«Новый регионализм» и белорусско - российское приграничье (стр. 2 )

Региональное самоидентификация населения - это не только отождествление граждан с определенной территорией, районом, городом, но и сравнение себя (а порой и противопоставление) с жителями других регионов, у которых другие традиции и привычки, другой строй речи, другие экономические и социальные, а нередко и иные политико-национальные интересы, ценности и ориентиры.

В основе экономических программ, отстаиваемых региональными субъектами, - как правило, доминирующие в данном региональном сообществе представления о социально справедливом распределении национального дохода, соразмерном, с точки зрения этих субъектов, вкладу каждого региона в развитие национальной экономики. Подъем регионального сознания характерен либо для экономически сильных, динамично развивающихся регионов, либо для регионов-аутсайдеров, но стремящихся сохранить за собой или отстоять основные финансово-экономические и иные, порой не менее важные в социокультурном плане, «дивиденды развития». Это придает особую остроту различным проявлениям регионализации как борьбы за контроль над материальными и энергетическими, но нередко – и социокультурными ресурсами, расположенными на территории отдельных регионов.

В своих многообразных проявлениях регионализация формирует общие предпосылки для постановки вопроса об относительно самостоятельном от центральной власти «пространстве решений», которым, безусловно, должно обладать региональное сообщество. Завершенным политико-правовым выражением этой тенденции становится конституционно выраженное и нормативно закрепленное право региона не только на организацию и реализацию самоуправления, но и реальную субъектность в межрегиональных, межгосударственных и международных отношениях.

Отнюдь не географический парадокс в том, что любой регион – непременно территория, но далеко не каждая территория – регион. Регион – это культурно-цивилизационная и структурно определенная территориальная целостность существенных, устойчивых и динамичных подсистем и элементов жизнедеятельности людей. Феномен региона выявляется в идейной, ментальной и практической самоидентификации населения определенной территориальной общности, его «практическом чувстве месторазвития» и самосознания. Вместе с тем регион относится к универсальной целостности как уникальный совокупный субъект, и требует легитимации в этом качестве.

В современном взаимосвязанном мире роль регионов все более подчиняется логике цивилизационного разделения и кооперации деятельности между субъектами территорий в пределах государств, все более – между ними, и обозначается термином регионализация для выражения одного из наиболее значимых направлений модернизации структурно-динамических внутри – и межгосударственных взаимоотношений. Этот процесс стал объектом такого инновационного направления постдисциплинарного знания, как регионализм - исследование закономерностей взаимодействия новых геополитических, геоэкономических, политических и социокультурных субъектов - регионов не только в пределах государств, но и ассиметрично к их государственно-административным границам [см.: Левяш 2008].

Развернутое определение смысла и содержания регионализма, как теоретической рефлексии регионализации, представлено в бельгийско-российском исследовании «Основы теории и практики федерализма». Раздел V.1 «Определение регионализма и формы его проявления»: «Как проявление идеологии, регионализм соотносится с понятием «регион»…Под регионализмом следует понимать различные формы социально-культурной и политической самоидентификации территориальных сообществ, проявляющие себя в идеях, настроениях, действиях, тактиках, направленных на сохранение самобытности региона и повышение его статуса в системе государств-наций. Регионализм в силу многообразных форм своего проявления может являться объектом исторического, политологического, социологического и даже литературно-художественного анализа. Выделение социокультурных и политических процессов, как проявлений регионализма, подчеркивает сущностную связь последнего с формированием регионального сознания (самобытного духа населения региона)» [Основы…1999, с. 169].

