(стр. 10 )

На войну Малов ушёл рядовым солдатом, прошёл с винтовкой в руках тяжкий путь от Москвы до Сталинграда. Во время боёв он случайно встретился с кинооператорами, которых так не хватало на фронтах. По просьбе руководителя киногруппы Александра Степановича Кузнецова, Малова отозвал из армии начальник Политуправления генерал Галаджев.

Сталинградскую битву Иван Малов снимал в паре с Михаилом Посельским. Они сразу подружились. Миша рассказывал, как нелепо выглядели новенькие офицерские погоны инженер-капитана - звания, присвоенного ему, как фронтовому кинооператору, - со старой, видавшей виды солдатской шинелью Малова.

Снятые Маловым кинокадры сражений вошли в документальные фильмы: «Сталинград» (вышел на экраны в марте 1943 года) и «Орловская битва» (сентябрь 1943 г.).

По характеру Малов был человеком сугубо штатским, очень любил свою семью, часто писал с фронта домой. В день похорон на имя Малова пришло письмо от жены: «Дорогой Ванечка! - писала она. - Мне приснился ужасный сон - я тебя потеряла, И так переживала, что никак не могу успокоиться, места себе не нахожу. Только бы с тобой ничего не случилось. Пиши, милый, пожалуйста, чаще...»

Всё это я узнал позже, а тогда мы с Федей Киселёвым, лишь случайно избежав участи наших коллег, ехали молча. Каждый думал о своём.

Нам бы, вероятно, пришлось долго плутать по незнакомым пустынным дорогам, но на нашем пути стали попадаться немецкие дорожные знаки. На аккуратно вкопанных на перекрёстках, хорошо обструганных столбах прибитые стреловидные дощечки чётким крупным шрифтом обозначали названия городов, посёлков, сёл, деревень и расстояния до них. Я подумал: «Вот здорово! После войны у нас, наверняка, позаимствуют этот полезный опыт немецкой пунктуальности, сберегающий время, нервы и бензин!»

К вечеру мы приехали в город Жлобин. Солнце клонилось к горизонту. В его низких лучах рельефно выделялись следы деятельности фашистских захватчиков: на большой узловой железнодорожной станции со многими подъездными путями все рельсы вместе со шпалами были сняты специальными машинами и увезены в Германию. Удручающе выглядели и жилые дома, в основном одноэтажные, деревянные. Почти с каждого из них фашисты аккуратно сняли железные крыши, оконные рамы, двери вместе с коробками и даже полы.

В одном из таких домиков, стоявшем у самого леса, мы остановились на ночлег: развели костёр, сварили в котелке концентраты (кажется, это была пшённая каша) и с удовольствием поели. Затем вымыли котелок, благо неподалёку протекал небольшой ручеёк, который и привлёк нас к этому дому, и вскипятили чай.

Когда совсем стемнело, из леса нерешительно вышли нагруженные тюками женщины с маленькими детьми. Они медленно подошли к нам и попросили разрешения переночевать. Свободных домов в Жлобине было много, но они сочли, что рядом с советскими офицерами в опустошённом городе будет не так страшно. Предыдущую ночь они провели в лесу и целый день боялись вернуться.

Мы с Федей улеглись на сломанные в лесу еловые ветки, приятно пахнущие смолой, и, глядя на сияющие над головой между стропилами звёзды, быстро уснули.

Бобруйский котёл

Н

а рассвете нас разбудили оживлённо чирикавшие птицы. Они, словно, выражали свою радость наступившей после боёв тишине. Попив чаю с сухарями, мы двинулись дальше. На пути нам попадались возвращавшиеся в город жители, войсковые повозки и автомашины с солдатами, многие из них были ранены.

