Ученые-креационисты отвечают своим критикам (стр. 2 )

«...эволюционистское видение помогает нам различать, хоть еще и неполно, очертания новой религии, которая несомненно возникнет для удовлетворения потребностей грядущей эпохи»[15].

 В другой своей книге, написанной в соавторстве с британским эволюционистом Джекобом Брановски, Хаксли утверждает:

«Религия по сути своей является отношением к миру в целом. Таким образом, эволюция, например, может оказаться столь же могущественным принципом, координирующим верования И надежды людей, каким раньше был Бог»[16].

 Марджори Грин, известный философ и историк науки, как замечалось ранее (ей принадлежит авторство глав некоторых сборников трудов выдающихся эволюционистов), заявила:

«Дарвинизм владел и владеет человеческими умами, в основном, как религия науки... Преобразованная, но по-прежнему характерно дарвинистская, эта теория сама стала догмой, проповедуемой ее последователями с религиозным рвением и отрицаемой, как полагают эволюционисты, лишь немногими несведущими и непрочными в научной вере»[17].

 Колин Паттерсон, ведущий палеонтолог Британского музея естественной истории, — эволюционист, который, не веря в сотворение мира, высказал серьезные сомнения в некоторых аспектах теории эволюции (их мы обсудим позже). Паттерсон объявил:

«Как додарвинистская биология разрабатывалась людьми, верившими в Создате - ля и Его план, так после Дарвина биологией стали заниматься люди, верящие в почти что божественность Дарвина»[18].

 Можно ли сомневаться в том, что, кто бы что ни говорил, в умах ведущих защитников эволюционизма эта теория является религиозной догмой? Эволюционисты-фундаменталисты требуют беспрекословного подчинения своих сторонников. Те, кто остаются в их рядах, но осмеливаются, например, начать речь словами: «Если теория эволюции истинна...», клеймятся как еретики, внутренние враги[19], но, конечно, худшие обвинения обрушиваются на тех, кто уверенно заявляет о большей достоверности сотворения мира, чем эволюции.

 Теперь давайте вернемся к обсуждению научного статуса креационизма и эволюционизма. Для этого мы должны определить, что такое наука, что мы понимаем под научной теорией, а затем оценить природу всех теорий о происхождении жизни, в особенности, теорий сотворения и эволюции.

 Что такое наука? Выражаясь ненаучно, можно было бы сказать, что наука — это то, чем занимается ученый, когда думает. Конечно, собственно наука не включает в себя многое из того, о чем думают ученые. Строго определенная, эмпирическая наука представляет собой нашу попытку наблюдать, осмысливать и объяснять часто наблюдаемые события, процессы и качества. На основе подобных теорий можно делать выводы о природных феноменах и предсказывать будущие природные явления. Для проверки теории ставят эксперименты, и они могут опровергнуть теорию, если она неверна. Возможные неточности — важный элемент истинной научной теории. Таким образом, эмпирическая наука, эмпирические теории сводятся к попыткам объяснить, как функционирует Вселенная и живущие в ней существа. Это изучение реального мира вокруг нас, здесь и сейчас.

 Теории о происхождении мира, будь они эволюционистскими или креационными, по существу сильно отличаются от эмпирических научных теорий. Ни один человек не был свидетелем создания Вселенной, возникновения жизни или хотя бы зарождения отдельного организма. Это неповторимые, уникальные исторические события, произошедшие в прошлом. Никто никогда не видел, как впервые возникает червь, обезьяна, рыба или человек. Никто никогда не видел, как рыба становится амфибией, а обезьяна — человеком. Более того, нельзя пойти в лабораторию и экспериментально проверить теорию о том, как рыба превратилась в амфибию, а обезьяна — в человека. Креационизм и эволюционизм — предположения, основанные на непрямых свидетельствах. Это попытки объяснить происшедшее в прошлом. Эволюционные теории пытаются использовать действующие до сих пор процессы для объяснения того, как произошла эволюция; но ведь, чтобы увидеть, правильны ли эти идеи, должны пройти десятки тысяч и даже миллионы лет, так что проверить истинность этих теорий невозможно.

 Основной вопрос двух противоборствующих теорий о происхождении мира — творения и эволюции — таков: как возникла Вселенная и живые существа? Создалась ли Вселенная в результате процесса самопреобразования, посредством естественных, механических изменений, происходящих благодаря неотъемлемым свойствам материи, или она была создана в соответствии с замыслом, целями и произвольными творческими действиями разумного и всемогущего Творца? Нельзя, в конечном счете, фальсифицировать доказательства какого-либо общего предположения, но из каждого из них исходят вспомогательные гипотезы, доказательства которых потенциально могут быть фальсифицированы.