Авторы «Основ…» подчеркивают важнейшие принципы регионализма. Исходным среди них является «признание малого (небольшого государства, региона) наряду с большим (крупными государствами), терпимость и уважение права отличаться от других, что обеспечивает всем возможность свободного развития». Второй принцип - субсидиарности, или разграничения ответственности и полномочий, гласит: «Не доверяй крупному образованию делать то, что под силу малому. То, что может делать регион, не должно брать на себя государство. Именно поэтому субсидиарность и региональное развитие являются центрами внимания европейской политики» [Там же, с. 84]. Иными словами, «субсидиарность» следует понимать не как привычную для постсоветской ментальности патерналистскую «помощь» государства, а напротив, как реальное, конституционно и нормативно гарантированное право региона быть полноценным субъектом решения собственных проблем и тем самым внести весомый вклад как в развитие самих себя, так и государства, а также тех интеграционных структур, в которые он входит.

Культурно-цивилизационная регионалистика призвана не только фиксировать и описывать современную региональную картину мира или его фрагментов, но и объяснять и «понимать» их естественно-исторические причины и предпосылки, идентичные ценности и смыслы становления и развития региональных движений, их идеологий, ментальных и организационных структур, технологий их деятельности, и, наконец, прогнозировать сценарии эволюции регионов в их взаимосвязях с миром.

Смысловым ядром этой проблематики, определяющим стратегию ее постижения, является понимание истоков регионализации, ее интегративной функции выражения одного из фундаментальных свойств человеческой природы. Ее эволюция не что иное, как становление, развитие и смена процессов автономизации и интеграции жизнедеятельности людей, которая в общем и целом эволюционизирует от инфантильности к зрелости. Чем более социально-исторические субъекты достигают культурно-цивилизационной «цветущей сложности» (К. Леонтьев), тем настоятельнее они требуют обособления в пределах региональной общности.

В регионально-территориальной структуре мера свободы ее совокупных субъектов достигается не устремленностью к изоляционизму в ущерб тяготению к общечеловеческим ценностям. Здесь решается не вопрос о «большей или меньшей» свободе Центра и Периферии. Реальная проблема – полнота специфической «самости» региональных субъектов. У корней, ствола и ветвей кроны – различное назначение, и только вместе они - древо.

Культурно-цивилизационная регионализация связана с формированием и эволюцией все более емких и сложных, основанных не только на организации, но и самоорганизации, т. е. органичных территориальных общностей и их структур, начиная от субрегиональных подсистем в пределах государств и завершая суперрегиональными образованиями. Французский социолог А. Лефевр высказывался за «пространственную демократию» – самоуправление регионов в отлиие от традиционного государственного централизма. Не класс или нация, а человек в единстве с окружающей средой должен рассматриваться теперь как действующий субъект истории [См: Петренко 2002, с. 93].

Традиционная геокультура приходит во все большее противоречие с тенденцией к глобализации и регионализации мира. Сегодня уже не вызывает улыбки замечание Александра Македонского о «тесноте Земли», и достаточно одной Интернет-революции, чтобы осознать подлинную «тесноту», свернутость планетарного пространства. Таково следствие создания и динамичного развертывания «всемирной паутины». Сеть – это не просто чудо технологии, но и инновационный способ человеческого общения на глобальном уровне. Однако гуманистическая устремленность такого общения далеко не самоочевидна, и британский культурполитолог З. Бауман заметно идеализирует реальное состояние дел, когда пишет, что «смысл пространства как препятствия или даже предела коммуникации изжил себя» [Бауман 2002, с. 47].

В анализе этой тенденции (как, впрочем, и любой иной) необходимо соблюдение известного со времен античной классики принципа меры. С его позиций регионализация, как процесс взаимодействия суверенных наций-государств и их территориальных подсистем, не снимает (и в обозримом будущем не снимеет) препятствий для коммуникаций, но действительно существенно трансформирует их, преобразуя внешние взаимосвязи во внутренние по принципу дополнительности.

Однако такие взаимосвязи существенно различаются в зависимости как от объективного характера процесса, так и от степени зрелости его субъектов, их интересов, ценностей и ориентаций.

В этом ракурсе наибольший концептуальный и практический смысл имеет выяснение соотношения понятий «сотрудничество» и «интеграция». Ясно, что первое возникло и существует до сих пор как внешнее комплементарное взаимодействие государственных и иных субъектов. Регионализация направляет его в русло внутренних взаимосвязей, но и одновременно показывает степень их «тесноты», органической взаимообусловленности.

