Проблемы кризиса цивилизации в трудах Зосима и других историков IV - VI вв. н. э (стр. 5 )

Э. Гиббон называл его «греческим ритором», которого «современный историк едва ли сможет любить после прочтения труда Аммиана Марцелина». С начала до конца он оценивает Зосима как «раболепного грека, в котором нельзя ценить и уважать ни солдата, ни политика»xxxi. Его документальная ценность заключается лишь в отсутствии у нас альтернативы; после того, как его исследование заканчивается, мы остаемся без сравнительного источника, в результате чего «Мы должны покидать {Зосима} с некоторым сожалением»xxxii. Людвиг Мендельсон выразил такое же суждение: «Чем ближе знакомишься с Зосимом, тем больше учишься не доверять ему. Он путает времена, он безразличен к местам, он соединяет несоединимые предметы и разъединяет соединимые; когда он описывает небылицы и чудеса, он или опускает, или «затеняет» основной предмет; он сочиняет одну и ту же историю дважды, но несколько различным образом. В целом, то один абзац, то другой «Новой истории» может служить иллюстрацией ошибок историка»xxxiii. Неполноценность Зосима в сравнении с другими авторами, описывающими те же самые события, – тема многочисленных работxxxiv.

Представляется возможным связать ранневизантийского историка с великим английским исследователем, так как Зосим открывает Римскую историю, которую Э. Гиббон сделал знаменитой. Как и Э. Гиббон, он полагал, что события повествуют об упадке и разрушении империи. Некоторые ученые считают труд Э. Гиббона «обвинительным актом христианству», приписывая ему идею о победе христианской религии, как основной причине гибели империиxxxv. иббона, по мнению Т. Африка,  «золотой век» был раем консерваторов, незапятнанным епископамиxxxvi. На самом же деле Гиббон критикует недостатки, пороки современной ему католической церкви, прослеживает путь ее упадка от «чистой и смиренной» религии до «торжества римских первосвященников, попиравших своими ногами королей»xxxvii. Гиббон принадлежал к английскому Просвещению – идейному течению уже победившей буржуазии. В свой идеал общества он вводит и такую черту: «Все многоразличные виды богослужения, существовавшие в римском мире, были в глазах народа одинаково истинны, в глазах философов одинаково ложны, а в глазах правительства одинаково полезны»xxxviii. Таким образом, Гиббон призывает к религиозной терпимости, за ее отсутствие в христианской церкви он и критикует эту церковь. В этом-то и заключается «враждебность» Гиббона к христианствуxxxix. Мнение о том, что ярый язычник Зосим во всех бедах Рима винит христианство так же, как и в случае с Гиббоном, приобрело устойчивый характер. Гораздо реже исследователи усматривают в язычестве Зосима его приверженность к консерватизму как гаранту стабильности общества и сохранения античных традиций. Зосим пишет «Новую историю» и, трактуя тему упадка, возлагает основную вину на Константина, как из-за его политики, так и из-за его обращения в христианство. Это обвинение падает и на других христианских императоров. Таким образом, и создается впечатление о том, что Зосим во всем склонен винить христианство. На самом деле, «в его работе речь идет о глубокой меланхолии по прошлому»xl. С подобным утверждением Ф. Убины мы не можем согласиться в полной мере. Если под меланхолией подразумевать сожаление и ностальгию по ушедшему времени, то такое определение может иметь место. Зосим, конечно же,  сожалел о безвозвратно ушедшем времени, но при этом, несомненно, был искренним язычником и сторонником старых римских традиций и имел достаточно четкое понимание  и объяснение причин, приведших к упадку. Иначе трудно было бы объяснить тот факт, что, находясь на службе, он не боялся всякий раз подчеркивать свою приверженность к язычествуxli, что отчетливо ощущается во всем произведении Зосима. Столь же отчетливо прослеживается и связь между отказом от религии предков и невзгодами, обрушившимися на империю, и что «из-за пренебрежения обычаями предков римляне остались в безвыходном положении (Zos., V. 40, 4). Казалось, что, несмотря на трудности, римлянам удастся отвести угрозу от своего города и договорится с Аларихом снять осаду на предложенных им условиях (Zos., V. 40, 3). Но именно религиозные мотивы определяют дальнейший трагичный ход событий и Судьбу. «Горожане решили возместить недостающее за счет убранства на статуях богов. Они просто расплатились древними предметами, освещенными религиозными обрядами и украшенными, под опекой которых находилось все процветание города. После забвения древних обрядов оно стало безжизненным и беспомощным. И когда все, что способствовало разрушению города, случилось сразу, римляне не только лишили изображения богов их убранства, но и расплавили некоторые золотые и серебряные статуи богов, не исключая статуи, олицетворяющие Мужество, которое римляне называли Virtus. Когда эта статуя была уничтожена, конечно, исчезли и все те мужество и сила, которые еще оставались у римлян. Тогда сбылось то, что предсказывали сведущие в религиозных делах и дедовских обычаях люди» (Zos., V, 41. 6-7).

Негативное отношение Зосима к христианству проявляется и в интересном предположении о том, что временем обращения Константина в христианство является 326 г. н. э. (после убийства сына Криспа и жены Фаусты) (Zos., II. 29). Видимо, Зосим считал, что подобные злодеяния несовместимы с моральными основами язычества.