 Прежде всего давайте рассмотрим теорию сотворения мира. Многие ученые-креационисты — вероятно, большинство из них — полагают, что земля и космос сравнительно молоды. Часто упоминается цифра 10 тысяч лет, плюс-минус несколько тысячелетий. Давайте предположим, что, к удовольствию многих ученых, окончательно доказано, что земле 4-5 миллиардов лет. Докажет ли это несостоятельность креационной теории? Нет, конечно. Фактически и сейчас многие креационисты считают, что космосу очень много лет. Теория творения может спокойно быть переориентирована так, чтобы временные промежутки между отдельными актами творения Бога считались более продолжительными.

 Другой пример — это уже произошедшее изменение взгляда на постоянство видов. Креационисты додарвинистского периода и многие креационисты, боровшиеся с дарвинизмом и его революционными открытиями, считали, что виды неизменны. В те времена о генетике знали очень мало и многие ученые верили в способность человека обнаружить границы вариативности внутри основного вида. Собранные с тех пор эмпирические доказательства показали, что не только наука таксономии — то есть наши попытки классифицировать организмы, разделив их на такие категории, как виды, роды, семьи, порядки, классы и подклассы, — произвольна и неточна, но определение самих видов спорно и произвольно. Так, вид часто определяется как популяция организмов, которые скрещиваются, производя на свет плодородное потомство, таким образом обеспечивая обмен генетическим материалом между организмами вида и не отдавая его организмам других видов. На самом деле, однако, это вовсе не так. Наш домашний питомец, собака (Canis familiaris) скрещивается с волками (Canis lupus), койотами (род Canis) и шакалами (род Canis), производя на свет плодородное потомство. Обычно, правда, они не скрещиваются, а так как между ними существуют небольшие морфологические различия, они помещены в разные виды. Можно привести множество примеров такой гибридизации видов, даже разных родов, как животных, так и растений.

 Современным ученым-креационистам кажется очень вероятным, если не бесспорным, факт происхождения собак, волков, койотов и шакалов из одного основного, сотворенного типа, путем естественного, хоть и ограниченного, отбора генетических факторов, которые все были частью генетического запаса первоначального сотворенного типа «собачьих».

 Определяя вид, креационисты придерживаются теперь мнения не о постоянстве видов, а о постоянстве сотворенных типов. (Этот вопрос будет рассмотрен подробнее позже.) Таким образом, опровержение концепции постоянства сотворенных видов не опровергает теории сотворения мира. Эти и подобные события показывают, что ученые-креационисты не являются догматическими приверженцами устаревших гипотез; креационизм — динамичная теория, вспомогательные гипотезы которой подвергаются проверкам, пытливо проводимым креационистами.

 Сравнительно просто обмануться, делая выводы, что ведет к ошибкам или, по меньшей мере, к сомнениям, рассматривая одну или две вспомогательные гипотезы, исходящие из общей модели творения, но очень трудно, если не невозможно, провести эксперимент или исследование, которое в конечном счете опровергло бы общую концепцию сотворения мира. Детали общей концепции всегда могут быть модифицированы в соответствии с новыми фактами. Мы поспешим заметить, что практически то же самое можно сказать и о достоверности общей модели, или теории, эволюции.

 Неопровержимая общая теория эволюция — это предположение о том, что Вселенная и живые существа произошли исключительно благодаря механистическому, естественному процессу эволюции, признаваемому и эволюционистами, и креационистами. По этой и другим причинам сэр Карл Поппер, один из ведущих мировых философов науки, сам Эволюционист, заявил:

«Я пришел к выводу, что дарвинизм является не доказательной научной теорией, а метафизической программой исследований — возможным обрамлением для доказательных научных теорий» [20].

 Поппер опубликовал в «Нью Сайнтист», британском квазинаучном журнале, письмо, в котором немного прояснил свою позицию[21]. На основании этого письма многие эволюционисты настаивают на том, что Поппер пересмотрел приведенное выше высказывание. Но это не так. В приведенном выше фрагменте Поппер говорил о теории эволюции Дарвина, а в более позднем письме его замечания относились только к теории естественного отбора. Майкл Рьюз, страстный дарвинист и архиантикреационист, сказал, имея в виду приведенное выше заявление Поппера:

«Сделав такое заявление, Поппер сам в какой-то мере изменил свою позицию; но, что бы мне ни возражали, я подозреваю, что и теперь он в действительности не верит в то, что дарвинизм в его современной форме изначально ошибочен»[22].

 Мюррей Иден — а он, без сомнения, не креационист — соглашается с тем, что эволюция — неопровержимая теория. Он пишет:

«Я помню, как однажды даже в биологии я помог разработке очень умной и приятной на вид теории, касающейся кровеносного обмена в почках. Она была не просто бездоказательной, она была ложной. Но для проверки такой теории можно провести эксперимент и убедиться, истинна ли она.