В своей относительно наиболее зрелой форме регионализация предстает как интеграция «(от лат. integer - полный, цельный, ненарушенный) – процесс, или действие, имеющий своим результатом целостность; объединение, соединение, восстановление единства» [Краткая…1994. - С. 181]. Важно понять, что интеграция – это всегда сотрудничество, но далеко не всякое сотрудничество – это интеграция. По разным основаниям – геополитическим, геоэкономическим, культурно-цивилизационным, но в конечном счете как их синтез, интеграция - это по преимуществу региональный процесс, который выявляет объективную тенденцию перехода от внешнего сотрудничества наиболее продвинутых групп государств к их системной взаимосвязи.

В целях концептуального обоснования «нового регионализма», как и практики управления процессами регионализации, незаменима адаптация такого смыслотермина, как глокализация (семиотически – это синтез понятий «глобализация» и «локализация»). Этот термин означает неразрывную связь глобальных, региональных и локальных процессов. И. Валлерстайн обращает внимание на их структурное единство и предлагает «рассматривать «макро...» и «микро...», глобальное и локальное, и прежде всего структуру и элемент не как непреодолимые противоположности, но, скорее, как инь и ян» [Валлерстайн 2003. – С. 283]. Это парные термины китайской философии, аналогичные европейской семиотике единства противоположностей. В такой интерпретации глокализация выступает альтернативой глобализации только в наличных условиях геополитической и геоэкономической «вертикальной» оппозиции «Центр – периферия». В действительности она может быть если не снята, то минимизирована «горизонтальной» трансформацией этой связи.

Глубинное основание глокализации, как инновационного феномена, заключается в формировании обусловленной глобализацией «узловой линии мер» – культурно-цивилизационной сетевой структуры соотношения «малых» и «больших пространств». Они возникают и существуют не как изолированные и самодостаточные, связанные внешне, а по принципу дополнительности, в режиме глобальной взаимообусловленности. В таком контексте глокализация становится «одним из главных инструментов общения с реалиями глобализации» [Харше 2002. - С. 56].

Один из фундаментальных парадоксов современности, отмечает В. Федотова, заключается в том, что «…глобализация только в наивном восприятии предстает лишь как гомогенизация и уменьшение роли локального. В действительности, ей органически присуща локализация и как способ сопротивления глобализации и как местное восприятие того, что приняло глобальные формы….В работах Э. Гидденса, Т. Парсонса дифференциация рассматривается как предпосылка и неотъемлемый элемент последующей интеграции, обеспечивающий структурирование общества и его целостность…Применительно к соотношению глобального и локального это означает, что отдельные общества, входившие в качестве элементов в весьма аморфную систему международнных отношений, выделяясь в качестве локальных единиц глобального общества, должны лучше выполнять свои функции его интеграции...Локализация не представляется препятствием глобализации, а выступает ее компонентом» [Федотова 2001, с. 11].

Смысловая трансформация заключается, во-первых, в том, что глокализация абсолютно не противопоставляется глобализации, как прежде, а предстает как ворота именно в глобальный (без кавычек) мир, во-вторых, этот планетарный феномен трактуется уже не только в цивилизационном – геополитическом или геоэкономическом, а в более широком культурно-цивилизационном контексте. Этот процесс во многом определяет становление глобального мира не только по «вертикали», но и по «горизонтали», создает возможность их динамического равновесия.

В силу такой миссии глокализация приближает к постижению смысла концепта геокультура. Регионам и их локусам, как сетевым константам глобализации, абсолютно противопоказаны режимы автаркии и «войны всех против всех». «Мир не должен состоять из региональных крепостей», - выразил это табу профессор Пу Чан (Китай) на Международном симпозиуме в Париже в 1989 г., посвященном 25-летию ОЭСР [Пу Чан 1991, с. 146]. Тем более мир не должен состоять из локальных крепостей, и здесь уместен афоризм Д. Белла: «Мыслить глобально, действовать локально».

