насекомых возникли около 50 млн. лет назад, за это время сменило друг друга в 50 миллиардов раз больше поколений фруктовой мухи, чем поколений цикады, но белки всех порядков насекомых, включая фруктовую муху и цикаду, одинаково отличаются от белков беспозвоночных, бактерий, растений, грибов и т. д. Если же рассмотреть такие организмы, как деревья и бактерии, разница в сроках смены поколений возрастет до 10.000 раз.

 Каким чудом акула, сотни миллионов лет подвергаясь мутациям, все же осталась акулой, а какие-то другие рыбы тем временем превратились сперва в амфибий, потом в рептилий, потом в млекопитающих и, наконец, в человека? Если считается, что темп мутаций у всех животных одинаков (именно на этом основана идея о молекулярных часах), а степень мутации измеряется в количестве мутаций на ген на поколение, то почему белки организмов с огромнейшим разрывом в темпах смены поколений все-таки в равной мере отличаются от предполагаемых предков?

 Как вычислили эволюционисты, скорость мутаций гистона составляет 1% в 600 млн. лет, а гемоглобина — 1% в 5,8 млн. лет — более, чем 100-кратная разница. Почему все виды гемоглобина во всех различных филогенетических линиях, будь то муха, улитка, лягушка, тунец, канарейка, корова, крокодил или человек, развиваются ровно в 100 раз быстрее, чем все виды гистона и тоже во всех филогенетических линиях? Если кто-нибудь сможет составить схему для «объяснения» этой загадки, ему придется составлять и другие схемы для объяснения систематических различий темпов мутаций цитохрома С и гемоглобинов, гемоглобинов и миоглобинов, гемоглобинов и разных протеаз, ad infinitum. Как могли естественные процессы, включающие случайные генетические ошибки, предположительно зависящие от условий окружающей среды, таких различных в разных частях света и по-разному действующих на столь многообразные организмы, привести к равномерным темпам мутаций гемоглобина во всех живых существах, и другой, но не менее равномерной скорости мутации цитохрома С во всех существах?

 Завершая главу на эту тему, Дентон справедливо замечает:

«Хотя никто не может убедительно объяснить, как случайные эволюционные процессы привели к таким упорядоченным различиям, идея всеобщности сроков эволюции представлена в литературе как доказанная опытным путем. Догма эволюции столь влиятельна, что идея, больше похожая на принцип средневековой астрологии, чем на серьезную научную теорию XX века, для биологов-эволюционистов стала реальностью»[30].

 Теперь, когда мы подвергли критике идеи молекулярной теории эволюции и привели характеристику Дентона, считающего эту идею сходной с принципом средневековой астрологии, о главе Джукса «Молекулярные доказательства теории эволюции» осталось добавить совсем немного. Может оказаться полезным последний комментарий. По уверению Джукса (с. 125), доказано, что прокариоты развились в эукариотов, когда некоторые из прокариотов были атакованы бактериями, которые изменили свою структуру и функции, став митохондриями, а некоторые были атакованы цианобактериями, которые в ходе подобного процесса стали хлоропластами. Этому заявлению противоречат слова коллеги Джукса, биохимика Винсента Демулена, который заявил: «Что касается происхождения эукариотических клеток, мнение о том, что есть данные, подтверждающие их происхождение в результате серии симбиозов необоснованно»[31]. Идея о том, что одни бактерии атаковали другие бактерии, или прокариоты, чтобы затем, вступив с ними в отношения симбиоза, превратиться в митохондрии или хлоропласты, обычно носит название теории о симбиотическом происхождении эукариотов.

 Связь между прокариотами и эукариотами отрицает и Джеймс Дарнелл. Основываясь на опыте своих исследований, Дарнелл провозглашает:

«Биохимические различия информационных РНК, формирующихся в эукариотах и прокариотах, столь глубоки, что эволюция от прокариотической клетки к эукариотической представляется невероятной»[32].

 Вот чего стоит «доказано» Джукса!

 Глава 8, «Недавние похороны Дарвина — в который раз!» (с. 139-146), написана Стивеном Джеем Гоулдом и представляет собой переиздание очерка Гоулда в «Нэйчурал хистори» 1976 г[33]. Этот очерк был посвящен критике статьи Тома Бетелла в «Харперз Мэгэзин»[34], в которой Бетелл выдвигает тезис о том, что дарвинистская теория эволюции, основанная на естественном отборе, рушится, потому что стало ясно: естественный отбор — не более, чем тавтология. Так как критику Бетелла и контраргументы Гоулда мы уже рассмотрели в главе 3 этой книги, нет необходимости еще раз обсуждать главу Гоулда. Напомним лишь, что, судя по словам философа Рональда Брэди, попытка Гоулда спасти статус естественного отбора как научной теории с треском провалилась[35].