Далеко до полудня, пока ещё держалась утренняя прохлада, мы подъехали к местам недавно закончившейся битвы, вошедшей в историю Великой Отечественной под названием «Бобруйский котёл». На огромном пространстве земли среди полян и перелесков валялась искорёженная военная техника противника: пушки, тягачи, самоходные орудия, автофургоны, походные кухни, повозки, холодное и огнестрельное оружие, штабные документы, личные вещи. А между ними зловеще выделялись бесчисленные трупы немецких солдат, офицеров, обозных коней. Вот уж поистине «смешались кони, люди...» Всё, что пригнали сюда гитлеровцы, чтобы убивать, грабить, насиловать, уничтожать, было повержено и валялось в чудовищном беспорядке. «Они жаждали захватить нашу землю и получили её навечно: справедливость восторжествовала!» - думал я, снимая всё это.

Становилось жарко. Я присел в тенёчке, перезарядил аппарат, и тут заметил среди травы ярко пламеневшие крупные сочные ягоды. Испытывая жажду, да и порядком проголодавшись, я с удовольствием начал собирать землянику прямо в рот. Вокруг весело щебетали птицы, звонко стрекотали кузнечики, уютно-деловито жужжали пчёлы, беззаботно кружились бабочки. Забыв всё на свете, я увлёкся вкусным занятием, переходя от кустика к кустику. Земляники было на редкость много. Потянувшись к обильной веточке с крупными ягодами, я вдруг замер: рядом с кроваво-красными плодами я увидел огромную, чудовищно деформированную человеческую голову в немецкой каске. Каска казалась неправдоподобно маленькой, прямо младенческой на распухшей голове. Пробивавшиеся между листьями деревьев лучи солнца освещали искажённое лицо, придавая ему осязаемую рельефность. Бугристые, сизо-фиолетового оттенка вздувшиеся щёки, иссиня-чёрные вывернутые губы, застывшие в зловещей саркастической ухмылке, открытые, пугающие остекленевшие глаза - это выглядело зловещей карикатурой на человека, пострашнее гротесков Гойи, Босха или Дали. Так летний зной изуродовал убитого фашиста.

В эту прекрасную пору летнего цветения полей и лесов здесь, вместо чудесного аромата цветов и ягод, от наступившей жары воздух наполнился невыносимым зловонием тления.

Поднявшись, я увидел вокруг множество таких же, невероятно вздувшихся, деформированных трупов в немецких мундирах. Посомневавшись - попадёт ли на экран столь ужасающее зрелище, - я всё же стал снимать. Среди мёртвых солдат и офицеров лежало много так же сильно вздувшихся трупов обозных лошадей, казавшихся богатырскими.

Неподалёку от меня в поисках интересных деталей для киносъёмки бродил Федя Киселёв. Он позвал меня и показал разбросанные немецкие листовки, призывающие солдат сражаться до последнего патрона и лицемерно обещавшие помощь с земли и с воздуха. Здесь же валялась пробитая осколком снаряда книга «Майн Кампф». Я запечатлел отмеченное войной сочинение Гитлера.

Поснимав ещё немного, я понял, что невозможно дать представление о масштабах крушения гитлеровских войск только с земли. Мы двинулись дальше по направлению к Бобруйску, надеясь встретить наш полевой аэродром и снять поля сражений с воздуха.

Жарища всё усиливалась: особенно это почувствовалось, когда мы выехали на открытую дорогу. Над шоссе поднимались густые клубы пыли. Утопая в пыльном мареве, двигались наши воинские части: машины с боеприпасами, подводы с продуктами и фуражом, дымились отставшие походные кухни, тягачи тянули тяжёлые орудия, нестройными рядами шагала пехота, подтягивались медсанбаты. Бесконечный поток плотно заполнял всю ширину шоссе - движение устремилось лишь в одном направлении - на Бобруйск.

Военную технику и людей покрывал толстый слой пыли. На ухабах и в колдобинах она осыпалась, и машины, подводы, пушки и сами люди словно дымились. На усталых, землисто серых лицах солдат живыми казались лишь глаза. По взмокшим на жаре спинам сползали чёрные змейки пота, превратившиеся от пыли в грязь. Очень хотелось пить. Ну, хотя бы один глоток воды, чтобы смыть забивший пересохшую глотку песок.

