«Новый регионализм» и белорусско - российское приграничье (стр. 12 )

Такой подход – это выражение экологии культуры - перспективного направления геокультуральных исследований. Ключ к постижению Топоса человека – в культурно-цивилизационном измерении «земли», или «почвы».

3.2. Территориально-культурная идентичность. «Месторазвитие»

«Каждое время и каждое место живет для себя самого»

[Гердер 1991, с. 177]

Быть «здесь и сейчас» – значит пребывать не в абстрактном ньютоновском «вместилище» тел и событий. Быть - значит жизнедействовать во всегда конкретном и уникальном для каждого индивида пространственно-временном континууме (лат. continuus – сплошной, непрерывный) – непрерывной совокупности четырехмерного пространства-времени. В такой системе координат возникает и развивается территориально-культурная идентичность – переживаемые и осознаваемые смыслы культурно-географической реальности. Они формируют «практическое чувство» и осознание «почвенной» сопричастности к определенной территориальной общности. Эта идентичность устанавливается как результат двух процессов – объединения и различения. Чтобы идентифицировать территориальную культурно-цивилизационную общность, ее необходимо для себя «о-предел-ить», отделить от других общностей. Поэтому истинное значение такой идентичности предполагает все сходства и различия, объединения и противопоставления.

Территориальная культурно-цивилизационная идентичность связана со специфическим пониманием территории, переживанием индивидом ее культурных и цивилизационных обстоятельств и признаков. Они характеризуют данную территориальную общность как ментально «свою». В силу идеального «перевоплощения» себя в члена территориальной общности, обстоятельства ее существования и сама эта жизнь в совокупности различных аспектов приобретают личностный смысл.

Психологическим механизмом территориальной идентичности, который реализует ее смыслообразующую функцию, является формирование и воспроизводство гештальта (нем. Gestalt – форма, образ, структура) – структурно целостного пространственно-наглядного образа определенной территории [12]. Установление стабильных связей между таким гештальтом и переживаемым таким образом «Я» обусловливает роль этого образа в ценностно-смысловой сфере. Характерным следствием территориально-культурной дифференциации является склонность индивидов максимально увеличивать воспринимаемые различия между территориальными общностями и минимизировать различия между членами одной и той же общности.

В российской культурно/цивилизационной традиции выработано близкое представлениям о paideuma и гештальте, но наделенное относительно самостоятельной ценностно-смысловой нагрузкой понятие «месторазвитие». Этот концепт был предложен П. Савицким, представителем одного из влиятельных течений русской мысли – евразийства. Он применял это понятие для обозначения органического характера процессов исторической жизни человеческих обществ на определенной земле. Государства, писал мыслитель, являются родами «общежитий», строящихся на основе «генетических вековечных связей» «между растительным, животным и минеральным царствами, с одной стороны; человеком, его бытом и даже духовным миром – с другой». В этих «общежитиях» элементы «взаимно приспособлены друг к другу и находятся под влиянием внешней среды, под властью земли и неба» и, в свою очередь, влияют на внешнюю среду. «Взаимное приспособление живых существ друг к другу в тесной связи с внешними географическими условиями создает свой порядок, свою гармонию, свою устойчивость». По убеждению Савицкого, необходимо умение сразу смотреть на социально-историческую среду и на занятую ею территорию. Таково ядро социоэкологического мировоззрения – способности видеть глубинную взаимосвязь социальных и природных факторов мира человека.

Далеко не всегда удается удержаться в русле этого плодотворного подхода. Так, Л. Гумилев широко пользовался термином «месторазвитие», но мистифицировал его, усматривая в эволюции этносов «не явление саморазвития, а влияние экзогенных факторов, своего рода толчков» космического характера. Этот подход имеет достаточно сторонников. Такой компонент «месторазвития», как «социально-историческая среда», выхолащивается до представлений о том, что здесь «вещи не существуют, а значат». В этом парадокс постмодерного симулякрума. Но достаточно поставить вопрос: способны ли вещи реально значить, если они не существуют? – чтобы понять, что игнорирование «физики» и абсолютизация метафизики, ценностно-смысловых компонентов социокультурного пространства лишает возможности всестороннего рассмотрения проблемы.