Глокализация - это «свое-другое» общества в условиях глобализации, устремленной к искомому синтезу интересов и ценностей индивидов, социальных групп, локальных и региональных общностей. Вместе с тем это и тест на адекватность их самоидентификации как субъектов такоого синтеза. Практическое движение к нему - отнюдь не идеализация процесса. Межлокальное и межрегиональное сотрудничество в принципе может быть эффективным, потому что оно, сохраняя статус-кво налчных политических структур, позволяет обходить во многом «механический», искусственный характер межгосударственных территориальных структур и добиваться более «естественного» взаимодействия и сотрудничества, а также адаптировать/адаптироваться к нарастающей динамике процесса.

В целом практически всеми, кто вовлечен в сферу разработки и реализации региональной политики на различных уровнях, осознается насущная необходимость существенного обновления ее понятийного аппарата, способного относительно адекватно выражать ее инновационные цели, ценности и смыслы, формы и технологии. Таким же общепризванным является и желаемый результат ожидаемых преобразований, которые должны привести к обретению реальной субъектности и ускорению развития регионов.

Качественное и продуктивное обновление региональной политики, перевод ее на основу «нового регионализма» возможны только в условиях коэволюции совершенствования управления наций-государств и взаимосвязей между ними с кардинальной децентрализацией всей системы отношений, существенным перераспределением прав, ответственности и ресурсов в пользу регионов и городов. На смену модели централизованного вложения средств федерального бюджета в отсталую экономику и социальную сферу регионов должна прийти модель сопряженного с многообразными интересами и ценностями саморазвития регионов. Повсюду востребована системная региональная политика, направленная на создание общих предпосылок, благоприятствующих развитию регионов и межрегионального взаимодействия.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что, хотя каждый регион относительно самостоятелен, но но один из них не самодостаточен для выявления, структуризации и реализации смысла более широкой целостности. На наш взгляд, в этом пункте важно пройти между Сциллой традиционного скептицизма, который выражается в недооценке потенциала административно-террриториальных регионов централизованных государств, и Харибдой апологетики регионального самосознания и практики.

Отмеченные перекосы имеют различные объяснения. Они могут вызываться явной или латентной стратегией «держать и не пущать» регионы в условиях жесткой политико-административной централизации или, напротив, усматривать в них альтернативу национально-государственному устройству и даже провоцировать сепаратизм. Избежать этих взаимоисключающих установок и тенденций – значит выработать рациональные способы и формы трансформации традиционной практики в ее соотношнии с «новым регионализмом». Такая смена парадигмы требует предварительного знания ее исторических предпосылок как процесса формирования и достижения классической зрелости нациями-государствами, их политико-административного устройства.

Нация-государство (Nation State) становится структурообразующей константой в цивилизациях, вышедших из классического имперского мира в пространство нового политического обустройства социума. Не отрицая существенной роли «почвы» в становлении и эволюции современного государства, есть смысл обнаружить и более глубокий пласт его культурно-цивилизованных оснований. Нации-государства – не легитимные преемники средневековых империй, а продукты их распада. Он был предопределен становлением и вызреванием в европейском суперрегионе качественно нового культурно-исторического субъекта. По Гегелю, «самое существенное заключается в том, что основою и предпосылкою для такого образования государств являются отдельные нации» [Гегель Лекции…1993, с. 410-411].

