Социокультурный анализ политико-правового пространства (стр. 7 )

Соз­да­ние де­мо­кра­ти­че­ско­го об­ще­ст­ва про­воз­гла­ше­но как цель в кон­сти­ту­циях большинства постсоветских государств. Дос­ти­же­ние этой це­ли, дви­же­ние к ней оз­на­ча­ет, что в ис­то­ри­че­скую пер­спек­ти­ву долж­но быть по­ме­ще­но об­ще­ст­во, где бу­дут рав­ны не про­сто все лю­ди, но во­об­ще все ви­ды их мно­же­ст­вен­но­сти и по­пу­ля­тив­но­сти. В из­вест­ном смыс­ле до­ро­гу к желаемому бу­ду­ще­му от­кры­ва­ет фор­ми­ро­ва­ние гра­ж­дан­ско­го об­ще­ст­ва и достижение реальной политической демократии как качества государственности.

3. Власть в контексте анализа проблем
политико-правового пространства

3.1. Парадокс институционализации власти

Рассмотренный ряд понятий фиксирует не то, как все есть “на самом деле” и не желательное положение вещей, а метод рассуждений о политико-правовом пространстве, которое связывается с представлениями об общественной коммуникации, правовых институтах, государственности и демократии, и структурируется при помощи понятийной сети “государство – политические институты – гражданское общество”.

Любой метод имеет границы применимости, налагает определенные ограничения на “натурализацию” используемых понятий, поэтому считать, что с их помощью описывается реальность “как она есть на самом деле”, можно лишь в рамках предположений, составляющих условия адекватности понятийного описания реальности.

Возникает неизбежный в таких случаях вопрос “соответствия метода предмету”: отвечает ли метод социокультурного анализа, дающий (посредством вышеупомянутых терминов) ответы на вопросы типа “как мыслить...”, чему-либо в реальности современного общества, его истории?

Имеет ли вообще смысл применять понятийную сетку, связанную с гражданским обществом (представляющим собой идеальный тип западной городской цивилизации), к условиям бывшего СССР? Ясно, что в России и Казахстане такая сетка почти ничего существующего не описывает – ни современного фона, ни естественноисторического. Не может она служить и веберовским идеальным типом, хотя и применявшимся как чисто конструктивный инструмент исторической социологии, но все же описывавшим нечто общее в существующих явлениях, на фоне чего более выпукло выделялось особенное.

Однако, по нашему мнению, понятийная сетка, связанная с гражданским обществом, может быть инструментом социокультурного анализа постсоветской реальности, поскольку схватывает поле возможных (хотя и не обязательно реальных) ориентаций действующих субъектов, возможные формы (образцы) их мышления.

С точки зрения развиваемого подхода к рассмотрению социокультурной динамики существенно, что описанная структура политико-правового пространства, задающая соотношение социальных функций гражданского общества и государства, работает только “в классике”, т. е. для стационарных ситуаций.

В случае радикальных общественных трансформаций имеется иное соотношение гражданского общества и государства: гражданское общество по-прежнему является более чувствительным к содержанию изменений источником социальной динамики, в то время как государство становится инстанцией, оформляющей эти содержательные сдвиги. Даже в случаях так называемых “революций сверху” роль государства – скорее в “опережающем оформлении”, создании легитимных возможностей осуществления того, что уже назрело.

В частности, для России и Казахстана вполне возможен и такой вариант, когда в ситуации “революционных изменений”, напротив, определенные структуры гражданского общества оказываются более “консервативными” носителями норм обычного права, вместилищем и хранителем традиций. Например, в условиях консерватизма сложившейся системы юридического мышления (речь идет, конечно же, об интеллектуально-общественном феномене, а не о мышлении отдельных продвинутых правоведов) логично предположить опережающую (“размыкающую”) роль политико-правового пространства, оформляемого государством, по отношению к правовой системе, которая консервируется сейчас не столько государством, сколько профессиональным сообществом юристов.

Как же описать становление политико-правового пространства не с точки зрения наблюдателя, а с позиции свидетеля-соучастника, мышление и знание которого оказывают формирующее влияние на такое становление?

Вначале обсудим парадокс, который составлен из двух утверждений, на первый взгляд кажущихся довольно очевидными для данного случая:

1. Политическая демократия подразумевает институционализацию власти.

2. Установление институтов осуществляется посредством власти.

Говоря об установлении институтов (или институциональном оформлении, институционализации чего-либо), необходимо принять во внимание то, что любой институт – в значительной степени искусственное образование, артефакт, результат институционального строительства. Таким образом, в категориальной оппозиции “естественное – искусственное” применительно к институтам целесообразно сфокусироваться на пределе искусственного49 .

Например, субъект, формирующий новый (или реформирующий существующий) образовательный институт, неизбежно “ставит перед обществом цели”, программируя развитие следующего поколения, т. е. выходит за границы обычного своего бытия в исторический трансцензус, заставляя других принять рамки собственного исторического понимания и самоопределения50  в качестве данности – в этом, собственно, и состоит власть как воля данного субъекта, накладывающаяся на воли других и формирующая совокупную общественную волю.