Мы узнали, что уже с утра идут бои за освобождение Бобруйска, и нам хотелось поскорее добраться до передовых позиций. Но как вырваться из общего потока и обогнать его? Где только было возможно, водитель съезжал с дороги и гнал по целине, утопая в пыли. Нас трясло, подбрасывало, обрывая все внутренности. Но к самой дороге почти повсюду подходили леса и болота, заставлявшие нас возвращаться на шоссе.

Наконец, впереди показалась река Березина. За ней в густой дымке виднелся Бобруйск с его невысокими строениями. Над городом вздымались очаги дыма горевших домов. Временами выше крыш поднимались взрывы снарядов и только секунду-две спустя доносился сам грохот. Издалека слышалась пулемётная стрельба, автоматные очереди. А по неширокому мосту нескончаемым потоком к городу двигались наши войска.

Я снял панораму пылающего Бобруйска, продвижение к нему войск, и, не выпуская из рук камеры, въехал в город.

На перекрёстках у подбитых немецких орудий лежали трупы: фашисты в поспешном отступлении не успели их убрать. Дымились опрокинутые взрывами немецкие автофургоны и легковые машины, валялись раздавленные чемоданы и другие вещи. На одной из улиц стоял прижатый к забору фюзеляж небольшого самолёта без крыльев и мотора. Повсюду улицы покрывали разбросанные немецкие штабные документы. Ветер поднимал листы бумаги и кружил по всему городу, словно сюда вымели всю канцелярию поспешно сбежавшего гарнизона противника.

Поснимав вступающие в город самоходные пушки, танки, тягачи с тяжёлыми орудиями, я начал вглядываться в дома, лишь недавно оставленные противником. Разбитые, полуразрушенные и даже неповреждённые дома казались вымершими: жителей нигде не было видно. Захотелось заглянуть в одну из квартир, хотя где-то в подсознании и мелькнуло, что до войны такое не могло прийти в голову.

Странно видеть поспешно покинутую квартиру. Невольно возникает вопрос: кто здесь жил? Судя по скудной обстановке, квартира, в которую вошёл я, принадлежала людям небогатым. А последним квартировал здесь немец, тоже явно невысокого чина - об этом говорили вещи: в прихожей на вешалке висела выгоревшая, порядком потрёпанная плащ-накидка из прорезиненного тёмно-серого материала. Посередине комнаты валялась поношенная рубашка с оторванным рукавом, обшлаг от которого лежал на стуле. Постоялец был, хотя и невысок чином, но явно любил вкусно поесть. В небольшой кухне на деревянной полке у стены тянулся длинный ряд многочисленных маленьких баночек, скляночек, коробочек со всевозможными специями: перец, гвоздика, тмин, корица и многие другие приправы, о которых я и не слыхивал никогда.

У чугунной раковины на полочке стоял стакан с мутной мыльной водой, в котором лежала безопасная бритва и плавала рыжеватая щетина. Рядом из открытой пачки торчали неиспользованные лезвия. Запомнилось мне всё это, вероятно, потому, что сам я в те годы брился «опасной» бритвой. Для киносъёмки всё это интереса, конечно, не представляло, и, не задерживаясь, я вышел на улицу.

Приближался вечер - пора бы подумать о ночлеге. Но прежде мы с Фёдором Ивановичем выяснили, где расположена авиачасть, подскочили туда и договорились о киносъёмке с воздуха.

На следующий день рано утром я вылетел на У-2, попросив лётчика как можно ниже спуститься над местом крушения фашистских войск под Бобруйском. Мы летели метрах в 50 от земли. В объективе моей киносъёмочной камеры отчётливо предстала ужасная картина катастрофы. В нос ударил нестерпимый смрад трупного разложения, и мы поднялись выше. Однако, и на 200- и даже с 400-метровой высоте ощущалось такое же зловоние. А бесконечные трупы фашистов, их коней и изуродованная военная техника так же заполняли всё пространство кинокадра.

Вернувшись на полевой аэродром, я увидел заметно взволнованного Федю Киселёва: он успел съездить в Политуправление Первого Белорусского фронта, только что прибывшего в Бобруйск. Член военного совета генерал-майор получил донесение о том, что киносъёмки стремительно развивающихся военных событий проведены на фронтах недостаточно масштабно, многое не успели заснять. Генерал был крайне недоволен и потребовал отчёта о работе операторов нашего фронта. Но никакой связи с ними пока не было, и Киселёв смог рассказать лишь о наших с ним киносъёмках. Тогда Булганин вдруг спросил:

- А вы можете что-нибудь показать мне?

Федя, видимо, от неожиданности - растерялся и ответил:

- Да, кинопробы.

- Хорошо! Принесите!

Никаких кинопроб (а, точнее сказать, проб плёнки) на фронте мы не делали, хотя тогда ни у кого из нас не было экспонометров, и диафрагму приходилось ставить интуитивно, по опыту. Федя всё это, конечно, знал. Он взглянул на меня тревожно-вопросительно:

- А у тебя есть чем проявить плёнку?

Вылетая из Москвы, я - по старой привычке мирного времени - сунул в чемодан на всякий случай навески химикатов. Пришлось искать посуду, кипятить виду, растворять химикалии, отрывать кусочки плёнки со всех отснятых роликов, дожидаться полной темноты, проявлять, фиксировать, промывать отпечатки.

К утру пробы высохли, и довольный Федя ушёл с ними, сказав, что бы я никуда не уходил и обязательно дождался его возвращения.

Ждать пришлось долго, и я начал волноваться. «Что могло случиться?» - думал я, бессмысленно шагая во дворе дома.

Только вечером, когда начало темнеть, в ворота нетвёрдой походкой, пошатываясь, вошёл Федя. Я кинулся к нему с расспросами и очень удивился, что этот убеждённый трезвенник еле держится на ногах. Но от него так ничего и не смог добиться.

Только утром, успокоившись, Федя рассказал, как он пришёл к Булганину. Тот сразу же принял его. Федя с гордостью за оперативно выполненное задание выложил на стол пробы.

Думаю, что даже не все нынешние кинооператоры (не говоря уж о людях, не имеющих отношение к этой профессии) имеют сегодня представление о том, что собственно Федя принёс Булганину. Пробы плёнки - это проявленные кусочки заснятой негативной плёнки длиной сантиметров по десять. На каждом из этих тёмных обрывков целлулоидной ленты можно увидеть по нескольку маленьких кинокадриков размером 1,5х2,0 см, которые даже в лупу нелегко рассмотреть. Тем более, что на изображении всё белое (например, лица людей) выглядит чёрным, а всё чёрное (скажем, сапоги) - белым.

Увидев эту чёрную магию в миниатюре, Булганин, разумеется, не смог оценить наших усилий услужить ему и пришёл в ярость:

- Это что такое? - грозно спросил он.

- Это пробы со снятого материала. Вы же просили... - не успел договорить Киселёв, как его перебил возмущённый Член Военного Совета:

- И что же я могу, по-Вашему, здесь увидеть?! - он брезгливо отодвинул обрывки. - Я думал, Вы принесёте хотя бы фотографии, - генерал показал руками размер примерно 50 х 60.

Это в свою очередь возмутило Федю: откуда здесь, в только что освобождённом, полусгоревшем городе может быть фотобумага, лаборатория, увеличитель?! И этот уравновешенный, всегда спокойный, рассудительный интеллигент с чувством собственного достоинства не выдержал и так ответил, что генерал выгнал его вон.

С трудом сдерживая улыбку, я подумал: «Хорошо ещё, что этим всё и кончилось». Однако я не угадал.

Освобождённый Минск

В

оенные действия продолжали успешно развиваться. Наши войска приближались к Минску, и на рассвете третьего июля мы двинулись к столице Белоруссии. Ещё издалека послышалась нарастающая канонада сражения. Вместе с наступающими войсками Первого Белорусского фронта мы вошли в город.