Непреходящей и фундаментальной особенностью человека является масштаб и характер территориальной общности, к которой он чувствует сопричастность. Это может быть индивидуальное пространство, ограниченная территория – конкретное место (город, село, область) или значительно более обширные пространства. Отсюда – необходимость рассмотрения структуры территориальной культурно-цивилизационной идентичности и взаимосвязей между ее подсистемами.

Значимость пространства значительно обретает иное измерение, если его «крепость» не становится «китайской стеной», не отделяет наглухо от локальных пространств других относительно небольших социальных групп, которые ощущают и осознают террриториальную общность как «самость», свое малое, но самоценное «Мы» и деятельную сопричастность к нему.

В историческом аспекте человек, как социальное существо, начинал не с индивидуального, а именно с локального пространства, или локуса. «Проклятие, которое тяготеет над общиной, - ее изолированность, отсутствие связи между жизнью одной общины и жизнью других общин, этот локализованный микрокосм, который лишал ее…всякой исторической инициативы» [19, с. 420]. Древнейшие структуры – род, племя – видимо, не были лишены индивидуальностей, в том числе и ярких (вожди, жрецы, военачальники, иные неведомые, но реальные персоналии), но они еще не могли состояться как личности – продукт дифференциации и сложного синтеза многообразных частных и общих интересов, позиционирования локальных «своих» и «иных» (как правило, «чужих» или попросту непонятных, чуждых и враждебных).

С успехами социогуманитарного знания (этнологии, архелогии и др.) такая оценка претерпела определенные изменения. Оказалось, что изоляция родо-племенных микрокосмов не была абсолютной, и между ними существовали вначале эпизодические, а затем и систематические контакты. В это время предельно обнаружилась исторически обусловленная склонность к противопоставлению своего группового «Мы» инородному групповому «Они», максимальной минимизации различий внутри общности и гипертрофии различий между территориальными общностями.

Этот архетип воспроизводится в эволюции общества, но с особой остротой и драматизмом – в отношениях между «коренными» народами и народами – «варягами», или на белорусском языке – «тутэйшымi i чужынцами». Недавно в подготовленном экспертами ООН докладе отмечалось, что «самые яростные сражения между «коренными» народами и большинством обычно происходили из-за территории. Для многих аборигенных групп земля – нечто гораздо большее, чем основа их физического существования. Земля наделена глубочайшим культурным значением, она центр духовной жизни и источник психологического благополучия» [Цит. по: 2000, с. 165].

Особенно напряженная проблема – соотношение между локальной социокультурной идентичностью и ее сопричастностью к «большим жизненным пространствам». Э. Ренан писал о драме соотнесения теплого «домашнего очага» органичной локальной общности с холодным «сквозняком» Большого общества. Его появление, - это предпосылка почти всеобъемлющего и глубокого качественного перелома в жизни людей. Он выявил, что эмоциональный механизм локальных обществ непригоден или недостаточен для Большого общества. «Исторически человечество встало перед альтернативой: либо дегенерация, дезорганизация, либо выработка новой формы общения,… адекватной более сложному миру, развитие способности субъекта управлять своим развитием» [Там же, с. 166].

Однако отмеченная тенденция не означает, что в Большом обществе люди утрачивают локальные коммуникации. Они остаются медиатором связи с Большим обществом, пересекаясь в информационном обществе непосредственно – во все более интенсивных личных контактах и опосредовано - путем вербальной, цифровой и видеокоммуникацией.

