Социокультурный анализ политико-правового пространства (стр. 4 )

Когда кто-то обращается в суд (представим себе некое гражданское дело), предполагается, что есть определенный конфликт, который служит поводом для подачи иска. Один из участников конфликта входит в особым образом организованное правовое пространство (можно специально показать, что такое пространство обладает всеми компонентами, выделенными на схеме 1) и подает иск, становясь истцом. Основанием для входа в это пространство и условием начала слушания по делу является соответствие случая определенным формальным критериям. В первую очередь имеется некоторая формальная норма, регулирующая вход в институциональное пространство, при условии соблюдения которой в институциональное пространство приглашается второй участник конфликта, который переоформляется в ответчика. Истец и ответчик – стороны институционального судоговорения. К процессу судоговорения подключается еще целый ряд других фигур, наличие которых, собственно, и позволяет переоформить конфликт в нечто иное.

Переоформление происходит за счет перенесения отношений участников конфликта в зал суда – зону действия правовой институциональной формы, которая реализуется через взаимоотношение формальных мест (“кресел” истца, ответчика, судьи, адвокатов и других участников процесса), особые процедуры и т. д. В результате появляется отношение сторон с некоторой “идеальной добавкой” – элементом, имеющим чисто культурное происхождение, которого не было в исходном отношении.

Переход от начальной ситуации неоформленного конфликта к конечному состоянию, порожденному присоединением идеальной добавки, называется институциональным опосредованием (см. схему 2). И, поскольку за правовым институтом стоят, во-первых, Идея Права, имеющая трансцендентальный смысл, а во-вторых, некоторый набор правовых норм, регулирующих не только вхождение в пространство, но и разрешение дела внутри него, то можно утверждать, что вход в институциональное пространство представляет собой механизм апелляции к тому, что в гносеологической традиции называется трансцендентальным миром. Если таковая апелляция имеется и есть некоторая достаточно регулярная и воспроизводимая (в данном случае благодаря институту) система правил (“логика”) такой апелляции, то весь процесс в целом можно трактовать как мышление23 . При этом институт действует как целостная (органическая) единица наподобие субъективной личности, а объективный характер мышления обеспечивается такими структурными компонентами института, как направляющая идея, процедуры и т. д.24 

Человек, обладающий индивидуальным сознанием, мыслит (а не просто “думает”) лишь в меру своей сопричастности к правилам и процедурам мышления, имеющим надындивидуальный нормативный характер. Но, как показывает опыт Аристотеля по содержательному разрешению вопроса о том, что такое справедливость, установление таких правил в формах, применимых для отдельного индивида (логика, понятийное разграничение и т. д.), не всегда возможно или, во всяком случае, социально неоправданно.

А более чем двухтысячелетняя история римского права подтверждает, что в некоторых ситуациях наилучшим решением является установление таких правил и процедур применительно не к индивиду, а к институту. Если при решении, например, арифметической задачи правила и процедуры мышления с очевидностью доступны индивиду непосредственно (или мышление опредмечено в формах знака и знания, непосредственно доступных индивиду, т. е. имеется семиотическое опосредование), то в случае судебного разбирательства сопричастность мышлению, выносящему в итоге справедливый приговор, опосредована участием в институциональном действии (в данном случае – судебном разбирательстве).

Не меньше, чем для прочих участников процесса, это верно и для судьи, вроде бы непосредственно выносящего приговор: без участия в предписанной процессуальным законом судебной процедуре ему пришлось бы выносить неправосудный приговор “по Аристотелю”, на основе одного лишь субъективного усмотрения, определяя “середину между выгодой и ущербом”. При этом стороны, участвующие в процессе, являются для судьи не просто предметизованными “условиями арифметической задачи” по вынесению приговора, а компонентами “совокупной личности суда” – такими же частичными по отношению к процессу, как и судья, – и лишь суд как институт “мыслит”, “разрешает конфликт” и “выносит приговор”25 .

“Мир”, в котором осуществляется социально-организованное коллективное мышление суда, отделен от того мира, в котором существуют разрешаемые этим судом конфликты, логической границей26 , искусственное поддержание которой, собственно, и позволяет “переоформлять” конфликты. Пересечение данной границы означает “вхождение” в процесс в качестве участника, которое в зале суда материализуется как занятие одного из “кресел”: судьи, истца, свидетеля и т. д.