 Глава 9, «Теологические и палеонтологические аргументы, креационизма» (с. 147-162), написана Раупом. Бывший декан по научной работе Полевого музея естественной истории, Рауп теперь занимает должность председателя отделения геофизических наук Университета Чикаго. Он широко известен, благодаря своим исследованиям в палеонтологии беспозвоночных и геологии, является членом Академии наук. Вместе со Стэнли он написал учебник «Введение в палеонтологию»[36]. Читать главу Раупа — великое облегчение, ибо, в отличие от многих других глав сборника, здесь нет невыдержанной полемики с креационистами и креационизмом. Не оставляет сомнений то, что Рауп верит в эволюцию, но к противоречию эволюционизм/креационизм он подходит спокойно и объективно. Высказывания Раупа резко контрастируют со словами Гоулда, неучтиво называющего креационистов «йеху», и заявлениями других коллег Раупа — эволюционистов, утверждающих, что креационизм не похож на науку и есть не что иное, как замаскированная религия: Рауп считает, что методы креационистов вполне научны (хотя иногда, по его мнению, не в той мере, в какой хотелось бы) и что статус и ценность креационизма не зависят от идеологии или религиозных верований ученых-креационистов. Итак, Рауп утверждает:

«Часто говорят, что креационисты интересуются только идеологией (библейской) и недостаточно свободны интеллектуально, чтобы рассматривать проблемы происхождения жизни в приемлемой научной манере. Не секрет, что между поддержкой креационных идей и исповеданием религии существует связь. Но все чаще люди, не имеющие твердых религиозных убеждений, вслушиваются в доводы ученых-креационистов и принимают их. Таким образом, идеология в какой-то степени играет роль, но важна не только она. Кроме того, я считаю, что вопрос о том, научны аргументы или нет, следует решать независимо от идеологии тех, кто их выдвигает».

 Ученые-креационисты, я думаю, согласятся с таким заявлением. Каковы бы ни были идеология и религиозные верования эволюционистов и креационистов, их научные теории по поводу происхождения жизни следует оценивать независимо от этих верований, основываясь только на научных доказательствах, подтверждающих их взгляды. Но, конечно, лишь очень немногие люди непредвзято относятся к вопросу о происхождении жизни.

 Рауп подтверждает, что креационисты прибегают к научным методам и подвергают проверке идею сотворения. Он пишет:

«Было опубликовано несколько креационных схем-гипотез (Гиш, 1978, с. 50-51, например). Проверка этих гипотез часто включает в себя очень тщательно разработанные, а иногда — удивительно результативные эксперименты. Недавний пример тому — переоценка широко известных окаменелых отложений силурийской системы из Торнтон Квэрри, Иллинойс (Д'Армонд, 1980). Эти останки считались остатками погребенных рифов, и многие годы проводились работы по их изучению. Д'Армонд предположил, что эти осадочные породы — результат грандиозного потопа, и, хоть я и не согласен с его анализом и выводами, это исследование — очевидная попытка использовать геологические данные для подтверждения креационной модели.

Итак, хотя ученые-креационисты твердо верят в авторитет Библии, они не пытаются вести исследование, полагаясь только на ее авторитет. Напротив, во всевозможных источниках они ищут подтверждающие это исследование данные. Теоретически, креационист вроде Д'Армонда мог бы отвергнуть креационную модель, не обнаружив подтверждающих ее геологических данных. Это совсем не похоже на ревностного креациониста, но научная креационная литература дает заинтересованному непрофессионалу основание заключить, что библейское повествование подгоняется к научным данным. На самом деле, креационисты подвергают библейское повествование о сотворении научной проверке».

 Хотя Рауп и считает, что в труды креационистов просочились фактические ошибки и недопонимание (такое можно сказать, конечно, и о работе ученых в целом), он пишет:

«По моему мнению, немногие из аргументов, используемых креационистами, "научны" в том плане, что они основываются на базовых методах проверки гипотез, обычно считающихся научными (с. 159)... некоторые из ученых-креационистов потрудились на славу, проникая в сложнейшую область науки...» (с. 160).

 Основная задача Раупа как одного из авторов указанного сборника, по его собственным словам, — это критика геологических и палеонтологических доказательств креационистов, и он очень добросовестно подходит к решению этой задачи. Так, он говорит:

«Гиш (1978) популяризовал идею того, что скалы и ископаемые останки говорят НЕТ эволюции. Я же покажу здесь, как скалы и останки говорят ей ДА!» (с. 147).