В случае с эволюцией в широком плане так сделать нельзя, и именно это я имел в виду в первую очередь, назвав ее "тавтологической наукой". Здесь ничего нельзя объяснить. Можно предлагать гениальные, совпадающие с обнаруженными другими схемы, но теория все равно остается бездоказательной»[23].

 В симпозиуме, на котором Иден выступил с этими замечаниями, участвовали и другие эволюционисты, очевидно принимающие положение Идена о невозможности доказать теорию эволюции. Так, Алекс Фрейзер, тогда профессор генетики Калифорнийского университета в Дэйвисе, заметил:

«Мне кажется, что сегодня бесконечно делались разные заявления, но единственное, с которым я соглашаюсь, —это слова Карла Поппера, а именно: реальный научный и эстетический недостаток эволюции в том, что можно объяснить все, что угодно, оборачивая данные другой стороной»[24].

 Марсель Шютценбергер, тогда профессор математики Парижского университета, ссылаясь на объяснения эволюционистов, сказал тогда же:

«Наука представляет собой лишь отбор вопросов или проблем и общую рамку, внутри которой мы решаем, можно дать ответ на какой-то вопрос или нет.

Мы очень рады, что светляки находят друг друга по огоньку. Я уверен, что знать об этом — огромное наслаждение; но разве не интересно, почему такое происходит только со светляками? Была ли какая-нибудь причина, подсказавшая им идею со светом? Почему этому виду понадобился такой сложный механизм для "знакомства", ведь все остальные обходятся другими способами?

На каждый отдельный вопрос вы можете дать мне отдельный ответ, но я уверен, что в большинстве случаев у вас не будет общего принципа, с помощью которого вы решите впоследствии, какое конкретное объяснение выберете. Я думаю, это и есть пример того, что такое бездоказательная теория»[25].

 Доктора Пол Эрлих и Л. К-Берч, биологи из Стенфордского и Сиднейского университетов соответственно, подвели итоги обсуждения этой проблемы в «Нэйче», журнале Британской ассоциации за развитие науки:

«Наша теория эволюции стала... теорией, которую нельзя опровергнуть никакими возможными фактами. Любое мыслимое наблюдение может быть подогнано к ней. Таким образом, она находится "вне эмпирической науки", но не обязательно ложна. Никто не может придумать, как ее испытать. Идеи, как необоснованные, так и основанные на немногочисленных лабораторных экспериментах, проведенных в предельно упрощенных условиях, распространились более, чем они заслуживают. Они стали частью эволюционной догмы, принятой большинством из нас как часть нашего образования»[26].

 Эрлих и Берч, по-видимому, утверждают здесь, что теория эволюции стала такой гибкой, что, независимо от природы данных, их, так или иначе, можно согласовать с теорией. Поэтому истинность теории невозможно проверить и, следовательно, она бездоказательна. И, конечно же, догма — это, наверное, предположительно часть религии, а не науки.

 Эволюционисты в своих выступлениях перед судами и светской публикой часто заявляют, что только невежественные, заблуждающиеся креационисты сомневаются в научном статусе теории эволюции. Но если почитать научную и научно-философскую литературу, можно обнаружить, что там они же, говоря о покушениях на научный статус теории эволюции, о креационистах даже не упоминают! В основном эти покушения совершают не креационисты, а их же товарищи — эволюционисты. Так Дуглас Футуяма в своей антикреационной книге заявляет:

«В научных кругах можно слышать два основных вида аргументов о теории эволюции. Есть философские аргументы о том, является ли теория эволюции научной, и собственно детали теории с их способностью объяснить наблюдаемые явления... Тут возникает вторичная проблема: бездоказательна или тавтологична ли гипотеза естественного отбора?.. Заявление о том, что естественный отбор — тавтология, периодически делалось и в научной литературе...»[27].

 Тавтология — это аргумент, идущий по кругу, в котором выводы являются повторением ранее сделанных предпосылок. Например, вы спрашиваете: «Кто спасется?» Вам отвечают: «Спасутся самые ловкие». Когда же вы спрашиваете: «Кто самый ловкий?», вам отвечают: «Те, кто спасется». Получается: спасется тот, кто спасется. Обратите, пожалуйста, внимание: Футуяма утверждает, что критика научного статуса теории эволюции исходит из «научных кругов». Таким определением ученые-эволюционисты удостаивают только своих коллег.

 Франсиско Айала, биолог и яркий антикреационист, допускает, что:

«Теоретики науки критикуют теорию естественного отбора по двум причинам. Одна из них состоит в том, что теория естественного отбора идет по кругу. Другая — в том, что ее нельзя подвергнуть эмпирической проверке»[28].