Как показано и проиллюстрировано комментатором XVIII в. xlii, Зосим написал histoire raisonnиe, и его интерпретация напоминает интерпретацию современных авторов. показывает, что список причин падения Рима у Зосима также хорош или плох как список, предложенный любым другим историком. Путем такого сравнения автор ставит Зосима на достаточно высокий уровень.

Обнаруживается, что Зосим довольно близко подходит к своим современным коллегам в оценке причин «упадка». Конечно же, здесь мы не найдем положения Ф. Уолбэнкаxliii о том, что «настоящая причина» состояла в «предпосылках, на которых возникла классическая цивилизация», или тезиса Ю. Белохаxliv о том, что упадок начался с римского захвата Греции. Зосим избегает этих крайностей: упадок для него начинается в отказе от свободного Римского государства и установлении империи. Зосим пишет, что пока римская аристократия была у власти, римляне расширяли свои владения каждый год, потому что консулы жаждали превзойти всех своими подвигами: «… но когда гражданские войны между Суллой и Марием, а затем между Юлием Цезарем и Помпеем Магном, расстроили управление и упразднили аристократию, римляне выбрали в единоличные правители Октавиана. Они вверили все управление его решениям, не подозревая о том, что надежды всех людей и бремя такой огромной державы были отданы произволу и власти одного человека по воле Судьбы» (Zos., I. 5. 2). Зосим критикует неограниченную власть монарха, усматривая в ней будущие неизбежные проблемы Рима: «… то, что он [Октавиан] отказался ограничить монархию, мог стать тираном, подталкивать управление к хаосу, прощать преступников, торговать справедливостью и считать граждан рабами – все это подтверждает известную истину о том, что неограниченная власть правителя есть всеобщее бедствие» (Zos., I. 5. 3).

Э. Гиббон лишь намечает это направление: «Победные легионы, которые в дальних войнах приобрели пороки чужеземцев и наемников, первыми подавляли свободу республики...»xlv. За этим следует комментарий, что мы должны удивляться, что {Римская империя} просуществовала так долго. Но к концу жизни у Э. Гиббона возникли новые идеи о том, откуда надо было бы начать повествование.  Он сожалел, что не начал свое описание с более раннего периодаxlvi. Конечно, в отличие от более ранних авторов, Э. Гиббон очень высоко оценивал имперский периодxlvii. На протяжении долгого времени – от Тацита и Диона Кассия до Монтескье и Э. Гиббона – в исторической литературе господствовал взгляд на политический режим, установившийся в Риме со времен императора Августа, как на монархиюxlviii. Поскольку история Рима четко подразделяется на периоды (республиканский, монархический), то открывается широкая возможность для сравнительного анализа. Подобное подразделение истории Рима с последующим и оценочным анализом этих периодов мы находим и у Зосима. Характеризуя единоличное правление Октавиана Августа, Зосим преувеличивает монархический элемент в этой политической системе, но, и это главное для нас, четко определяет отправную точку будущего упадка Римской империи (Zos., I. 5, 1-3).

Каждый из историков находит у Зосима то, что ему ближе по духу и образу мыслей. Так, Эм. Кондурачиxlix подчеркивает «республиканизм» Зосима как заслуживающий особого внимания. Об этом же написано и у Сальвианаl, где древние римляне представлены людьми, предпочитавшими общественное личным благам. Бертольд Рубинli удивляется, что Юстиниан говорит «без опасений» о республиканском величии сената. И это, без сомнения, уникально. Идея «республиканизма» Зосима всячески поддерживается и приветствуется англо-американскими историкамиlii. Итак, Зосим преподносит материал, устраивающий все современные теории. Сторонники экономических причин сталкиваются с грабежом огромных владений и с обложением Константином и Феодосием новой данью всех классов, с нечестными и безжалостными поборами. Самые важные современные экономические интерпретации рассматриваются Санто Маззариноliii. Занимающимся административными причинами предлагается описание увеличивающегося числа префектов преторий, генералов и их подчиненныхliv. Военные причины представлены ослаблением дисциплины, военными лагерями в городах, лишением язычников званий (Zos., II. 33-34; IV. 23. 1-2, 27. 2-3; V. 46. 3-4). Лютость Константина по отношению к своей семье, распущенная избалованность Феодосия, ничтожность Аркадия и Гонория вполне объясняют «личные» причины падения (Zos., II. 29, 39; IV. 28, 33, 43. 2. 44. 1, 50; V. 1. 1-3, 24). Приверженцы внешних причин особо отметят обращение Зосима к варварам, которым императорское попустительство позволило наводнить армию и обнаружить «изнывающий труп» империи, которую они должны были защищать (Zos., IV. 26, 30, 31, 34. 1-5, 39. 4-5, 40, 56). Наконец, существуют и религиозные причины в виде христианских монахов, чья жадность разорила всех во имя обрядов, которые защищали Римское государство (Zos., V. 23. 4-5; II. 7, 29; IV. 18, 33. 4, 37. 3, 59; V. 5. 8-5. 6. 2).