Поздняя европейская феодальная система была основана на авторитете силы и стала ареной войны всех против всех. Формально это еще было пространство «Священной Римской империи германской нации», которая состояла из 350 государств, но фактически она оставалась проекцией устройства раздробленной Германии. Гегель отмечал, что это была «узаконенная анархия, какой еще не видел мир». Кульминацией беспредела стала Тридцатилетняя война ( г. г.). В ее пламени возникли и закалились новые тенденции – духовной консолидации этносов, их культурно-религиозной идентификации на определенной территории. Между противоборствующими сторонами сложился относительный, но устойчивый паритет. В 1648 г. он завершился Вестфальским миром между «Священной Римской империей германской нации» и ее союзниками, с одной стороны, и Францией и Швецией – с другой. Мир касался террриториальных изменений, политического устройства, религиозных отношений. Протестантская церковь была признана независимой от католической церкви. Прежние общехристианские интересы и цели сменились национальными интересами и целями. Национальное государство стало средством преодоления культурных различий, ранее существовавших в замкнутых этнических пространствах. Буржуазные революции закрепили идею нации-государства, в духе realpolikik приверженности прежде всего ее интересам и ценностям. Эту самодостаточность по-своему выразил солженицынский персонаж: «Вот видишь – круг? Это – отечество. Это – первый круг. А вот – второй…Это – человечество. И, кажется, первый входит во вто - рой? Нич-чего подобного!…никакого человечества – нет. А только отечества, отечества, и разные у всех» [Солженицын 1991, с. 318]

Отныне основу международной системы составляли новые политические субъекты - суверенные государства, и их правительства наделены полнотой власти и управления. Суверенитет (франц. souverainete – верховная власть) – это верховенство прав. Исходным среди таких прав является суверенитет нации-государства в пределах своей территории. Целостность, единство и неделимость территории являются «почвенным» и сакральным символом.

На практике национальные интересы далеко не сводятся к этим гарантиям. Нация-государство – это цивилизационная структура, политическое «тело», которое подчиняется своему духу, и, в случае угрозы его целостности, моральными предстают лишь императивы национального духа. Об этом писал ещё Ф. Гвиардини, друг и сподвижник Н. Макиавелли, в «Диалоге о Флорентийском ополчении»: «Тот, кто желает сохранить государство, должен уметь пренебрегать нормами морали и руководствоваться исключительно Интересами и Обычаями Государства» [Литературная…1991, с. 11].

Однако далеко не всегда дело государства – правое и справедливое. Веберу, «крупные государства – это мощные государства, постоянно соперничающие между собой. Каждое из них – носитель собственной культуры; их культуры противостоят друг другу; при этом каждая претендует на превосходство над другой, и разрешить их спор не представляется возможным» [Цит. по: Арон 1993, с. 519].

Такие претензии порождают устойчивые синдромы. Первый и наиболее очевидный из них отмечен Ф. Ницше в форме парадокса: «Нашим ближним является не сосед наш, а сосед нашего соседа». Второй синдром обусловлен тем, что известный закон взаимосвязи массы и скорости относится не только к небесным светилам. Малые государства должны считаться с максимой: морально-политический компонент политики в том, что все ее субъекты формально равны, но, к сожалению, ей в высокой степени присуща не только моральность. В силу далеких от идиллии взаимоотношений между нациями-государствами их постоянно преследует третий синдром - тенденция к реанимации империи не только за пределами Европы, но и на ее территории.

Наиболее могущественные нации-государства неизменно страдали имперским синдромом. «Кусок «земли», - иронизировал В. Розанов. - Скоро европейским народам надо будет так мало земли, как мало её нужно для гроба; и, кажется, именно в этот момент они особенно будут пылать желанием «овладеть всей землей», провести до края ее свои «легионы» и «знамена». С землей вообще потеряна их связь…» [Розанов 1992, с. 189].

Кардинальные сдвиги ХХ-XXI столетий, прежде всего противоречия глобализации мира, выдвинули в качестве приоритета региональные «большие пространства», способные к выживанию и развитию. Наиболее «продвинутое» из них – Европейский союз, и его члены-государства стоят перед дилеммой: «Европа отечеств» или сверхгосударство? В этом контексте нации-государства проходят суровое испытание.