Однако, применительно к институциональному строительству не менее значим и противоположный фокус – естественноисторическое становление институтов, заставляющий умерить управленческий энтузиазм и говорить о самоограничении власти, понимающей границы управления институциональной динамикой. С этой точки зрения “программирование развития” – не столько в том, чтобы поставить цели перед обществом, сколько в том, чтобы самоограничиться адекватно целям, поставленным перед самим собой.

Установление института посредством власти начинается с того, что власть должна установить институциональность самой себя: только институционализированная власть конституирует политико-правовое пространство, в границах которого возможна всякая иная институционализация. И то, что относится к власти в языке, должно быть, прежде всего, относимо не к субъекту и не к отношению, а к институту власти.

“Локк прав, – пишет Р. Дарендорф, – ут­вер­ждая, что ин­сти­ту­там все­гда тре­бу­ет­ся “власть”; обще­ст­вен­ный до­го­вор – это, ко­неч­но, “до­го­вор об объ­е­ди­не­нии”, но это так­же и “до­го­вор о власти”... От­сут­ст­вие эф­фек­тив­ных норм и эф­фек­тив­ной вла­сти в ко­неч­ном сче­те ста­но­вит­ся угрозой для сво­бо­ды”. Но, в то же время: “Сво­бо­да – это не пер­во­быт­ное со­стоя­ние че­ло­ве­ка, к кото­ро­му сле­до­ва­ло бы вер­нуть­ся, сняв все ог­ра­ни­че­ния, и это не по­стмо­дер­ни­ст­ская пус­то­та, в ко­то­рой мо­жет про­ис­хо­дить все что угод­но. Сво­бо­да – это цивили­зо­ван­ная и ци­ви­ли­зую­щая си­ла. По­это­му она про­цве­та­ет толь­ко в том слу­чае, ес­ли нам удает­ся соз­дать ин­сти­ту­ты, обеспечивающие ее ста­биль­ность и про­дол­жи­тель­ное су­ще­ст­во­ва­ние. Ин­сти­ту­ты – это рам­ки, внут­ри ко­то­рых мы осу­ще­ст­в­ля­ем свой вы­бор, на­при­мер, эко­но­ми­че­ское про­цве­та­ние. Ес­ли мы хо­тим, что­бы как мож­но боль­шее чис­ло лю­дей име­ло луч­шие шан­сы в жизни, мы долж­ны добивать­ся это­го че­рез ин­сти­ту­ты, не пе­ре­ста­вая от­та­чи­вать и совершенствовать их. В ус­ло­ви­ях, ко­гда опас­ность ано­мии воз­рас­та­ет, важ­ней­шей за­да­чей либерала ста­но­вит­ся соз­да­ние институцио­наль­ных струк­тур”51 .

Обыденное понимание власти – всегда редукция, так как осуществляется уже среди данной власти и, как правило, не затрагивает ситуаций установления власти, которые всегда есть выход за пределы обычного бытия, поскольку то, что удерживается властью, подразумевает масштаб, далеко выходящий за границы человеческой жизни.

В большинстве случаев анализируется не ситуация становления, а состоявшаяся, “ставшая”, установившаяся, оестествленная власть, где этот масштаб представлен в виде уже готовой институциональной формы, за видимой “естественностью” которой теряется процесс становления власти. Происходит та самая натурализация понятий, об ограниченной применимости которой уже упоминалось.

Похожая редукция, но на теоретическом уровне, произошла в марксистской трактовке, в соответствии с которой институциональная концепция была заменена классово-отношенческой52 . Связывая власть с отношениями господства и подчинения, марксисты традиционно утверждали, что основной вопрос политики – это вопрос о власти. И механизмом получения господства (в этом марксистская традиция исходит от Гегеля) считалось отчуждение воли путем захвата власти (последнее составляет уже чисто марксистскую специфику). Ибо само понятие о власти как “полновластии” или “владетельном целом”, где все сводится к субъективной воле, подталкивает к ничем не ограниченной “воле к власти”. Причина такого субъективизма и волюнтаризма в понимании власти состоит в том, что в нем субъектно-отношенческая и формально-институциональная стороны власти “склеиваются” (т. е. неправомерно объединяются) в одно “органическое целое”. В результате установления такой “диалектической связи” всего со всем становится непонятно, как на категориальном уровне отделить форму осуществления власти от содержания властных решений – следовательно, на практическом уровне оказывается невозможным формально-правовое регулирование деятельности власти.

Так что марксистам только и остается, что ругать формальное право как “буржуазное”, основывая собственную теорию государства и права на нормативно-догматическом позитивизме. Подобный подход, считающий “правовой” акт, принятый “надлежащим” государственным органом, правовым по определению, не оставляет места для правовой критики “социалистической законности” в деятельности власти: различение “правового” и “неправового” акта власти отсутствует здесь даже теоретически.

3.2. Принципы институционализации власти

В отличие от марксистского подхода, понятие власти в либеральной традиции различает и особым образом соотносит субъекта, отношение и институциональную форму власти53.