 Опять же напомним, что никакая теория, которую нельзя подвергнуть эмпирической проверке, не может считаться научной. Айала, конечно, не соглашается с теми теоретиками науки, которые сомневаются в научном статусе теории эволюции, но и сам, как мы вскоре увидим, невольно показывает нам, что теория эволюции, созданная так, что объясняет все и вся, независимо от фактов, не может считаться научной.

 В своей книге, вышедшей в 1975 г., в главе «Научные гипотезы, естественный отбор и теория нейтральной протеиновой эволюции» Айала начинает свои рассуждения справедливым замечанием:

«Гипотеза или теория, относящаяся ко всем возможным явлениям мирового опыта, неинформативна... Важно то, что эмпирическое содержание гипотезы измеряется степенью ее потенциальных заблуждений»[29].

 Под этими словами он подразумевает: теория, сформулированная в столь общих или туманных выражениях, что невозможно доказать ее ошибочность (если она ошибочна), — это очень незначительная теория; по меньшей мере, она не научна. Научная теория должна содержать определенные постулаты, доказательство несостоятельности которых может опровергнуть теорию. Любая теория, которая так пластична, что все возможные результаты опытов, какими бы они ни были, могут быть согласованы с общей концепцией, не научна.

 Теперь давайте посмотрим, что говорит Айала на следующей странице своей книги. Может быть, у него короткая память или между написанием первой и второй страницы прошел большой промежуток времени? На следующей странице книги Айала заявляет:

«Естественный отбор может объяснить разные модели, сроки и результаты процессов эволюции. Адаптивные разветвления в некоторых случаях, отсутствие расхождений в развитии подвидов, быстрый и медленный темп эволюционных изменений, распространенное и ограниченное генетическое варьирование в популяциях — все эти и многие другие возможные случаи могут быть объяснены постулатом о действии закона приспособления к условиям окружающей среды».

 Значит, каковы бы ни были данные, можно вообразить себе любой сценарий эволюции в соответствии с ними.

 Но тогда теория естественного отбора может быть использована для объяснения всего и вся. Она объясняет:

 1. Адаптивные разветвления, которые дают многочисленные и очень разнообразные продукты эволюции; или слабость или отсутствие адаптивных разветвлений, в результате чего не образуется подвидов.

 2. Быстрые темпы эволюционных изменений или медленные темпы эволюционных изменений...

 3. Широкие генетические вариации или ограниченные генетические вариации.

 4. Много других альтернативных возможностей — если говорить о приспособлении к окружающей среде.

 Другими словами, «объясняющая» сила естественного отбора в теории эволюции по отношению к данным раскопок и наблюдениями за нынешними живыми существами ограничена лишь пределами человеческого воображения. Таким образом, почитаемая Айалой теория естественного отбора, ведущая и движущая сила эволюции, судя по словам Айалы и ортодоксальным учебникам, может объяснить все что угодно в мире опыта, поэтому, как говорил сам Айала, она «не информативна». Более того, эмпирического содержания теории практически не существует, потому что нельзя опровергнуть ее или подтвердить.

 Без сомнения, именно поэтому Марджори Грин без энтузиазма пишет о неодарвинистской теории эволюции. Возражая неодарвинистам, она заявила:

«...но некоторые, даже выдающиеся биологи спрашивают, является ли вообще эволюция, как в большом, так и в малом масштабе, результатом приспособления, адаптации. Эти биологи — такие, как из Брюсселя, О. Шиндевольф из Тюбингена, или А. Вандель из Тулузы — считают, что в истории эволюции было два разных направления. Существуют, конечно, все те малые, своеобразные отличия развития, подобно замеченным у галапагосских птиц, которыми так восхищался Дарвин; эта версия изложена в "Происхождении видов" и подхвачена сегодняшними сторонниками естественного отбора. Но это конечная стадия, последний штрих развития; не таким способом произошли все крупные эволюционные изменения. Именно в этом противники эволюции усматривают ее суть: великие новые изобретения, новые идеи жизни, возникающие внезапно; развитие в бесчисленных направлениях, сочетающееся с постоянством фундаментальных свойств, — и это нельзя объяснить дарвинистскими доводами. Ни происхождение и сохранение новых грандиозных жизненных процессов — фотосинтеза, дыхания, мышления, — ни запутанные, сложные и скоординированные между собой изменения, которые понадобились для их обеспечения, не могут быть объяснены дарвинистской теорией или хотя бы согласованы с ней. Если мы перечитаем "Происхождение видов", помня об этой критике, мы поймем, что все эти блестящие гипотезы, вся эта восхитительная простота "механизма", которым "объясняются" столь многочисленные и разнообразные явления, ничего не говорят о происхождении видов, если оставить в стороне все порядки, классы и подвиды. Аргументы идут в другом направлении — в сторону малых, специфических адаптации, которые никуда не ведут, кроме как к угасанию вида. То же самое можно сказать обо всех многочисленных и бесконечно наивных трудах нынешних дарвинистов: c'est magnifique, mais ce n'est pas la guerre! (Это чудесно, но это не война). Очень вероятно, что цвет моли и улиток или наличие ворсинок на стебле горошка можно объяснить мутациями и естественным отбором; но как из одноклеточного организма (каким-то образом произошедшего из неодушевленного вещества) возникли горошек, моль и улитки, а из них, в свою очередь, ежи, ламы, львы и обезьяны — и, наконец, люди — этого неодарвинистская теория не объясняет»[30].