Сноу, можно констатировать, что слухи о смерти государства сильно преувеличены. Последний мировой кризис убедительностью показал, что речь идет скорее о смене парадигмы взаимоотношений государства с миром. Ранее, в контексте международных отношений, относительно внешних для каждого государства, они были относительно самодостаточны и действовали в широком диапазоне приоритетов, начиная от территориальной автаркии и заканчивая экстерриториальной экспансией. Ныне международные отношения все более уступают место внутренней, глобальной взаимообусловленности внутренней и внешней политики государств. Как заметил немецкий социолог К. Иоффе, нам нужна не столько декларация независимости, сколько декларация взаимозависимости.

Такой новый способ взаимосвязи государства с миром предполагает не «смерть государства», а перераспредение полномочий между ним и глобальными и региональными институтами, способными принимать и реализовать необходимые решения на наднациональном уровне в общих интересах государств. Прощаясь с полнотой класического суверенитета, нация-государство в обозримом будущем не только не утратит способности быть пространством воспроизводства и развития уникальной культуры каждого народа, но и заинтересованнной и активной сопричастности к новым, меж- и наднациональным способам, формам и технологиям сотрудничества.

Рационально рассуждая, следует искать меру между восприимчивыми к трансформации государственными структурами и относительно самостоятельными регионами как в пределах государств, так и в ассиметричных им террриторальных взаимосвязях между ними. «Новый регионализм» призван не избегать этой фундаментальной проблемы, а диалектически «снимать» ее по принципу не «или – или», а «и – и». Поэтому в русле обретения искомой меры значим исходный анализ такого физического рубежа, как традиционные границы наций-государств.

1.2. Классификация и функции политико-административных

границ ( – Псков)

Изучение границ является одним из направлений геополитики и политической географии, которое называется лимологией (от лат. limes – граница). Границы являются необходимым атрибутом государства, без которого его существование попросту невозможно. Более того, государственные границы выполняют важную функцию фильтров, мембран, значимых для регуляции взаимоотношений между государствами. Глубокие политико-культурные различия между странами не позволяют отказаться от границ из-за риска потери национальной идентичности, экономического упадка и т. д. Хотя, на наш взгляд, в настоящее время дело идет к «стиранию» государственных границ, но, несмотря на данную тенденцию, отказаться от таких фильтров невозможно.

Любая политическая граница создается с помощью двух операций – делимитации и демаркации. Делимитация представляет собой договор о происхождении границы, описание ее в документах. Затем на местах устанавливают пограничные знаки, т. е. осуществляется демаркация границ.

Морфология государственных границ включает их основные свойства и геометрическую конфигурацию. В свою очередь, основные свойства границ связаны с их природными и этнокультурными особенностями. Любая государственная граница представляет собой комбинацию линий, во-первых, проведенных, как правило, вдоль природных объектов, во-вторых, соединяющих какие-либо легко идентифицируемые на местности объекты, как правило, природные.

Существует множество классификаций политических границ. Прежде всего границы делятся на две большие группы – морские и сухопутные [см.: Мироненко 2001, Туровский 1999]. В основной классификации границы подразделяются на три типа (иногда также говорят о трех основных свойствах политических границ): 1) природные; 2) этнокультурные (этнические, этнографические); 3) геометрические.

Природные границы совпадают с физико-географическими объектами. Они делятся на гидрографические границы, проходящие по рекам и орографические, проходящие по водоразделам, горным хребтам. В России к числу наиболее выраженных гидрографических границ относится граница с Китаем по рекам Амур, Уссури и Аргунь. В прошлом природные рубежи считались наиболее удобными для проведения государственных границ и признавались «естественными».

Этнокультурные (этнические, этнографические) границы разделяют ареалы проживания различных этнокультурных групп. Нужно отметить, что провести этническую границу, в отличие от природной, очень сложно, поскольку существуют обширные ареалы смешения двух и даже нескольких этносов. Зачастую проблема многонациональных районов решается путем выселения и даже изгнания «чужого» этноса. Однако более цивилизованный путь – референдум, когда население само решает, в каком государстве ему жить. В современной Европе основная часть границ относится к разряду этнических. Ярко выраженные этнические свойства более характерны для исторически зрелых, старых границ. К разряду этнокультурных границ относятся многие участки российской границы, например, границы с Финляндией, Латвией, Эстонией, Китаем.