Это неизвестная ранее «вселенская» проблема, но особую остроту она обретает в самой большой стране мира – России, веками выработанной национальной ментальностью. Одна из ее характерных черт - русский человек, освоивший необъятное пространство, столь широк, что, по словам Ф. Достоевского, «не мешало бы обузить». За лесом он, как правило, не замечает деревьев, и повседневность и ее обустройство в локальных рамках - для него «мелочи жизни». Такова основная тенденция, но были и благие исключения. С надеждой писал о них В. Розанов: «Для меня сделалось совершенно очевидно, что всякая данная местность живет худо или хорошо в зависимости от прихода в эту местность или от зарождения в этой местности людей с инициативой...Но у нас нет смекалки, нет, собственно, воображения. Нет и смелой предприимчивости. Нет…практических даров, хотя теоретические дары, может быть, и большие…весь вопрос в деятельных людях…Люди, как Курбатов, Сытин, Морозов, суть как бы живители местностей, а в сумме золотых голов своих и энергий – живители всей России» [Розанов 1992, с. 361, 362]. «Живители местностей» были востребованы Октябрьской революцией, и, вопреки Иванам, не помнящим родства, без них - именитых и безымянных - она просто не могла бы порой до неузнаваемости изменить просторы 1/6 земного шара. Однако такая пассионарная активность не всегда была ко благу человека и природы. Да и «муромский» синдром («Царствуй, лежа на боку») не замедлил дать о себе знать. Символически он блистательно выражен в интенции изображенных А. Платоновым чевенгурских коммунаров, за которых должно «работать солнце», и если подавай революцию, то как минимум – мировую. Но есть и буквальные прецеденты. В. Ленин как-то получил письмо с Северного Кавказа: станичники просили отдать распоряжение «починить завалившийся забор у сельсовета». Реакцию председателя Совнаркома выдает нервный почерк его резолюции: «Завалился? Поднимите своими силами!!». Под идеологизированным самогипнозом «интернационала» Система жила, «под собою не чуя страны», ее локального и территориально-этнического многообразия, «культивировала» единственный код-заклинание: «Наш адрес – Советский Союз». Добром это закончиться не могло, и Система, равнодушная к бесчисленным локальным и региональным мирам, выражаясь ленинским же языком, «крахнула».

В нынешней постсоветской России мало что изменилось. Точечные, досистемные сдвиги на современном этапе модернизации страны в принципе не меняют консервативного качества ее формально федеративной, территориально-региональной структуры в целом, и в этом – постоянная угроза распада российского жизненного пространства.

3.3. Регион – геотрион – геоквадрион: традиционная

и инновационная парадигмы

«Новый регионализм», как теоретико-методологическая рефлексия одного из направлений формирующегося постдисциплинарного знания, естественно, порождает нетрадиционные концепты, которые выражают вначале комплексный, затем системный и, в конечном счете, синергийный характер региональных феноменов и их транс-территориальных взаимосвязей как в пределах наций-государств, так и между ними.

«Синтетический» подход к анализу региональной экономики обоснован в содержательной работе [см.: Модели…2002]. С этих позиций интегрируются наиболее важные преимущества двух подходов.
Во-первых, выявление воспроизводства факторов регионального развития позволяет детально исследовать структуру региональных процессов. Во-вторых, концепция согласования интересов «взаимодействия экономик», обусловленная реальной «открытостью» их региональных подсистем, приводит к формированию стратегии регионального развития на основе сочетания национальных и региональных целей. Вообще целенаправленный синтез факторов экономического роста и направлений развития, раскрывающихся в рамках международного обмена товарами и услугами, возможен только на основе оптимального решения проблемы межрегиональных взаимодействий.

