Проблемы кризиса цивилизации в трудах Зосима и других историков IV - VI вв. н. э (стр. 9 )

Как подсказывают нам современные события, одно государство не становится хуже от того, что теряет империю, а другое – более удачливым от того, что удерживает империю, которой владеет. Запад V века без сомнения был разграблен варварами, но он также был свидетелем одного из чудес истории, забвения традиционных взглядов и принятия чистой концепции человека и Бога и их взаимоотношений. День за днем обычная борьба за безопасность, благосостояние и власть продолжалась, и эти земные дела происходили в Римской империи. Но человеконенавистническая иллюзия империи была утеряна задолго до 476 года. Жители Запада научились жить в мире, где люди были в принципе беспомощны и определенную власть ассоциировали только с Богом, который использовал ее в соответствии со своими скрытыми планами. И, хотя историков было много, ни один из них не осмелился писать об упадке и гибели империи. Исключение, пожалуй, составляет Аврелий Августин, живший в те трагичные для Рима годы, который предвидел величайшие несчастья. Смысл своего века он усмотрел в гибели старого языческого мира. Самым тяжким предчувствиям Августина суждено было сбыться очень скоро. Он сам закончил свои дни в Гиппоне, осажденном вандалами. 476 г. стал последним годом существования Западной Римской империи, но это был лишь эпизод одного из величайших кризисов мировой истории.

Идеологический центр империи переместился в Константинополь вместе со своей «удачей». Вместе с усилившимся чувством избранности провидением пришел вопрос: возрастал или уменьшался контроль над земными делами. Катастрофа, которая позволила Западу освободиться от веры в Провидение, преследовавшего империю, оказала противоположное действие на Восток. Укрепившаяся, а не подвергшаяся опасностям в результате атак и беспорядков, переживаемых в основном западными провинциями, христианская теория прогресса была принята всеобщим сознанием. Гунны могли подчинить Балканы, но законы Феодосия II все еще провозглашали традиционное лицемерие и даже усиливали его: «Так предались варварские народы империи нашей божественной власти, так кажутся наши победы плодотворными покорным... В самые удачные времена нашей империи, мы действительно всегда советуемся по личным и общественным делам с его величеством предусмотрительностью, благодаря которой Римское государство постепенно продвигается к империи всего земного шара... когда принимается во внимание безопасность провинций и удача империи. Так как мы стараемся с величайшим вниманием и всей нашей силой, чтобы города под нашим управлением оставались в вечном процветании... В пропорции с величием благодеяний, которыми, по уникальной щедрости к самим себе, Верховное Величество усилило империю римлян...»xc.

По мнению У. Каеги, схоластики, писавшие церковную историю, неотступно следовали за Евсеевием. Как доказательство этому он приводит следующее высказывание: «...император, благодаря упорному выполнению справедливой работы и обращению за помощью к молитве мог успешно просить Бога о божественной услуге и защите от всех врагов, внутренних и внешних»xci.

Притворство суда и церковных историков, которые считали слепую удачу услугой провидения, вызвали соответствующие крайности и у светских историков, которые едва ли могли избежать сравнения между удачным прошлым и несчастьями современности. Ностальгия по древним богам как таковым не была мотивирующим фактором разногласия во взглядах; мы находим это у всех светских историков, из которых фактически один Зосим не принимал христианство.

Положение Зосима о том, что империя находится у своего конца, находит подтверждение в его аллегории империи как ужасно искалеченного, умирающего трупа, чьи глаза лишь одни говорят о жизни. «Мы видим тело человека, лежащего на дороге, тело как - будто избито от макушки до ступни, в то же время сохраняющего неподвижность, и лишь глаза его открыты и смотрят на тех, кто приближается к нему… Его нельзя считать ни живым (так как все его тело недвижимо), ни полностью мертвым (потому что он смотрит)… Предзнаменование говорит о состоянии государства, которое будет продолжать страдать от избиений и истязаний, как человек на последнем дыхании до тех пор, пока оно не будет полностью уничтожено своими правителями. И окажется, когда мы рассмотрим событие за событием, что это предсказание было верно» (Zos., IV. 21, 2). Поддерживаемые церковными историками, восточные императоры связали Провидение государства, поместив каждодневные несправедливости и неудачи администрации под защиту Бога вместе со случайными успехами. Что мог бы ответить честный историк? Зосим писал: «Доктрина христиан могла смыть любое преступление, также как она очистила Константина от вины за убийство своего сына и жены» (Zos., II. 29. 3). Из прогрессивного наблюдатель видел только нововведения, отход от старого, умные пути ведения войн и руководства правительством. Если текущие события были слабым примером имперского блаженства с благословения Бога, то истинная Римская империя, которая управляла миром и давала ему законы, должна была стать предметом прошлого. С течением времени она погибла. Ждать ее возрождения было иллюзией. В этом случае как рассуждения о прошлом  и настоящем, первая история упадка и разрушения Римской империи обрела свое существование.

