Социокультурный анализ политико-правового пространства (стр. 10 )

В рамках тоталитарной государственности была произведена беспрецедентная попытка замены политики “научно обоснованным управлением”. Субъект власти получал в свое распоряжение одну “научную” (т. е. правильную) модель объекта, на основе которой происходило “научное обоснование” предлагаемого властного решения. Но обычно оказывалось, что рекомендации ученых “далеки от практики”, поскольку теоретическое мышление, используемое для построения модели по естественнонаучному образцу, либо не охватывает достаточного количества аспектов “комплексного” объекта, либо не может объединить разнородные знания, полученные о данном объекте в разных научных предметах. Заканчивалось дело, как правило, тем, что “задним числом” ученые обосновывали решения власти, принятые вполне волюнтаристским путем из весьма практических (а не научных) соображений.

В критических случаях объект управления чисто организационными средствами “загоняли” в условия, отвечающие возможностям научного инструментария. И только если объект управления был достаточно прост (или его удавалось сделать таковым), наука справедливо торжествовала. Но это длилось, как правило, недолго, поскольку в эпоху увлечения сциентизмом наука не знала и не хотела знать своих границ. И любое научно обоснованное решение, успешное в одной ситуации, в другой, внешне сходной, вполне могло оказаться провальным.

Уже характерные для XIX века попытки тотального социального проектирования при помощи знания (Маркс) и их критика потребовали возврата к кантовской постановке вопроса об условиях возможности и границах мышления и знания, но на сей раз применительно к социальному и гуманитарному знанию. Поставленная неокантианцами проблема методологии “наук о духе” может быть здесь понята как проблема участия в политике (как практике воздействия на социокультурную динамику) посредством мышления и знания, а соответствующее практическое (“гуманитарно-техническое”) знание – как средство реформирования социокультурных институтов (или, если расширить контекст, как средство социокультурной политики и инженерии).

Возвращаясь к со­цио­куль­тур­ному ана­ли­зу как ме­тоду рас­смот­ре­ния си­туа­ций, заметим, что для его реализации нуж­на “сво­бо­да от цен­но­ст­ных су­ж­де­ний”62 . Но, с дру­гой сто­ро­ны: вся­кое со­цио­куль­тур­ное су­ж­де­ние есть в то же вре­мя социокультурное дей­ст­вие, подразумевающее явную или не­яв­ную при­кре­п­лен­ность к цен­но­стям то­го или ино­го об­ще­ст­ва.

Маркс, го­во­рив­ший о клас­со­вой сущ­но­сти лю­бой со­ци­аль­ной тео­рии, ко­неч­но, допус­кал передерж­ку, на­ту­ра­ли­зуя классо­вую струк­ту­ру со­вре­мен­но­го ему об­ще­ст­ва. Но он был прав в том, что нель­зя совсем освободить­ся от об­ще­ст­ва и куль­ту­ры. Хо­тя имен­но та­кое вы­сво­бо­ж­де­ние бы­ло од­ним из глубинных смы­слов транс­цен­ден­та­лиз­ма не­мец­кой клас­си­че­ской фи­ло­со­фии, из ко­то­рой вы­шел и ко­нец ко­то­рой про­воз­гла­сил Маркс.

Ко­неч­но, мож­но быть “бес­ко­ры­ст­ным” исследователем, а не “пар­тий­ным”, но это озна­ча­ет не сня­тие про­бле­мы “со­цио­ло­гии зна­ния”, а лишь пе­ре­вод пробле­мы “партийно­сти” в про­бле­ма­ти­ку со­цио­куль­тур­но­го са­мо­оп­ре­де­ле­ния свидетеля-соучастника исторических событий, кото­рое для подобного субъек­та, совершающего су­ж­де­ние-дей­ст­вие в от­но­ше­нии ин­сти­ту­тов го­су­дар­ст­ва, пра­ва, образова­ния и т. д., ста­но­вит­ся са­мо­оп­ре­де­ле­ни­ем ис­то­ри­че­ским.

Нель­зя за­нять аб­со­лют­ную позицию трансценденталь­но­го субъ­ек­та, во вся­ком случае в дос­та­точ­ной сте­пе­ни не отстранившись, остава­ясь в “здеш­нем бы­тии”. Ина­че при­дет­ся при­зна­вать­ся вслед за Ге­ге­лем, что ми­ро­вое мышле­ние – это “я” (причем “я” с ма­лень­кой бу­к­вы – да­же не с боль­шой, как у Фих­те). Не из­бе­жал этого со­блаз­на и Маркс, “открывший” миру законы социальной истории. Но ошиб­ка, продуктивная одна­ж­ды, при по­вто­ре­нии лишь воспроиз­во­дит “са­мо­на­де­ян­ность” новоевропей­ско­го ра­цио­на­лиз­ма, “по­ко­рив­ше­го” при­ро­ду, но ока­зав­ше­го­ся “бес­силь­ным пе­ред ли­цом соб­ст­вен­ной субъ­ек­тив­но­сти” – даль­ше мож­но че­ст­но повто­рить всю кри­ти­ку М. Хайдег­ге­ра по этому поводу63.