Анализ функционирования горизонтальных и вертикальных механизмов согласования региональных взаимодействий позволил сформулировать основное номинальное условие осуществления вертикальной и горизонтальной координации интересов: сумма потерь регионов и центров, обусловленная вступлением регионов в межрегиональное взаимодействие, не должна превышать эффекта, обусловленного этим взаимодействием, и он должен заметно превосходить издержки процесса [Там же, с. 7, 8, 14]
Очевидно, исходным пунктом определения этого внутри – и межрегионального баланса является выявление структуры регионов и критериев их эффективности, и по этой проблеме в литературе представлены разнообразные точки зрения – от предельно эскизных до детально «прописанных». Примером первого варианта может быть регионоведческая работа [см.: Бутов 1998]. Ее автор представляет региональную структуру следующим образом:

В комментарии к этой схеме констатируется в принципе верная, но довольно «тощая» абстракция: главным фактором, обеспечивающим взаимосвязь и взаимодействие указанных подсистем, интегрирующим их в единую социально-экономическую систему, является деятельность людей. Далее человек рассматривается в духе рядоположенности «факторов» как «органическая часть» каждой из отмеченных подсистем, хотя известно, что человек – не «часть», а творец всей системы как целостности, который оказывает «сквозное» и решающее деятельное воздействие на каждую из ее подсистем. В этом смысле он не просто «часть природы», а биосоциальный и ценностно мотивированный и деятельностный субъект, и благодаря этому уникальному качеству он действительно «основной компонент производительных сил национального хозяйства и через связи и отношения с другими людьми образует собственно социально-территориальную общность».

Не вполне приемлемо и предложение автора «…принять за основу следующее определение региона. Регион - это территория в административных границах субъекта Федерации, характеризующаяся комплексностью, целостностью, размещением и специализацией, управляемостью». Хотя некоторые признаки региона указаны верно, но, видимо, речь идет не о всеобщей дефиниции, а о ее российской ипостаси, но в ней ни слова не сказано ни об ассиметрии региона с административно-территориальным устройством государства, ни тем более – о межрегиональных и трансгосударственных формах взаимодействия.

В этом отношении экстравертным контрастом, интенцией к открытости регионов является работа гомельского автора . Он констатирует, что «в настоящее время в мировой экономике набирает силу тенденция расширения состава участников международных отношений и многообразия каналов их взаимодействия. Речь идет о качественно новом состоянии регионов – их выходе на международный уровень. Это проявляется в развитии различных форм экономического сотрудничества непосредственно между территориально-административными образованиями стран, минуя само государство, которое считалось до сих пор (в прошедшем времени? – И. Л.) главным субъектом международных отношений» [Титоренко 2008, с. 364]. Знак вопроса вызван тем, что, наряду с бесспорными констатациями и положениями, желаемое выдается автором за действительное. В обозримом будущем межрегиональные связи не минуют государства, и вопрос – в сетевой координации с ними регионов.

верно отмечает, что пока нет единого мнения о критериях эффективности формирования межрегиональных связей, и предлагает «некоторые показатели развития межрегионального сотрудничества.

1. Распределение внешнеторгового оборота по областям.

2. Среднедушевой объем экспорта в регионах.

3. Региональное распределение иностранных инвестиций.

4.  Экспортная квота региона.

5.  Коэффициент экспортной специализации региона.

6.  Темпы роста валового регионального продукта (ВРП).

7.  Доля иностранных инвестиций, связанных с развитием высокотехнологичных производств в общем объеме инвестиций региона, удельный вес высокотехнологичной продукции в объеме экспорта региона.

8.  Рост удельного веса отраслей и предпириятий, участвующих во внешнеэкономических связях, в общем количестве промышленных предприятий; удельный вес предриятий негосударственного сектора, связанных с мировой экономикой, в общем количестве субъектов хозяйствования.

9.  Удельный вес налогов и других поступлений предприятий, занимающихся внешнеэкономической деятельностью.

10.  Количество рабочих мест, созданных за счет предприятий, участвующих в международных экономических отношениях.

11.  Удельный вес высококвалифицированной рабочей силы в объеме трудовых ресурсов региона.

12.  Рост среднедушевых денежных доходов населения.

13.  Изменение уровня цен на региональных потребительских рынках; изменение структуры потребления за счет импортных поставок.

14.  Наличие природоохранных проектов с участием иностранных партнеров.

15.  Уровень обеспечения внешнеэкономической инфраструктурой [Там же,

с. 364-365].