Геометрические границы проводятся по прямой линии. Такие границы характерны для слабозаселенных районов с однообразной природой, где трудно провести природную или этническую границу. Для России подобного рода границы не характерны, однако в качестве классического примера можно привести границы США с Канадой.

Существует также генетическая, или историческая, классификация государственных границ. Согласно этой классификации, границы делятся на т. н. антецендентные и наложенные. Первый тип границ встречается достаточно редко, и они проводятся на переходном этапе, до заселения территории по договору между сторонами. Наложенные границы проводятся по уже заселенной территории [см.: Мироненко 2001].

Возможны и другие варианты генетической классификации государственных границ. Например: граница может быть: 1) послевоенной, т. е. проведенной по итогам войны; 2) договорной, когда стороны, избежав военных действий, проводят новую границу; 3) арбитражной, устанавливаемой по результатам международного арбитража, если две граничащие стороны не могут решить вопрос о прохождении границы; 4) плебисцитарной, когда граница проведена по результатам плебисцита, т. е. население определенной территории голосует за вхождение в состав одного из государств; 5) постколониальной, т. е. повторяющей границу, проведенную колонизаторами в качестве границы своих владений; 6) постадминистративной, появившейся на месте административных границ распавшегося государств [см.: Туровский 1999].

Особый интерес представляют не только ныне существующие границы, но и реликтовые, т. е. границы, которых уже нет. Исследования в области культурной и экономической географии часто ввявляют эти границы, которые существуют на местности незримой линией. В некоторых случаях реликтовые границы используются для выдвижения территориальных претензий, как требование возврата к тем или иным историческим границам.

Классификация границ допускается также по их фактическому правовому статусу. Выделяют границы: 1) договорные, по поводу которых существует общепризнанный международный договор; 2) спорные, право существования которых оспаривается одной из сторон и 3) силовые, установленные военной силой и общенепризнанные границы.

С основными свойствами границ связаны их типы легитимации. Очень распространенный тип – природная легитимация. Во многих концепциях государственного строительства природные границы считались естественными. На макроуровне речь идет о крупных природных объектах – реках, горных хребтах. На микроуровне природные свойства границ прослеживаются намного лучше, поскольку границы на определенной местности обычно привязываются к мелким природным объектам – небольшим рекам, ручьям, высотам и т. д.

Одним из основных параметров анализа границ являются природные свойства границ, совокупность которых определяют природную контрастность. Государственные границы могут быть более или менее контрастны в зависимости от того, насколько граница выражена на местности, совпадает ли она с природными объектами. Причем границы с меньшей природной контрастностью чаше являются предметом пограничных споров, поэтому оценка природной контрастности государственных границ имеет огромное прикладное значение.

Другой важный тип легитимности государственных границ – этнокультурный. Проведение на местности этнических границ - дело весьма затруднительное, а по большому счету и вовсе невозможное. Однако можно максимально приблизить государственную границу к этнической, выделив территории с численным преобладанием определенного этноса. Причем данная проблема может решаться на макроуровне (провинции), мезоуровне (районов), микроуровне (уровень населенных пунктов). Исходя из этого, точность проводимых границ всегда различается. Без преувеличения можно сказать, что практически любую этническую границу можно оспорить.

Опираясь на особенности этнокультурной границы, можно исследовать такой параметр, как этническая контрастность. Определять этот параметр можно, сравнивая доли представителей того или иного этноса в населении по обе стороны границы. Причем проделать это можно на нескольких географических уровнях. Это макроуровень (области), мезоуровень (административные районы) и на уровне приграничных населенных пунктов (микроуровень). Стремление приблизить государственные границы к уровню наибольшей контрастности является одним из конфликтогенных факторов в мировой политике. Причем этническая контрастность не стационарна во времени и может изменяться как результат культурно-исторических процессов.