Нынешняя ситуация состоит в том, что в быстро изменяющемся мире (“динамичном обществе”) прежние представления о взаимоотношении мышления и социокультурной реальности должны быть пересмотрены в силу характеристик самого “динамичного общества” как такого, в котором внешние (не исходящие из самого мышления) опоры мысли, раньше считавшиеся культурно-историческими данностями, теперь изменяются при жизни одного поколения. Кроме того, осмысление проистекающей отсюда ситуационности мышления ведет к пересмотру важнейших рефлексивных представлений мышления о самом себе.

В качестве примера можно привести считавшиеся всеобщими принципы тождества мышления и бытия, логического и исторического. Изучение логики “Капитала” Маркса, а также анализ логической структуры научного знания привели к выделению характеристики (естественно)научного мышления, описанной Московским методологическим кружком как параллелизм его формы и содержания. Выше нами показано, что эта характеристика присуща и описательному правоведению. Однако оказалось: мышление с такими свойствами имеет ограниченную область применения64.

В частности, трактовка права как “надстроечного” явления в рамках подобного параллелизма приводит к тому, что “правовая” форма оказывается детерминирована содержанием, лежащим вне правовой сферы (социально-экономическим “базисом”, интересами классов и т. д.). А уж для власти, во имя классовых ценностей принимающей “революционные по содержанию” решения, попирать “буржуазную” правовую форму – дело просто святое. И если правовые институты не отменяются прямо, то они превращаются в инструмент политической воли партийно-государственного аппарата, в способ придания неправовым по сути решениям власти внешней формы “социалистической законности”.

Роль принципа параллелизма здесь состоит в том, что о сущности решений предлагается судить по внешним признакам его формы: раз форма “правовая”, то и решение может считаться правовым. На деле же вместо правовой формы протаскивается превращенная форма или псевдоформа, поскольку ценностная идея института, в который данная форма встроена, не есть Идея Права. Так, решение органа власти можно было обжаловать в вышестоящем органе, но нельзя – в суде: правовая форма замещалась административной. А форма уголовного процесса в условиях, когда не действуют принцип равенства сторон и презумпция невиновности (“обвинительный уклон”), не может считаться правовой потому, что приводит к появлению законных приговоров, фактически нарушающих права человека. Подобная процессуальная форма справедливо квалифицировалась как неправовая.

Переход к мышлению, рассматривающему правовую форму и содержание как два относительно самостоятельных аспекта (“непараллелизм”), и, соответственно, к институциональным представлениям о власти (логическое разделение субъекта, отношения и институциональной формы – с практическими следствиями в виде принципов институционализации власти), к пониманию институционального строительства как способа обустройства политико-правового пространства, – все это может быть весьма перспективным именно для государств бывшего СССР, преодолевающих наследие тоталитаризма. Если западные страны, где перечисленные представления во многом уже нашли свое практическое воплощение, вполне могут позволить себе и не знать, что “говорят прозой”, то для нас идея о том, что власть может основываться на “силе правовой формы” (а не силе милиции и “органов”), до сих пор является весьма свежей.

В западных странах институционализированная власть есть прежде всего “власть образца”, т. е. результат длительного развития правовой культуры, искавшей способы преодоления антиномии свободы, – так, чтобы свобода не противоречила сама себе и общему благу (как в случае “войны всех против всех”) и могла отвечать справедливости в качестве меры. В развитой правовой культуре лежащие в основании функционирования сферы права культурные нормы-образцы служат априорными формами в точном смысле слова, как это понимал Кант. Априорность форм является здесь естественной данностью культуры и в качестве таковой осознается “чистым” (теоретическим) разумом. Но этот теоретический разум уже выступает “в практическом применении”, поскольку априорные формы, предметизованные в виде норм позитивного права, включены в правоприменительный контекст и являются действующим правом. В этом смысле в западных странах вопрос перехода от правоведческой теории к практике правоприменения решен “самой жизнью”.

В государствах же бывшего СССР, где неисполнение законов считается обычным делом, где право не стало еще безусловной составляющей культуры, до сих пор во многом являясь теоретической абстракцией правоведов, поворот от “чистого” разума к “практическому” должен обсуждаться как особая методологическая проблема. Нормативность “априорных” форм правовой культуры имеет в данном случае не столько “естественный”, сколько конструктивный характер. Возникающие здесь интересные методологические вопросы о границах подобного конструирования могут по-разному ставиться и решаться в зависимости от индивидуальных особенностей культуры той или иной страны, что является выражением многообразия культур, их несводимости друг к другу. Отмеченные моменты связи правоведения с эпистемологией, культурологией и методологией накладывают свой отпечаток и на развитие юридического образования.

Становление современной правовой культуры осуществляется не только через новые институты (хотя некоторые из них, в частности, конституция, имеют исключительное значение65), но и путем создания новых образцов юридического мышления, закрепляемых в этом статусе профессиональным сообществом юристов (правоведов и практиков). Именно профессиональное сообщество, “корпорация юристов” и в Древнем Риме, и в наши дни выступает как важнейшим носителем и “кристаллизатором” правовой культуры, так и источником ее развития. Соответственно юридическое образование выполняет двуединую задачу: воспроизводства “корпорации юристов” и правового просвещения широкой общественности, несения правовой культуры “в массы”.