Социокультурный анализ политико-правового пространства (стр. 8 )

Либеральная философия права вместо отчуждения воли путем захвата власти ради достижения господства говорила о некоем “добровольном” отчуждении воли – общественном договоре, признавая при этом, что власть есть своего рода “неизбывное зло”.

Почему народ повинуется своим правителям? Да лишь потому, что правитель, как держатель определенной инфраструктуры, гарантирует ему защиту, порядок и безопасность, строительство дорог и т. п., недоступное субъекту без содействия власти54 . Вот эту добровольность и, в то же время, неизбывность, внутреннюю необходимость повиновения и принуждения связывали с тем, что только государство может обеспечить и гарантировать определенные возможности, поддерживать общественно необходимые структуры и функции, составляющие “общее благо”, которое в то же время лежит за границами обычного бытия каждого отдельного субъекта. Именно трансцендентность “общего блага” и порождает логическую необходимость отчуждения воли55 .

Всякая воля, устанавливающая отношение к чему-то, направлена к определенному результату. Воля есть стремление к чему-то. И если один из субъектов волеизъявления волит к чему-то, но не может этого достичь, то он может попытаться передать свою волю некоему более мощному субъекту в надежде, что таким образом все же сможет достичь желаемого. После подобной передачи – отчуждения воли – та определенность, к которой стремилась первая воля (как воля к чему-то) становится содержанием властных решений, а сама первая воля – объектом властного отношения для второй – властной – воли, “надстраивающейся” над первой.

Таким образом, во властеотношении, как и в любом общественном отношении, присутствуют субъекты, так как власть над вещью невозможна. Кроме того, власть всегда содержит волю, идущую поверх другой воли. Необходимо наличие как минимум двух воль. И между ними должно установиться некое отношение по поводу вещей, возможностей совершения тех или иных действий, всего того, что выходит за пределы обычной жизни подвластного субъекта. Содержательность этого отношения характеризуется передачей, изъятием, отчуждением воли. А воля понимается как такая субстанция, которая признается за неким индивидом и является абсолютной и свободной.

Именно на основе подобного подхода к власти Римская империя сделала доступным для своих граждан такие вещи, которые при иных обстоятельствах и иным субъектам были бы недоступны, т. е. находились за пределами их бытия и за границами их реальных возможностей. Гражданин Римской империи, напротив, мог приехать в любую провинцию, где живут инородцы, уже имея определенные формальные подпорки (юридические фикции), на которые можно опереться в отношениях с местными жителями. И за счет апелляции к правовой форме решить вопросы владения имуществом, купли-продажи и некоторые другие, а также урегулировать ряд конфликтов, обратившись к соответствующему должностному лицу (претору и т. п.)

Поскольку Римская империя (где оформлялись первые правовые институты) должна была быть “приподнята” над отдельными народами, обладавшими своим обычным правом, постольку необходимо было разделить не только властные субъекты и отношения, но также и отделить институциональную форму власти. А следовательно, были разделены и субъект государственной власти (именно он актуализирует отношение власти), и политико-правовое пространство, в котором происходит превращение одного из политических субъектов в субъекта власти, обсуждение политических решений власти и т. д. В Риме – в отличие, например, от империи Александра Македонского – впервые в истории были осознаны и частично реализованы принципы институционализации власти:

1. Политико-правовое пространство (прежде всего, “арена политической борьбы”) было отделено от сферы непосредственного действия властного отношения.

2. Политико-правовое пространство было структурировано: слой политических событий получил материализацию на Форуме; слой политической коммуникации – в Сенате; слой легитимизации – в республиканском законодательстве (а позднее – в императорском законодательстве и в безусловном признании божественного характера власти императора).

3. Процессы “вхождения во власть” (т. е. превращения одного из политических субъектов в субъекта власти) и движения по ее “коридорам” были помещены в рамки формальной процедуры и подчинены закону.

Первый и третий принципы означают, что компоненты института власти (субъект, отношение и институциональная форма) были разделены логически. И несмотря на то, что на практике часто происходило нарушение правил политической игры, превышение властных полномочий, возникали злоупотребления властью, судьба Империи уже не зависела всецело от воли одного человека. Была создана своего рода “защита от дурака” и, если даже несколько преувеличивая допустить, что у власти некоторое время мог находиться сумасшедший, это не затрагивало бы основ государственности.