Очевидно, автор отмеченной суммы показателей не всегда следует общенаучному принципу «экономиии мышления», введенному средневековым мыслителем У. Оккамом: «Не следует умножать сущности без основания». Предложенные в вышеприведенном перечне п. 4 («экспортная квота региона») – это стойкий рудимент государственного планирования, а п. п. 14, 15 – вообще не критерии, и сами подлежат оценке. Но если минимизировать совокупность названных признаков до рационального остатка, то оценка эффективности региона будет более убедительной.

Сравнительный анализ социально-экономического развития регионов вызывает определенные сложности из-за различий в расчетах ряда статистических показателей и отсюда - сложностей их корректной сопоставимости. Методологически в целях упрощения анализа до разумной достаточности применяется система так называемых геотрионов [см.: Модели…2002; Никитенко 2006]. Впервые это понятие было введено в 1993 г. [см.: Матрусов 1993].

Затруднения в практическом оперировании понятием «геотрион» порой выражаются в «доказательстве от противного», или в лучшем понимании того, чем он не является. Так, с точки зрения смоленского автора , «функционирование «геотрионов» в трансграничном сотрудничестве (на примере Союзного государства Россия - Беларусь - И. Л.) характеризуетя рядом специфических черт и особенностей:

·  «геотрионы», будучи самобытными и уникальными акторами трансграничного сотрудничества, не являются в политическом смысле надгосударственными образованиями и действуют в национальных интересах каждой из сторон и Союзного государства в целом;

·  в своей деятельности «геотрионы» не подменяют внешнеполитические функции стран, чьи приграничные территории являются субъектами трансграничных взаимодействий;

·  нормативно-правовое регулирование функционирования сетевой системы трансграничного сотрудничества «геотрионов» не выходит за рамки действующего законодательства субъектов Союзного государства;

·  организационно-информационная структура «геотрионов» должна осуществлять прежде всего коммуникативно-координирующую функцию, не имея целью обретение неких «особых» полномочий или замену властных институтов, действующих на их территории;

·  формирование общего интеграционно-сетевого пространства трансграничного сотрудничества «геотрионов» не ведет к возникновению новой административно-территориальной единицы, имеющей статус юридического лица [см.: Востриков 2010, с. 28].

Воздерживаясь здесь от комментариев по существу некоторых положений (они будут представлены в одном из последующих разделов книги), отметим, что даже совокупность только отрицательных суждений («не являются», «не подменяют», «не выходит», «не имея целью», «не ведет», да простят каламбур, не ведет к позитивной интерпретации термина «геотрион».

В работах А. Ридевского выясняется не сумма показателей эффективности геотрионов, а их типология. Исследования позволили установить, полагает автор, что существует 13 структурных типов геотрионов, и в зависимости от господствующего вида ресурсов их возможным моделям можно дать следующие названия: 1) природные со значительным экономическим потенциалом; 2) природно-экономические; 3) природные со значительным демографо-экономическим потенциалом; 4) комплексные (сбалансированные); 5) природные со значительным демографическим потенциалом; 6) природно-демографические; 7) экономические со значительным природно-демографическим потенциалом; 8) экономические со значительным природно-ресурсным потенциалом; 9) экономические со значительным демографическим потенциалом; 10) экономико-демографические; 11) демографические со значительным природно-экономическим потенциалом; 12) демографические со значительным экономическим потенциалом; 13) демографические со значительным природно-ресурсным потенциалом. [см.: Ридевский 2002; Российско-Белорусское порубежье 2005].

В принципе это полезная типология, и ее дифференциация может исходить не только из ресурсных, но и многих иных оснований, например, интеллектуальных или транспортно-логических. Вместе с тем интегральная проблема заключается в минимизации структуры геотриона. До сих пор термин «геотрион» использвался как опорное и структурно целостное понятие для исследования регионов и межрегиональных взаимодействий путем изучения комплексной триады «территория - население - ВРП» (валовый региональный продукт). Занимаемая территория, природно-сырьевая база, население, в том числе занятое в сфере материального производства, накопленные основные фонды и т. п. формируют ресурсный потенциал региона и являются базой его социально-экономического развития.