 Креационисты расходятся с Раупом во мнении о том, кто же победил в споре, а любой читатель главы, написанной Раупом, увидит, что его аргументы по поводу окаменелостей весьма и весьма слабы.

 Рауп начинает спор с искреннего признания: с эволюционистской точки зрения, ископаемых останков у нас очень мало. Он пишет (с. 156):

«Дарвин предсказал, что ископаемые останки должны являть гладкую преемственность, плавные переходы от предков к потомкам, и содержать удовлетворительное число промежуточных звеньев между основными группами. Дарвин даже заявил, что, если результаты раскопок окажутся иными, его теории эволюции будет угрожать серьезная опасность. Во времена Дарвина таких плавных переходов обнаружено не было; он объяснял это недостаточным количеством палеонтологических находок и недостаточно глубоким их изучением. С тех пор прошло сто лет, и ситуация не слишком изменилась. Со времен Дарвина знания палеонтологов неизмеримо выросли, теперь мы знаем об окаменелостях значительно больше, но по сути ситуация осталась прежней. Сейчас у нас еще меньше примеров плавных переходов, чем было во времена Дарвина, потому что некоторые старые примеры при более внимательном рассмотрении оказались несостоятельными. Да, были обнаружены новые промежуточные формы, в основном среди сухопутных беспозвоночных. Но если бы Дарвин писал свою книгу сегодня, он бы все еще ссылался на смущающее отсутствие переходных форм или недостающих звеньев между крупнейшими группами организмов».

 Дарвин признавал, что окаменелости могут стать сильнейшим доказательством его теории. Он надеялся и ждал, что будущие исследования откроют нам переходные формы, необходимые для подтверждения теории эволюции, и утверждал, как напоминает нам Рауп, что, если эти переходные формы не будут обнаружены, его теории эволюции (теории пути от амебы до человека) будет угрожать серьезная опасность. Со дня публикации книги Дарвина прошло 133 года, а ситуация еще хуже, чем тогда. Не только не удалось найти переходные формы, которые должны существовать, если теория эволюции — правда, но и многие из окаменелостей, которые современники Дарвина считали останками переходных форм, оказались вовсе не ими. Рауп, как многие эволюционисты, заявляет, что кое-какие переходные формы все-таки существуют, и приводит в пример археоптерикса. Пример очень спорный и, кроме того, если бы эволюция имела место, у нас было бы много тысяч бесспорных переходных форм.

 Рауп обещает доказать, что окаменелости говорят эволюции ДА. Как же он это делает? Во-первых, как описано выше, он честно признает сложность проблемы окаменелостей для теории эволюции. Затем он описывает, почему переходные формы не были найдены, или, выражаясь его словами, отвечает на вопрос, «как эволюционисты объясняют недостаток промежуточных форм?» (с. 156). Для начала Рауп утверждает, что отчасти это зависит от искусственности нашей системы таксономической классификации. Например, Рауп пишет, что археоптерикс — переходная форма от рептилии к птице, таксономисты же вынуждены причислить его к тому или другому классу — поэтому животное было произвольно определено как птица. Ученые-креационисты указывают, что последние несколько лет велись анатомические исследования черт археоптерикса и было установлено, что они подобны скорее чертам птицы, чем рептилии, и что по прошествии времени его статус переходной формы становится все более сомнительным. Кроме того, если животное или растение занимает промежуточное место между двумя крупными категориями, его «промежуточность» должна бросаться в глаза, независимо от того, какое место ему отведут таксономисты. Если бы археоптерикс был покрыт наполовину чешуей, а наполовину — перьями, и его перьевой покров не был бы идентичен покрову современных птиц, если бы его передние конечности являлись чем-то средним между лапами и крыльями, а не напоминали бы птичьи крылья, было бы сразу видно, что это — промежуточная форма между рептилиями и птицами. Приведем другой пример: бы если какие-нибудь беспозвоночные, подобные трилобитам, превратились в рыб, переходные формы легко можно было бы распознать, независимо от того, определили бы их таксономисты в класс Trilobita или в класс Pisces.

 Второй аргумент Раупа несколько странно слышать от такого знающего геолога, — он жалуется, на бедность окаменелостей. На это же ссылался Дарвин, но сегодня многие геологи отказались от этого довода как от не соответствующего действительности. В настоящее время мы обладаем богатейшими находками ископаемых останков — более 250.000 различных видов ископаемых классифицировано и хранится в музейных коллекциях. На с. 158 Рауп, кажется, забыл о том, что писал на с. 156, где утверждал: