Интеллектуальные традиции европейской культуры (очерки истории образования) (стр. 3 )

Называя софистов первыми греческими филологами, особо выделяет Продика Кеосского, младшего современника Протагора, много занимавшегося проблемами языкознания и заложившего основы синонимики. Продик был известным учителем спора. Он полагал, что прежде, чем философствовать, нужно научиться правильно употреблять слова. Участник ряда диалогов Платона («Протагор», «Кратил», «Теэтет», «Продик» и т. д.), он немало повлиял на методологию Сократа, «по части исследования того, «что есть это?», то есть, сущности различных вещей»[7]. Продик занимался учением о правильности имён, а также углублённым анализом синонимов, в частности, различал слова: «общее» и «одинаковое»; «спорить» и «ссориться»; «одобрение» и «хвала»; «удовольствие» и «наслаждение»; «хотеть» и «желать»; «становиться» и «быть»; «ужасное» и «тяжёлое»; «учиться» и «изучать»; «мужество» и «отвага»; «производить» и «делать»; «радость» и «веселье»; «наслаждение» и «хорошее расположение духа». Таким образом, он учил выяснять различия в оттенках между близкими по значению словами, возможно, одним из первых занимаясь стилистикой. Продик изучал также омонимы.

Из младших софистов наибольший вклад в языкознание внёс Фрасимах Халкидонский (2-я пол. V века до Р. Х.). Источники о нём сообщают: «Что же касается речей жалобных и уносящих (нашу мысль) к старости и бедности, то в искусстве таких речей, мне кажется, превосходит всех сила халкидонца. Как говорят, этот муж способен также своими чарами и воспламенить гневом народную массу, а затем вновь успокоить разгневанных. Оттого-то он очень силён в том, чтобы вызвать ненависть (к кому-нибудь) и уничтожить её (ненависть)»[8]. По словам Цицерона, он первым изобрёл правильный склад прозаической речи. Он учил о членах предложения, о периодах и о переносных значениях в языке.

Исследования софистов в области грамматики представляли собой острую антитезу к древней натурфилософии. Они свидетельствуют о том, что эти мыслители меньше всего интересовались реальными предметами и больше всего – разными актами человеческого сознания. Кроме того, это была «восходящая заря античной (и вообще европейской) филологии».

1.3. Риторика у софистов

Ясно, что наибольшей силы учение о слове достигло у софистов в риторике, спрос на которую диктовала общественно-политическая жизнь демократических Афин с её практикой политических и судебных споров. Поэтому риторика становится основным предметом преподавания у софистов и считается ими царицей наук. Горгий называл риторику «величайшим благом и причиной, как свободы самих людей, так и власти их над другими в каждом городе». Ибо «речами можно убеждать и судей в судебном месте, и советников в совете, и членов в заседании, и всех во всяком собрании, какое бы ни было гражданское собрание» (Платон, «Горгий», 452 Д–Е). Основателем риторического искусства Диоген Лаэртский считает Протагора (IX, 51). Он пишет: «Неслучайно среди его сочинений числятся: «Искусство спорить», «О борьбе», «Прения»». Диоген даёт невысокую оценку риторике самого Протагора, считая его речи слишком торжественными, напыщенными и многословными. Отрицательную оценку риторике Протагора даёт и Аристотель, объявляя её ложью. Другого мнения придерживается : «Протагор в деле красноречия был для своего времени огромной величиной. Ему принадлежит целый ряд важных идей в этой области и целый ряд собственных опытов. То, что дело у него не обходилось без противоречий, … то это для первого мыслителя в области риторики было вполне естественно и едва ли снижает его большое историческое значение»[9].

Главным представителем софистической риторики, да и античной риторики вообще, был не столько Протагор, сколько Горгий. Он вызывал восхищение своими речами у таких людей, как Критий и Алкивиад, Фукидид и Перикл. Его учеником считали такого крупного оратора, как Исократ. Он одержал победу на Пифийском состязании, а своей Олимпийской речью сыграл даже большую политическую роль, призывая всех греков к единению против мидян и персов. Славился он также своими экспромтами, предлагая задавать ему любые темы для речей, и тут же эти речи произносил. Будучи учеником Эмпедокла (ок. 490–430 до Р. Х.), Горгий признаёт парменидовское неизменное бытие, отличное от вечно изменяемого чувственного мира. Однако о бытии этом, по Пармениду, мы ничего не можем знать, так как наше мышление вечно меняется и не относится к сфере неизменного бытия. Поэтому в рассуждении и мысли нет ничего твёрдого, надёжного и познавательного, что и ведёт Горгия к своеобразному нигилизму. Разрушив саму возможность достижения абсолютной истины, он ищет путь разума, ограничивающегося освещением фактов, обстоятельств, ситуаций жизни людей и города, и это «не наука, дающая определения и абсолютные правила и не бродячий индивидуализм… это анализ ситуации, описание того, что надо и чего не надо делать… Горгий, таким образом, был одним из первых представителей этики ситуаций. Обязанности зависят от момента, эпохи, социальной характеристики. Один и тот же поступок и хорош, и плох, в зависимости от того, к чему он относится»[10]. Таким образом, его позиция в отношении риторики была совершенно новой. Если нет абсолютной истины и всё ложно, слово завоёвывает автономию. В своей онтологической независимости слово всеядно, открыто и готово ко всему. Риторика же, ничего не зная о предмете речи, становится искусством словесной игры, остроумной, блестящей и призрачной.