Перед нами предстала удручающая картина варварских разрушений. Столица Белоруссии лежала в развалинах. Многие здания пылали, разнося по городу пепел и чад. Рушились горящие стропила, падали целые стены домов. Улицы покрывал щебень, битый кирпич, валялись смятые проволочные заграждения. На перекрёстках мешали проезду прорванные танками баррикады. Валялись подбитые вражеские пушки, миномёты, бронетранспортёры, у которых ещё лежали убитые гитлеровцы. Из разных частей города доносились автоматные очереди: из подвалов и чердаков выбивали последних, отчаянно сопротивлявшихся фашистов.

Три года гитлеровцы грабили и расстреливали мирных жителей; три года неуспевшие эвакуироваться минчане и партизаны днями и ночами вели упорную борьбу с оккупантами. Многие тысячи людей отдали свои жизни. И вот, наконец, - долгожданная, воистину всенародная победа!

Подъезжая к центру города, мы увидели, как с Дома Правительства что-то с грохотом рухнуло на землю, подняв столб пыли: это наши сапёры сбили из-под крыши здания огромную фашистскую свастику. Гитлеровцы были уверены, что навечно покорили белорусский народ, и на лучшем здании Минска укрепили свою огромную эмблему.

Над крышей Дома Правительства снова взвился советский флаг. А у его подножья, как штабеля дров лежали, немецкие авиабомбы - сапёры продолжали выносить их из главного подъезда. Этот величественный памятник архитектуры первых лет советской власти гитлеровцы перед отступлением решили взорвать, так же, как и здание Центрального Комитета партии Белоруссии и Минский Дом офицеров - самые крупные в городе. Сведения об этом минские подпольщики передали партизанам, а те сообщили по рации советскому командованию. И вот глубокой ночью перед началом атаки к центру Минска прорвались наши танкисты. Налёт был столь дерзким и неожиданным, что блестяще удался. Прибывшие с танкистами сапёры сумели предотвратить взрывы.

В Доме Правительства, как нам рассказали, фашисты заложили около 250 авиабомб. Если бы произошёл взрыв, от замечательного архитектурного сооружения ничего бы не осталось.

Высокие широкие окна нижнего этажа доверху закрывали плотно уложенные мешки с песком. За ними была размещена немецкая почта. Помещение загромождали бесчисленные подготовленные к отправке в Германию посылки, аккуратно запакованные и чётко надписанные. Чтобы освободить проходы и легче было выносить тяжёлые авиабомбы, сапёры вынесли часть посылок на площадь у здания. Некоторые ящики разбились, и их содержимое вывалилось наружу. Меня заинтересовало, что же отправляли завоеватели к себе в фатерланд? В посылках оказалось больше всего застарелых, уже рассыпавшихся чёрных сухарей. Было тёмное, шершавое домашнее печенье, лежало различное бельё, в том числе детское, скатерти, полотенца, шторы. Всё это были недорогие, далеко не новые тряпки, некоторые даже с заплатами. Жалкое содержание посылок (а их были тысячи!) свидетельствовало, прямо кричало о жестоком, позорном грабеже. Фашисты безжалостно отнимали последнее у голодавших три года оккупации беззащитных женщин, стариков и детей.

Но не только чёрные сухари вывозили из Белоруссии гитлеровцы. Прежде чем взрывать, разбивать, жечь, они похищали самое ценное из частной и общественной собственности, хотели лишить белорусский народ его духовного богатства. Были разграблены музеи и книгохранилища. Так, из городской библиотеки имени было вывезено полтора миллиона ценнейших книг, в том числе по истории Белоруссии; пропало триста тысяч томов уникального собрания Белорусской Академии наук, разворованы библиотека имени , научно-медицинская библиотека; увезены бесценные сокровища местной картинной галереи. Часть книг удалось найти ещё во время войны. Один из воров был пойман, что называется, с поличным. В замке барона фон Путкаммера, возвышавшегося у немецкой деревушки Панзин, вблизи города Штаргарда наши фронтовые кинооператоры Авенир Петрович Софьин и Михаил Абрамович Шнейдеров засняли множество ящиков с книгами и научными трудами учёных Белорусской Академии наук и Белорусского Государственного университета. Сам вор-барон, конечно, сбежал.