До конца 2010 г. публичная статистика по ВРП белорусских регионов была табу. Только в 27.12.2010 г. было опубликовано постановление Национального статистического комитета Республики Беларусь за № 000 «Методика по формированию валового регионального продукта производственным методом в текущих и постоянных ценах», и итоги его выполнения представлены статистикой ВРП уже за первый квартал 2011 г. Воспроизведем ее основные параметры.

«О валовом внутреннем продукте (ВВП) и валовом региональном продукте (ВРП) Республики Беларусь

В  I квартале 2011 г. объем валового внутреннего продукта составил в текущих ценах 40,3 трлн. рублей и увеличился по сравнению с I кварталом 2010 г. в сопоставимых ценах на 10,9  %.

Вклад областей и г. Минска (ВРП) в формирование ВВП
за I квартал 2011 г.

	В текущих ценах, млрд. руб.	Удельный вес ВРП в ВВП, в %
Республика Беларусь	40313,3	100
Области:
Витебская	3247,6	8,0
Гомельская	4474,3	11,1
Гродненская	3013,1	7,5
г. Минск	10805,2	26,8
Минская	5560,9	13,8
Могилевская	2905,3	7,2
Нераспределенная часть	6524,0	16,2

Индексы валового регионального продукта
по областям и г. Минску в I квартале 2011 г.

В названном постановлении Белстата (объемом в 37 страниц! Ровно столько, каков объем Конституции Республики Беларусь) изложена «Методика по формированию валового регионального продукта…» и в п.2 отмечается, что в ней «…используются следующие термины и их определения:

Суммарный ВРП, рассчитанный по всем регионам Республики Беларусь, отличается от ВВП на нераспределенную по регионам часть
(далее – нераспределенная часть):

нерыночных услуг, оказываемых государственными организациями обществу в целом (услуги обороны, государственного управления);

других нерыночных услуг, финансируемых из средств республиканского бюджета, информация по которым отсутствует на региональном уровне;

ненаблюдаемой экономики в части неформальной экономики из-за отсутствия сводных статистических данных выборочного обследования домашних хозяйств о численности физических лиц, занятых оказанием услуг по данному виду экономической деятельности».

С точки зрения директора НИЭИ Червякова, «лед тронулся», и «впервые в Республике Беларусь в целях обеспечения сбалансированного развития регионов и достижения установленных параметров экономического роста облисполкомам и Минскому горисполкому определены задания на 2011 год по объемам валового регионального продукта… С одной стороны, данный показатель усиливает ответственность террриторий за конкретный вклад в общие результаты экономической деятельности. С другой – благодаря ему регионы получают большую самостоятельность пр выборе приоритетов своего развития с учетом террриториальных особенностей.

Таким образом, в сравнении с 2010 годом, когда за валовый внутренний продукт отвечало только правительство, сочетание показателей валового регионального продукта и валовой добавленной стоимости отраслей позволяет четко установить зоны ответственности и обеспечить перекрестное понимание и прозрачность формирования ВВП на региональном и отраслевом уровнях. В 2011 году должен быть сделан решительный шаг по переходу от экономики директив к экономике инициатив, стимулированию предпринимательства и деловой инициативы» [Червяков 2011, с. 9, 10, с. 15].

Предоставим экономистам профессиональную привилегию соответствия такой высокой оценке и обратим внимание только на одно, но методологически принципиальное положение из справки к принятой методике: «Нераспределенная часть валового регионального продукта (ВРП) представляет собой валовую добавленную стоимость нерыночных услуг, оказываемых государственными организациями обществу в целом (услуги обороны, государственного управления); других нерыночных услуг, финансируемых из средств республиканского бюджета; ненаблюдаемой (курсив мой – И. Л.) экономики; налогов на продукты, поступающих в республиканский бюджет и субсидий на продукты, предоставляемых из республиканского бюджета Республики Беларусь».