В результате институциональная форма стала каналом для определенного рода отношений, наполнявших его содержанием властных решений. И эта форма определяла одни типы отношений (и решений) как возможные, а другие – как невозможные (по содержанию, по существу дела) в рамках данного института власти. Ибо ситуация установления власти (с неизбежной проблемой задания “цивилизованных” – в отличие от “варварских” – форм жизни) воспроизводилась в каждой присоединяемой к империи земле, становившейся ее провинцией.

В логико-эпистемологическом плане для анализа чрезвычайно значим тот момент, что институциональная форма власти определяет и ограничивает не конкретное содержание властных отношений, а тип содержания и принимаемого решения. Именно благодаря такому способу опредмечивания категориальной пары “форма–содержание” в процессе институционализации становится возможным оформление ситуации взаимодействия множества субъектов, действующих исходя из своих собственных, несводимых друг к другу и часто антагонистичных оснований.

Если при семиотическом опосредовании множество знаковых форм по-разному оформляет единое “объективное содержание”56 , то в случае институционального опосредования категориальная схема “переворачивается”: в одну и ту же форму может “входить” множество субъектов с разным (хотя и однотипным) содержанием.

3.3. “Сила формы” и “власть образца”: правовые аспекты

Отличие “цивилизованных” форм властных (как и прочих общественных) отношений от “диких” и “варварских” состоит в том, что в этом случае отношение оформлено правовым образом, хотя, например, все то же властное отношение может реализовываться и без всякого права. А может быть и прямо противоположно праву, вплоть до полного насилия. Например, властеотношения между отцом и ребенком, старейшиной и членом рода напрямую не связаны с правом, они протоинституциональные, хотя частично являются институционально оформленными (в предельных случаях бывают и моменты полного произвола).

Если ситуация хотя бы частично институционально оформлена, с некоторой условностью можно говорить о праве – не в классическом понимании, а в смысле обычного права. И вся структура правоотношения может быть восстановлена (как это и делали римляне по отношению к варварам при расширении империи). Предметом правоотношения здесь становится то, ради чего отчуждается воля: во имя чего, для чего я себя ограничиваю или накладываю на себя что-то (для варваров это были “общие функции” и “блага” римской цивилизации).

Если иметь в виду грубую схему, то вначале устанавливался институт власти, внутри него оформлялись места (“должности”), а между местами – определенные отношения (координации и субординации). Морфологически отношения могли быть и вне институциональных каналов, например, отношения родства, дружбы, зависимости, политического влияния. Или же – внутри института (подчинение, совместное принятие решений и т. п.). В последнем случае тип отношения, оформленного институционально, задается самим институтом. Но люди, которые это наблюдают натуралистически, нередко свойство института приписывают отношению. Возникает подмена, чреватая целым рядом псевдоформ.

У римлян эти различения были достаточно отчетливыми – просто в силу того, что у них не происходило, ввиду обширности империи, натурализации сознания. Вряд ли римлянин мог перепутать конкретного варвара и лицо (persona).

Однако в средневековой феодальной Европе, когда отношения власти и подчинения обсуждались под углом зрения вассалитета, степени преданности королю того или иного барона, баронские права и привилегии были, как правило, индивидуально-конкретны, пространство реализации правоотношений – сильно натурализовано, а правовые субъекты – конкретно персонализированы. Отчего вновь возникало замещение: фактически институты права и власти заслонялись властными субъектами, а институциональные формы растворялись в конкретике личных отношений влиятельных людей.

И лишь в новоевропейский период, когда возникают большие государства с массовидными процессами, институты права, а затем и власти снова начинают отделяться от физических субъектов и отношений между ними. Тогда же появляются разные теории типа общественного договора, институциональные теории, а в противовес им – классовые теории, социологические. Эти оппозиции проходят через всю новоевропейскую историю от торжества натурализма в идеологии естественного права к его постепенному преодолению через историзм в институционализме (с откатами в правовой позитивизм и социологизм)57.

Подобное преодоление правового натурализма шло параллельно с преодолением натурализма эпистемологического, ибо натурализм есть прежде всего характеристика мышления (в данном случае – юридического), уже вторичным образом “опрокидываемая” на практику.

Современная теория права постулирует, что общественные связи уже освоены мышлением, и это мышление накладывается на практику, присовокупляя к отношениям каждый раз определенную, специфическую для данного случая, и в то же время типовую в формальном смысле “интеллектуальную добавку” – юридическую конструкцию, фикцию и т. п. В получающемся таким образом правоотношении выделяются его субъекты; предмет, по поводу которого осуществляется отношение; форма, опосредующая реализацию отношения; содержание, которое характеризуется как субъективные права и юридические обязанности, корреспондирующие друг другу.