Ценность Зосима не уменьшается, когда его называют представителем испорченной Греческая литература, отмечая его уникальность как читателя Полибия, выделяя его умаление Константина и похвалу Юлиану, или говоря о нем как историке, чье сочинение позволяет уточнять некоторые спорные моменты истории II - IV вв. Зосим защищает определенный момент в жизни Восточной империи и, делая это, он проливает свет на ее прошлое, настоящее и будущее. Его работа позволяет нам оценить необычайную сложность того жанра истории, представителем которого она была. Но мы не можем согласиться с некоторыми утверждениями англо-амриканских историков, взгляды которых либо полностью нами не принимаются, либо воспринимаются не вполне обоснованными, требующие более основательной аргументации. Это касается, в частности, утверждений: «Зосим, Э. Гиббон и все другие ошибались»xcii. «События, если рассматриваются по порядку, а внимание уделяется лишь ограниченному числу последствий этих событий, не объясняют ни роста, ни упадка империй - следовательно, замечание о том, что Римская империя, как и британская, была создана «в приступе сумасшествия»xciii, а с другой стороны, из-за временной необходимости, заставляет предположить, что «падение Рима - это миф»xciv. Хотя и связанная с событиями внешней действительности, империя – это явление интеллектуальной истории. В исследовании таких вопросов как подъем и падение империй, предметом изучения должно быть и то, что современники думали, а не только то, что они делали.

То, что Зосим рассматривал Римскую империю как гибнущую империю, уже само по себе неоценимый вклад его работы. Более того, его взгляд прямо опровергает вывод, сделанный современными историками Поздней империи, которые верили предположению о том, что империя погибла на Западе, сохранившись на Востоке. Это предположение основывается, прежде всего, на оценке событий, а не на мнении современников. Но так ли должно быть? Могут ли события правильно интерпретироваться, если они оторваны от их оценки современниками. То, что Анастасий защищал границы и увеличивал золотой запас, может быть легко уравновешено тем фактом, что при его правлении историки распрощались со своим превосходством.

На Западе, также как и на Востоке, мысли людей были нечто большим, чем прямой оценкой происходящих событий. Спустя несколько месяцев после катастрофы 410 года стало ясно, что разграбление Рима было не более убедительным, чем поражение в битве при Адрианополе. Но там, где Аммиан Марцеллин, описывая Адрианополь, не находит подтверждения и доказательств в античной истории, св. Августин считает, катастрофу волей Провидения, приведшего империю к  данному краху. Не давая надежды на будущее Рима, катастрофы римского прошлого (как и настоящего) иллюстрируют лишь временные размеры человеческих институтов. Христиане принимали участие в этих институтах, но, безотносительно к тому, что считали Евсевий, Пруденций и даже Орозий, писавший после 410 г. и вдохновленный Августином, который возвращается к наивной концепции прогресса империи под защитой христианства. После этого, вопрос о том, что сохранилась или исчезла Западная империя, сужается до уровня земных забот. Христианин мог приспособиться к любой случайности, так как, чтобы ни случилось, старая империя, подтвердившая волю Бога своими действиями, была в прошлом. Приняв во внимание все, что недавно было написано о 410 годе и реакцию Августина на это событие, историки могли бы пойти дальше, чем просто признать, что датировка «конца Рима» на Западе относится к этому времени. Важно, однако, отметить, что вскоре, возможно под воздействием этого события, Аврелий Августин создает первую в античном мире линейную концепцию развития истории через последовательное падение всех земных империй по пути к Царству Божию («О Граде Божьем»).

Должны ли мы отбросить тезис о том, что две части поздней империи имели противоположные судьбы, и вместо этого принять мнение Зосима и его современников, что вся империя в действительности погибла? События подтверждают этот вывод не больше, чем предыдущий тезис, но данные интеллектуальной истории предлагают довольно конкретную основу. Кроме дополнительных споров по поводу периодизации такой просмотр ничего не даст для детального изучения и интерпретации периода. Противоположность между Востоком и Западом, хотя и небезосновательная, не должна принимать абсолютно категоричные формы. Помимо всего прочего, принятие этой противоположности недооценивает возможность того, что одно государство может выбрать «гибель» в такой же степени, как другое выбирает «выживание»; это предполагает, что жизнь с варварами менее желаема, чем непрерывная борьба за удержание их у границ; она не может определить размер религиозного разделения в одной сфере иначе, чем сравнивая ее воздействие на политическое разделение в другой сфере; оно предполагает интеллектуальное превосходство Востока, что сложно подтвердить; более того оно затемняет параллелизм в экономическом, социальном и институтском развитии Востока и Запада, который должен рождаться из очевидных доказательствxcv.