Форма социально-организованного мышления суда обеспечивается логической структурой, разделяющей пространство зала суда на несколько слоев: слой событий и свидетельств, слой суждений и интерпретаций, слой квалификаций и обоснований (см. схему 3). Взаимодействие участников процесса регламентируется процессуальными нормами, задающими для каждого слоя и для переходов между ними свой собственный набор процедур.

В слое событий представлены конфликтные точки общественных отношений, которые проявляются и предъявляются в особой юридической форме – свидетельств, вещественных доказательств и т. п.

Слой суждений проявляет телеологию состязающихся сторон: в каком направлении они хотят “сдвинуть” ситуацию конфликта. За счет интерпретации (толкования) свидетельских показаний, вещественных и иных доказательств (и выстраивания системы доказательств уже в логическом смысле этого слова) проявляется тот смысл, который стороны вкладывают в юридические конструкции из первого слоя. Каждая из сторон стремится разрушить системность доказательств и целостность версии (картины событий), выстраиваемых другой стороной. Таким взаимным разрушением системной замкнутости версий и доказательств сторон обусловлен пространственный (а не системный) характер судоговорения и соответствующей формы социально организованного мышления.

В слое квалификаций необходимо “подвести черту” состязательности и вынести обоснованный приговор, для чего суд должен прежде всего решить “вопросы факта”, т. е. определить, какая из версий (и в какой части) “ближе к истине”. Но, поскольку истинная картина событий суду не дана, а стороны, будучи заинтересованными в исходе дела, если и знают, какова картина “на самом деле”, могут ее целенаправленно искажать в свою пользу, суд обосновывает свое предпочтение, “взвешивая” доказательства сторон и реконструируя собственную версию.

Разрешив “вопросы факта”, суд решает “вопросы права”, осуществляя “подведение обстоятельств дела под норму”. Данная операция, отвечающая кантовскому представлению о мышлении как “подведении под понятие”, состоит в том, что суд решает, гипотезе27  какой из действующих материальных норм лучше всего соответствует набор юридических фактов (фактический состав), признанных “доказанными”. Решение выносится в соответствии с диспозицией и – в случае охранительных норм – с учетом санкции применяемой нормы.

Прохождение состязательного процесса по всем слоям позволяет найти юридически значимое решение конфликта, которое, “опускаясь” – в форме приговора суда – на ситуацию исходного конфликта, становится также и социально значимым.

В итоге, на примере институциональной правовой формы состязательного правосудия видно, что институциональность есть тип опосредования общественных отношений, а это делает представления об институциональности важнейшим средством проникновения в их (общественных отношений) суть и позволяет – по аналогии с институциональным опосредованием в его правовой форме – обозначить подход к рассмотрению политики через социокультурные институты и их динамику: политика проявляется в “говорении на публике” и оказывается принципиально опосредованной этим говорением, которое, в свою очередь, само опосредовано целым рядом институциональных процедур. Такое процедурно опосредованное говорение – общественная коммуникация – является следующим после процессуальной формы института “ободом”, стягивающим создаваемое данным институтом пространство общественных возможностей28 . Посредством ее индивидуализированные субъекты общества во взаимодействии с государством определяют и переопределяют институциональные условия и каналы реализации своей свободы.

2.3. Правовые рамки свободы гражданского общества

Если для греков и римлян ключевой политической проблемой был вопрос о справедливости, который философски решался с помощью этики, а практически – юриспруденцией, то возрождение политического пространства в средневековых городах характеризуется повышенным интересом к проблематике свободы. Как совместить индивидуальную свободу и социальный порядок? Можно ли это сделать не в рамках реализующего божественный миропорядок Града Божьего, а посредством реальных политических механизмов? В силу очевидной множественности индивидов свободу в социокультурной (и, тем более, политической) среде необходимо стало уже мыслить через ограничения, накладываемые не внеположенной социокультурному миру божественной волей, а волями самих этих индивидов.

Такой способ представления Идеи Свободы связан с концепциями естественного права, которые возникают на гребне смены феодальных отношений капиталистическими и иногда противостоят церковному праву, а также аристократизму сословного общества. Подобное ре­во­лю­цио­ни­зи­ро­ва­ние правопонимания – а затем и основ социально-политической жизни – про­ис­хо­ди­ло на ос­но­ве философ­ских по­строе­ний Г. Гроция, Т. Гоббса, Дж. Локка, Ж.-Ж. Рус­со, Ш. Мон­тес­кье; оно бы­ло про­дол­же­но не­мец­кой клас­си­че­ской фи­ло­со­фи­ей, ко­то­рая в этом пла­не за­вер­ша­ет­ся гегелевской фи­ло­со­фи­ей пра­ва.