Однако риторикой можно пользоваться и в чисто практических целях. Вот почему Горгий утверждал, что «искусство убеждать людей много выше всех искусств, так как оно делает всех своими рабами по доброй воле, а не по принуждению» (Платон, «Филеб», 58 А). Риторика служит у Горгия прежде всего приёмом психического воздействия на слушателя, является теорией убеждения, а не теорией доказательств. «Владея такой силой, ты и врача будешь держать в рабстве, и учителя гимнастики, а что до нашего дельца, окажется, что он не для себя наживает деньги, а для другого – для тебя, владеющего словом и умеющего убеждать толпу», – говорит Горгий, обращаясь к Сократу в одноименном диалоге Платона (452 Е). Отвечая знаменитому софисту, Сократ определяет суть его риторической концепции так: «Вот сейчас ты, Горгий, по-моему, ближе всех показал, что ты понимаешь под красноречием, какого рода это искусство; если я не ошибаюсь, ты утверждаешь, что оно – мастер убеждения: в этом вся его суть и вся забота» (453 А).

Внимание Горгия направлено, главным образом, на возбуждение речью определённых, нужных оратору аффектов: гнева, страха, сострадания. Среди приёмов, которыми это достигается, имеются также звуковые. Горгий, очевидно, первый теоретик звуковых повторов. Античная традиция приписывает ему изобретение словесных фигур, в особенности, трёх: антитезы, симметрии слогов и их созвучия. Горгий обратил внимание на эти приёмы, давно существовавшие в Греческая литература, и учёл их значение как средства повышения звуковой стороны языка, сознательно применив их в небывалых размерах. Он первым стал употреблять тропы, метафоры, аллегории, превратное соединение слов, применение слов в не собственном смысле, инверсии, вторичные удвоения, повторения, апострофы и парисосы. Определяя риторику как искусство речей, Горгий разделял обще софистическое убеждение в том, что одну и ту же речь можно в одно и то же время восхвалять и порицать, и считал, что он может говорить обо всех вещах «самым лучшим образом». Существовало написанное Горгием руководство по риторике, которое, однако, не сохранилось. В риторической школе Горгия создаётся обширная литература по вопросам стиля. Известное представление о ней мы получаем из платоновского «Федра». В этом диалоге Сократ, имея в виду ученика Горгия Пола, говорит: «А как не сказать о словесах Муз Пола, повторении слов, о приведении изречений, употреблении образных выражений, о всех тех Ликимниевых словах, которыми последний одарил творческую красоту речи Пола?» (Платон, «Федр», 267 С). Здесь упоминаются два ученика Горгия, Пол и Ликимний, как теоретики художественной речи. С первым связывают чисто горгиевский приём повторения слов ради повышения звукового, музыкального значения речи, её образности, а со вторым – учение о красивых словах. По мнению , именно с Горгия правильнее всего будет начинать историю риторики как дисциплины у древних греков[11]. Горгий, несомненно, глубокий психолог, умевший понимать сокровенные движения человеческой души и действовать на них, по-видимому, обладал большим талантом, рассматривая поэзию как орудие интимного воздействия на человека.

Немалым успехом в Афинах пользовались лекции Продика. В этике он стал известен своей интерпретацией софистической доктрины на примере знакомого мифа о Геракле, который на распутье делает выбор между добродетелью и пороком, где добродетель интерпретировалась как подходящее средство достижения истинной выгоды и настоящей пользы. Разделяя этический релятивизм Горгия, Продик, как теоретик красноречия, в отличие от Горгия, полагал, что речи «не должны быть ни длинными, ни краткими, но в меру» (267 В). Фрасимах, стоявший на позициях политического аморализма, утверждал: «Справедливость – это то, что пригодно сильнейшему… Во всех государствах справедливостью считают одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти, а ведь она – сила» (Платон, «Государство», 1, 338 С – 339 А). По свидетельству источников, хотя он сам и не писал политических речей, но мог приводить толпу в любое состояние. Фрасимах отличался в своих речах совершенным способом выражения – сжатостью и законченностью мысли. Однако его риторический стиль был гораздо более сложным. Он обладал, по свидетельству Дионисия Галикарнасского, удивительным даром слова и вошёл в историю античной риторики как оратор «ясный, тонкий, находчивый, умеющий говорить то, что он хочет, и кратко, и очень пространно».

Обладающий обширными познаниями во многих науках, Гиппий отличался иным отношением к риторике. Главной силой его рассказа были естественность и занимательность. Отличаясь великолепной памятью, он преподавал искусство развития памяти – мнемонику.

Оценить вклад софистов в развитие художественного слова помогает комедия Аристофана «Лягушки», которая является наиболее ранним литературным памятником, отразившим наблюдения софистов над языком. Мы видим здесь, как и в платоновском «Федре», уже начатки специальной терминологии. Более того, «Лягушки» позволяют нам заключить, что требование от речи «ясности», которая считалась главным качеством речи в античной риторической системе, выдвигалось уже софистами. Для всей греческой литературы характерны поиски не новых тем, а новых трактовок. Это особенно чётко формулируется в эллинистическую эпоху, но почти та же самая формулировка дана уже Аристофаном, у которого предводитель хора в «Лягушках» приглашает обоих поэтов выражаться в их словесном состязании так, как не выразился бы никто другой. Таким образом, «Лягушки» – единственная сохранившаяся комедия, которая имеет своей основной темой современные ей литературные споры и даёт богатейший материал для изучения софистической теории художественной речи. Другие комедии Аристофана, лишь мимоходом затрагивающие те же темы, а также скудные отрывки утраченных комедий других авторов предоставляют добавочный материал. Таким образом, комедия Аристофана и диалоги Платона позволяют до некоторой степени увидеть, в общем, погибшую для нас софистическую литературу и дают известное представление о её богатом содержании.