Геометрическая конфигурация – важный критерий в исследовании границ. Исследование конфигураций границ включает анализ их извилистости и наличие эксклавов. При этом извилистые границы обладают меньшей лигитимностью и их стараются спрямить, и более ровная граница считается более удобной и «правильной». Однако прямые границы характерны для пустынной местности, где мало подходящих природных объектов.

Границы могут быть сравнительно узкими и широкими, элементарными и комплексными. В связи с этим различаются типы границ по степени сложности: 1) простые, не разложимые на элементарные границы; 2) составные, в разных частях своего простирания составленные из границ разного рода; 3) совмещенные, когда разнотипные границы совпадают на всем протяжении рассматриваемого участка граничной линии; 4) поглощенные границами более высокого ранга из той же районизации; 5) вытесненные такими объектами, на которых они не изображаются или точно не проводятся, например, реками, морями (для ландшафтных границ суши и мелких административных единиц, землепользований). Второй и третий типы границ, вместе с комплексными, можно включить в класс сложных [см.: Родоман 1982].

Комплексные границы иногда проводят по местам сгущения (приблизительного совпадения) отраслевых границ. Весьма комплексны границы экономических районов, интегральных узловых районов. К числу комплексных относятся и жестко фиксированные политико-административные и государственные границы [см.: Вардомский, Мироненко 1982].

Характеристики, связанные с принадлежностью границы к тому или иному типу, с выполнением ею той или иной функции, со всей определенностью можно отнести только к простым границам, а такие в чистом виде существуют лишь в теоретических моделях. Реальные границы оказываются более сложными. Не исключено, что различные функции (барьерная, контактная) могут принадлежать различным простым границам, совмещенным в одной сложности.

Один из самых главных и основополагающих параметров границ – их историческая зрелость, которая определяется длительностью и давностью существования [см.: Колосов, Туровский 1999]. Для этого устанавливается время первого появления данной границы или ее приблизительных аналогов на территории, длительность существования границы (ее возраст). Исторический тип лигитимности границ, особенно государственных, является крайне важным, т. к. менее зрелые границы чаще оспариваются соседями. Некоторые эсперты полагают, что в постоянном изменении граница привлекает к себе повышенное внимание, акцентирует проблему размежевания в обществе в целом и способствует его дезынтеграции. Будучи стабильной, она постоянно переходит в ранг исторических, традиционных и в конечном счете вообще отмирает, освобождая путь для человеческих контактов [см.: Новиков 1989].

Еще одна классификация политико-административных границ предполагает их деление на несколько типов в соответствии с выполняемыми ими функциями. В отечественной литературе выделяют три основные функции границ: 1) барьерная; 2) контактная; 3) фильтрующая.

Первая функция разделяет соседние государства. Вторая служит сближению двух стран в районе границы, через которую эти страны поддерживают связи. Основное значение третьей функции заключается в отборе товаров, людей, культурных ценностей и т. д. Граница регулирует их потоки через свою территории во внешний мир, т. е. выступает в качестве фильтра. Разные границы могут в большей или меньшей степени быть ориентированы на те или иные функции. В одних случаях граница – это барьер, в других – способствует интеграции двух стран и является скорее контактной. Третий вид границы представляет собой нечто среднее между двумя другими типами [см.: Шувалов 1980].

С функциональной классификацией связана и градация границ по режиму: 1) отчуждающая граница, жестко разделяющая две страны, когда трансграничное взаимодействие минимально, барьерная функция является доминирующей; 2) полупроницаемая граница также не отличается прозрачностью, но, в отличие от отчуждающей, через нее осуществляется некое взаимодействие, две стороны пытаются наладить сотрудничество, хотя границы для них – это фильтр для минимизации нежелательного внешнего воздействия; 3) более успешно приграничное сотрудничество происходит в условиях соединяющих границ; 4) при осознанном стремлении к снятию пограничных барьеров и даже отказа от пограничного контроля возникают и функционируют интеграционные границы.