Поистине «черт прячется в деталях». Что такое вообще «ненаблюдаемая экономика»? Этот вопрос на научном семинаре Фонда «Либеральная миссия» (Москва, 29.11.2004) поставил старший экономический советник отдела экономики и политики Всемирного банка В. Дребенцов. «Мы должны договориться о терминах. Ненаблюдаемая экономика складывается из двух принципиально разных частей. Первая часть – это теневая экономика, экономика, которая сознательно прячется. И вторая – неформальная экономика, которая на самом деле не только занимается разрешенными видами бизнеса, как и теневая экономика, но в принципе ни от кого даже не прячется – просто никто не хочет ее учитывать.

Сам термин «ненаблюдаемая» – двусмыслен. Ненаблюдаемая кем? Население наблюдает ее каждый день – начиная от продажи какой-нибудь бабушкой сигарет и кончая косвенным узнаванием об уводимом из страны капитале или о расходах олигархов. Можно предположить, что ее не наблюдает государство...Согласно же Государственному комитету по статистике (Госкомстату) РФ, ненаблюдаемая экономика дает 23% валового внутреннего продукта. Мы получили цифру – 26%. Принципиальной разницы нет, но мне кажется, что и эта цифра занижена. Я думаю, она все же ближе к 30%».
Итак, с точки зрения международного эксперта, т. н. «ненаблюдаемая экономика» в России дает 26-30% ВВП (плюс-минус столько же – ВРП), т. е. треть их объема. Однако в методике Белстата
эта впечатляющая цифра проходит под рубрикой «Нераспределенная часть» и сводится (по итогам первого квартала) 2011 г. к цифре 16,2% от ВВП/ВРП. К «ненаблюдаемой» экономике методика относит только домашнее хозяйство, которое действительно с трудом подается учету. А относительно теневой экономики – ни слова. Вызывает возражение и «перечень форм государственной статистической отчетности, используемых при формировании валового регионального продукта производственным методом». Всего названо 23 (?!) формы. Когда же создавать ВВП/ВРП?

Однако вернемся к методологически исходному пункту – термину «ненаблюдаемая экономика». Если она не «наблюдается» вообще, то от каких-либо расчетов по этой позиции следует отказаться, потому что она – «вещь в себе», и «тайна велика сия». Если же она подобна эмпирическим путем действительно ненаблюдаемым микро – или мегаобъектам, скажем, движению элементарных частиц или расширению Вселенной, то ее возможно воспроизводить методом гипотетических моделей. Их, конечно, можно вводить в информацию Белстата и других структур методом экспертных оценок. Но это будут не едва ли не директивные и лишь ориентировочные показатели доли, к примеру, отправленного в оффшорный зарубеж капитала, который не работает на страну.

Таковы неизбежные издержки и потери директивного управления. К примеру, сообщается, что основным индикатором, определяющим уровень и темпы социально –экономического развития регионов, является объем валового регионального продукта (ВРП). В 2011 г. предусматриваются темпы роста ВРП от 109-110% в Витебской, Гродненской, Минской и Могилевской областях до 109,5-110.5% в Брестской области и г. Минске. Казалось бы, есть статистическая база для управленческих ориентаций и решений. Однако реалии

не столь определенны. К примеру, воспроизведем беседу Президента с губернатором Витебской области А. Косинцов 2010 году. Губернатор заявил, что в областном сельском хозяйстве рентабельность в области составляет 7,6 %, а без дотации - минус 7,6%. Далее состоялся разговор об уровне дотаций. Президент заключил: «Короче, ты работаешь убыточно в сельском хозяйстве, и если бы не государство…». «Естественно, - сказал губернатор. - Если бы не дотации государства, то и не было бы плюсовой рентабельности. Разработана сейчас программа…». Снова президент: «Если нет плюсовой рентабельности, значит, ты иждивенец, нет прибыли, так же?». «Ну это вся страна в таком положении», - заключает губернатор [см.: Мартинович 2010].