 Если современная неодарвинистская теория эволюции оставляет без ответа эти жизненно важные вопросы, тогда это вообще не наука о происхождении жизни, а просто собрание историй, не связанных с главным вопросом: как могли появиться на земле живые существа и как они появились?

 Дейвид Халл в обзоре книги Марджори Грин «Измерения дарвинизма» в журнале «Сайенс», органе Американской ассоциации за развитие науки, утверждает, что:

«Объяснить строение организмов прошлыми адаптациями вряд ли возможно, ибо ни доступные нам свидетельства, ни современные теории о механизмах эволюции не придают этим объяснениям достоверности. При такой неопределенности многие альтернативные варианты кажутся не менее приемлемыми»[31].

 Это заявление Халла напоминает о допущении Эрлиха и Берча и непреднамеренной фразе Айалы.

 Выше, в числе критериев научной теории мы называем не только ее возможность быть опровергнутой, но и (связанное с ней) наличие многократно повторяемых наблюдений (то есть экспериментального метода). Но что мы можем сказать об этих возможностях применительно к общей теории эволюции? Вот что заявил недавно Феодосии Добжанский, один из основных создателей неодарвинистской схемы:

«События эволюции уникальны, неповторимы и необратимы. Невозможно превратить земное позвоночное в рыбу в результате обратного преобразования. Применение экспериментального метода для изучения таких уникальных исторических процессов строго ограничено — прежде всего требующимися для изменений временными интервалами, намного превосходящими продолжительность жизни любого экспериментатора. Именно к этой невозможности опытной проверки придираются антиэволюционисты при обсуждении "доказательств" эволюции, которые большинство могло бы признать удовлетворительными»[32].

 Обратите внимание: Добжанский устал от атак креационистов, которые требуют применения экспериментального метода к теории эволюции, что, признает он, невозможно. Но ведь именно невозможностью применить экспериментальный метод к объяснению сотворения Добжанский и большинство его коллег-эволюционистов аргументировали свое требование исключить это объяснение из науки и образования! Эволюционисты по-разному относятся к экспериментам в теории эволюции и теории сотворения.

 Таксономисты, например, даже придерживаясь эволюционистских взглядов, не пользуются теорией эволюции при разделении организмов на роды, виды и т. д. Их система классификации основывается на подобии, морфологических особенностях, которые могут быть уникальными и ограниченными, а не на предположениях о «предках» этих организмов и их истории. Колин Паттерсон, о котором мы уже упоминали в этой главе, — один из таких ученых. В статье, основанной на радиоинтервью с Паттерсоном, опубликованной в «Листенер», издании Бритиш Броадкастинг Корпорейшн, говорится:

«Теперь мы видим весь масштаб сомнений. "Сменившие одежды" эволюционисты заявляют, что теория эволюции не нуждается в составлении хорошей таксономии; в то же время они не уверены, так ли произошли виды, как это объяснил Дарвин. Для них история происхождения жизни — скорее вымысел, чем факт, а дарвинистское объяснение эволюции адаптацией и селекцией — чересчур риторично»[33].

 Далее в этой же статье цитируются следующие слова Паттерсона:

«Мне кажется, что теоретическое обрамление очень мало влияет на реальный прогресс биологических исследований. По-моему, в определенном смысле некоторые аспекты дарвинизма и неодарвинизма тормозят развитие науки».

 Если то, что говорит Паттерсон и его «сменившие одежду» коллеги, правда, становятся очевидными две вещи. Во-первых, если объяснение Дарвина — не более, чем пустая риторика, то догма дарвинизма, которую преподают в школах, колледжах и университетах всего мира, в эмпирическом смысле ущербна и не достойна считаться научной теорией (и даже может оказаться просто вымыслом). Во-вторых, если теоретическая оболочка теории эволюции очень слабо влияет на прогресс биологических исследований и даже мешает прогрессу науки, то распространенное мнение о ее унифицирующей роли в биологии (если вспомнить формулировку Мэттьюза, «эволюция — позвоночник биологии») не только необоснованно, но и объективно ложно. Как мы говорили ранее, биология — это изучение функций живых организмов, а эволюция — попытка восстановить их историю.

 В поддержку мнения Паттерсона нетрудно вспомнить несколько ситуаций, когда теория эволюции тормозила научный прогресс. В течение десятилетий многие исследования в эмбриологии велись в ошибочном направлении из-за теории эмбриологической рекапитуляции, сейчас полностью дискредитированной. Эта теория, в прошлом часто называемая «биогенетическим законом», утверждает, что человеческий эмбрион в своем развитии повторяет путь эволюции от одноклеточного организма к организму, напоминающему рыбу, потом головастика, рептилию, примата и, наконец, человека. Эмбриологические исследования были бы более плодотворными и шли бы более быстрыми темпами, если бы уже давно поняли, как это сделали сейчас, что каждый зародыш, будь то растение или животное, делает именно то, что должен, развиваясь из оплодотворенной клетки во взрослый организм, вне зависимости от предполагаемых предков и эволюции.

 Многие годы никто не интересовался истинным назначением и функциями таких органов, как шишковидная (гипофиз) железа, аппендикс или гланды, потому что эволюционисты называли их бесполезными остатками, «пережитками» эволюции. Число бесполезных и даже вредных удалений гланд и аппендиксов, виноваты в которых эволюционисты, дошло до нескольких миллионов.

 Можно лишь удивляться тому, сколько денег, сколько человеко-часов исследований, сколько стараний было потрачено на изобретение направлений филогенеза, которые не принесли никакой практической пользы и без труда были забыты и опровергнуты. Фактически, о любой схеме филогенеза или гипотетической эволюционной истории можно с уверенностью сказать лишь то, что рано или поздно она все равно будет забыта будущими поколениями эволюционистов. Дерек Эджер, профессор геологии университета Суонси, Уэльс, активный антикреационист, заявил:

«Не случайно почти все истории об эволюции, которые я учил студентом, от Ostrea/Gryphea Трумэна до Raphrentis delanouei Карритера, теперь опровергнуты. Я сам более двадцати лет искал эволюционные связи среди мезозойских "Brachiopoda", и это оказалось такой же иллюзией»[34].

 Эджер отказывается от теорий о постепенной эволюции в пользу идеи скачка, зависевшего — по меньшей мере, отчасти — от геологической катастрофы.

 Майкл Рьюз, получивший докторскую степень в Бристольском университете и преподающий теперь историю и философию биологии в Гуэльфском университете, Онтарио, — ярый антикреационист и всецело предан защите ортодоксальной теории неодарвинизма. Он был основным свидетелем по линии философии науки, выступившим в защиту эволюционистов на судебном процессе, возглавленном судьей Уильямом Овертоном в Литл-Роке, Арканзас, на котором Овертон постановил, что закон 590 по штату Арканзас, требующий равноправия креационизма и эволюционизма, не соответствует конституции. Решение судьи Овертона по поводу природы науки во многом было основано на свидетельстве Рьюза. Решение Овертона подверглось суровой критике со стороны д-ра Ларри Ааудана, профессора в области философии науки Питтсбургского университета и, несмотря на критику этого решения, эволюциониста. Лаудан заявил:

«Победа в Арканзасском деле бессмысленна, потому что достигнута лишь за счет канонизации и превращения в вечную догму стереотипа: что такое наука и как она действует. Если научные круги безоговорочно примут это решение, у многих возникнут сильные сомнения в интеллектуальных способностях научных кругов»[35].

 У большей части «научных (т. е. эволюционистских) кругов» это решение вовсе не вызвало сомнений, напротив: эволюционисты радостно и неустанно возвещали о решении Овертона везде, где упоминался или обсуждался вопрос о креационизме.

  Квинн, занимающийся философией науки, тоже выступил с критикой решения Овертона и в особенности — вклада Рьюза в принятие этого решения. Он пишет:

«Если взгляды специалиста не отражают продуманного и согласованного мнения ученых, членов соответствующего общества, то политика, основанная на таких взглядах, не будет пользоваться в обществе большим доверием, а его члены расценят недостаток доверия как дискредитацию этой политики. Такова основная трудность Арканзасского дела. Взгляды Рьюза не представляют мнение всех специалистов в области философии науки. Еще хуже то, что некоторые из них ошибочны и основаны на ложных доводах»[36].

 Рьюз написал вдохновенный труд в защиту теории эволюции вообще и неодарвинизма в частности[37]. Он оплакивает положение сегоднящнего дарвинизма, атакуемого не только креационистами, но даже эволюционистами, среди которых многие, занимающиеся философией науки, соглашаются с несостоятельностью дарвинизма и указывают на серьезные концептуальные просчеты в теории[38]. Начиная со страницы 131 этой книги, Рьюз описывает возражения против теории эволюции Дарвина (или, точнее, неодарвинизма) в разделе под названием «Дарвинизм как метафизика». Из этого раздела становится ясно, что почти вся критика исходит от эволюционистов или, по меньшей мере, не креационистов. Можно привести обширные цитаты из книги, чтобы подтвердить и рассмотреть эти нападки на научный статус теории эволюции. Рьюз начинает со слов:

«Возражения эти прямолинейны, популярны и, в случае их принятия, — разрушительны. Критики заявляют, что теория эволюции Дарвина — они обычно не разделяют прошлую и настоящую версии — вообще не является научной. Несмотря на внешнюю форму, это не эмпирическая система; это скорее спекулятивная философия природы, подобно теории Платона или теологии Сведенборга. В общем, метафизический волк, маскирующийся под научного ягненка. И, хотя критики спешат нас уверить, что в метафизике нет ничего дурного, обычно в разговоре очень скоро проскальзывают слова "поверхностный", "несостоятельный" или даже "ложный". В итоге, у всех остается впечатление, что дарвинизм ничего не значит, а если он что-то и говорит, то слушать это не стоит. "Эволюция — это не факт, а теория", — звучит, как милосердная эпитафия».

 Далее Рьюз утверждает:

«Бесспорно, что отличие науки от не науки состоит в том, что наука отражает эмпирический опыт — то есть факты, которые мы можем воспринять органами чувств. Теория световых волн принадлежит нашему физическому миру; Бог, что в некотором роде очень важно, к этому миру не принадлежит. Мы видим свет, но не видим Бога. Но как именно проявляется в науке ее эмпирическая основа? Можно подумать, что проблема просто в поиске эмпирических свидетельств, дающих положительные ответы на предположения науки, — свидетельств, которых для ряда предположений не найти. На самом деле, все не так просто; потому что наука имеет дело не с частностями, а скорее с универсалиями и общими идеями. Нас интересует не только эта планета как таковая. Скорее мы спрашиваем, что происходит с каждой планетой, с каждым лучом света и со всеми лучами. Но если это так, то простая проверка и подтверждение, очевидно, недостаточны.

Приняв этот факт к сведению, многие мыслители стали думать в противоположном направлении. Быть может, науку отличает не столько возможность в любой момент доказать свою истинность, сколько невозможность эту истинность опровергнуть! Как сказал , ученый должен быть всегда готов уступить перед лицом фактов, отвергнуть самые любимые свои теории, если эмпирические данные свидетельствуют об обратном. Гексли в шутку говорил о своем друге Герберте Спенсере, что его идея трагедии была прекрасной теорией, уничтоженной уродливым фактом. Может быть, эта острота таит в себе веру Гексли в то, что Спенсер должен был сделать все, чтобы предотвратить уничтожение своей теории — даже если для этого пришлось бы вывести ее за рамки науки (А. Гексли, 1900).

Среди современных ученых наиболее твердо стоял на позициях Гексли философ Карл Поппер (1959, 1962, 1972, 1974). Исходя из мысли о том, что, хотя многие благоприятные факты еще не подтверждают научного предположения, одного отрицательного достаточно, чтобы его опровергнуть, Поппер утверждает, что сущность науки — ее "демаркационный критерий" — в возможности быть опровергнутой».

 Сделав еще несколько замечаний, Рьюз развивает мысль дальше:

«Возвращаясь к науке или, точнее, к претензиям, которые делаются от имени науки, Поппер и его последователи "забраковали" многие общественные науки. Фрейдизм, теория психоанализа, была заклеймена как недоказуемая и неопровержимая. Но возвратившись к биологии и рассматривая дарвинизм, они почувствовали, что вынуждены вынести и ему такой же приговор: теория эволюции Дарвина неопровержима. Отсюда критическая оценка, приведенная в начале раздела: я пришел к выводу, что дарвинизм — не доказуемая научная теория, а метафизическая программа исследований — возможное обрамление для эмпирических научных теорий. (Поппер, 1974, с. 134; курсив его).

С тех пор как он сделал такое заявление, сам Поппер в какой-то степени изменил свою позицию; но, невзирая на опровержения, я думаю, что даже теперь он не верит, что дарвинизм в его изначальной форме может быть опровергнут. Если кто-то очень полагается на естественный и половой отбор, происходящие плавно и одновременно, как это делают неодарвинисты, Поппер считает, что этот кто-то — приверженец неопровержимой теории. И, конечно, многие последователи Дарвина соглашаются с тем, что в его теории есть концептуальные упущения. (Смотрите Бетелла, 1976; Крэкрафта, 1978; Нельсона, 1978; Паттерсона, 1978; Плэтника и Гаффни, 1978; Поппера, 1978, 1980; и Уилея, 1980).

Так что же конкретно не удовлетворяет критиков? Они утверждают, что дарвинизм (для простоты давайте сосредоточим внимание на неодарвинизме) никоим образом — ни на практике, ни в принципе — не может быть подвергнут проверке. Всякая проверка нуждается в предположении. Кто-то предполагает что-то на основе теории, проводит опыт, чтобы посмотреть, истинно или ложно предположение, а потом отвергает, или развивает теорию, в зависимости от результатов. Но какие изначальные предположения мы можем сделать в случае с дарвинизмом? Кто может предположить, что случится с хоботом слона через 25 млн лет? Конечно, не дарвинист! Даже если бы он и сделал такое предположение, никто не смог бы это проверить. Аналогично, никто не может вернуться в мезозойскую эру, чтобы посмотреть, как шла эволюция приматов, и проверить, работал ли естественный отбор, или же провести пару недель (или веков) в "эпохе динозавров", чтобы узнать, действительно ли они вымерли потому, что боролись с условиями окружающей среды.

Более того, утверждают критики: даже если бы у кого-нибудь была машина времени, ничего существенно не изменилось бы! Сама суть дарвинизма — идея вездесущности органической адаптации. Предполагается, что физические особенности организма способны к адаптации; они сохраняются неизменными и передаются, если являются полезными и помогают в борьбе за существование. Но, фактически, нетрудно заметить, что сам принцип дарвинизма заключает в себе меры предосторожности от контраргументов.

Возьмем, например, одну из обсуждаемых эволюционистами проблем: плавник на спине рептилии пермского периода, диметродона. Вероятность того, что это вообще не имеет никакого значения для адаптации, даже не допускается, и дарвинисты с увлечением отдаются любимой игре: "угадай, зачем адаптация". Одни говорят, что плавник служил для защиты (отпугивал хищников), другие — что служил показателем пола (нетрудно догадаться об намерениях самца с такой штуковиной на спине), или же, как предполагают некоторые эволюционисты (в том числе Рауп и Стэнли), плавник требовался для регуляции температуры, чтобы довольно холоднокровный диметродон мог сохранять постоянную температуру тела в неустойчивой окружающей среде. Животное могло двигать плавником в зависимости от погоды, солнца или ветра, согревая или охлаждая тело, убыстряя или замедляя циркуляцию крови в плавнике, откуда она поступала в остальные органы. Короче говоря, как показывает этот пример, всему можно найти не одну причину. Можно быть уверенным, что если дарвинист не видит никакой явной пользы в борьбе за существование, он найдет смысл в борьбе за воспроизведение. Даже самые абсурдные и гротескные физические черты обладают для него неотразимыми качествами сексуальной привлекательности. Подобно фрейдистам, дарвинисты многие доводы строят на идее пола.

Должно быть, дарвинизм — чудовищная ошибка. Как может быть, что нечто, на первый взгляд кажущееся таким все вмещающим и таким впечатляюще эмпирическим, терпит сокрушительный провал, когда подвергается испытаниям и проверкам? Критики полагают, что знают, в чем источник всех проблем. Дарвинизм не является научной теорией изначально, потому что он основан на противоречивой схеме — естественном отборе. Спорная и далекая от возможности эмпирической проверки, теория естественного отбора вообще не научна; это пустая тавтология. Подумайте только: естественный отбор предполагает просто, что определенное количество организмов — так сказать, наиболее "приспособленные" — выживает и воспроизводит себе подобных, в то время как остальные вымирают. Но что значит "более приспособленный"? Да просто тот, кто выживает и размножается! Другими словами, естественный отбор сводится к аналитически верному положению о том, что выживут и будут размножаться те организмы, которые выживут и будут размножаться. Не удивительно, что все вспомогательные области эволюционистской мысли при близком рассмотрении кажутся несостоятельными. Они доверяют пустому утверждению. (Петерс, 1976). В самом деле, можно подумать, что Поппер милостив к дарвинизму, описывая его как "метафизику". Подобно фрейдизму, эта теория ничего не говорит нам о реальном мире, а ведь она претендует на научность!

Добавим еще один гвоздь, закрепляющий крышку гроба дарвинизма. Почему же нечто столь спорное, некомпетентное с точки зрения строгих критериев подлинной науки, так широко распространилось? Почему вот уже сто лет дарвинизм имеет успех, несмотря на неловкость, ощущаемую при этом некоторыми мыслителями? Да просто потому, что у дарвинизма нет соперников! Он существует сам по себе, заполняя пустое место, он избавлен от борьбы за существование. И в самом деле: когда какой-нибудь оппонент предлагал возможную альтернативу, она всегда резко осуждалась, причем "иногда без видимых на то причин и веских доказательств"». (Мэнсер, 1965).