В разрушенный, разграбленный, горящий Минск вступали всё новые воинские части. Под колёсами орудий, автомашин, танков хрустели и дробились обломки разбитых домов. Чудовищные разрушения удручали. Особенно - изувеченное, некогда величавое здание Государственного Белорусского театра оперы и балета - одного из редчайших памятников раннего советского зодчества. Огромный железобетонный остов театра без окон, крыши и внутренних перегородок одиноко возвышался среди обширной, лишённой растительности, загромождённой обломками площади.

На улицах стали появляться одиночки, а затем и целые группы истощённых, измученных, но счастливых минчан. Они с восторгом и слезами на глазах приветствовали советских воинов. Женщины и дети бросались бойцам на шею, обнимали, целовали.

На перекрёстке у разбитых домов мимо подбитого снарядом, перевёрнутого орудия и трупов немецких солдат прогнали военнопленных. С каким презрением взглянули на них женщины и тут же отвернулись! На соседней улице конвоировали другую группу пленных. Снимая их воспалённые, посеревшие лица, я думал, что в их глазах проглядывает, пожалуй, больше не страх, а радость оттого, что самое страшное для них уже позади.

В боях за освобождение Советской Белоруссии в плен попало много гитлеровцев. После завершения операции «Багратион» в августе 1944 года по улицам Москвы прогнали свыше 57 тысяч пленных солдат, офицеров и 22 генерала, которых Гитлер заверял, что в советскую столицу они войдут победным маршем 7 ноября 1941 года. И вот, три года спустя, шагали они по московским улицам, но не в праздничных мундирах и не победным маршем.

К вечеру 3 июля 1944 года Минск был полностью очищен от врага. За киносъёмкой время летит быстро. Начало темнеть. Устроиться на ночлег в разрушенном городе было негде. К тому же мы знали, что фашисты в ночь после своего поражения всегда усиленно бомбят оставленные города, стремясь уничтожить всё, что не успели или не сумели во время отступления.

Мы поехали за окраину города, облюбовали на пригорке зелёную полянку на возвышенности, с которой хорошо был виден Минск. На полянке стояло несколько автомашин, среди них расположилась группа офицеров. К нашей радости, это оказались наши коллеги. В освобождении белорусской столицы участвовало несколько фронтов: Первый Прибалтийский (), Третий Белорусский (), Второй Белорусский () и наш - Первый Белорусский под командованием . Операторы этих фронтов, узнав о начавшихся боях за освобождение Минска, конечно, устремились сюда. И, зная повадки гитлеровцев, не сговариваясь, отъехали ночевать подальше от города. Так, неожиданно мы собрались вместе. Объединив свои съестные припасы, мы с удовольствием поужинали, поговорили, поделились новостями и улеглись спать. Ночь выпала тёмная. Большинство операторов устроились прямо под открытым небом: тогда многие предпочитали избегать закрытых помещений во время бомбёжек. А я с удовольствием принял предложение оператора переночевать в его крытом автофургоне на лавке с мягким матрацем.

Разбудил меня отвратительный свист бомб. Открыв глаза, я удивился, что стало совсем светло. Подумал: уже утро. Но, выбежав из фургона, вместо солнечного света увидел слепящие глаза гигантские магниевые свечи, подвешенные на огромных парашютах. Минск был виден, как днём. От взрывов авиабомб рушились здания, высоко поднимались в воздух осколки, облака дыма и пыли. Повсюду возникали пожары...

Много лет спустя коллеги пригласили меня на празднование 40-летия освобождения столицы Белоруссии. Я очень обрадовался, увидев среди встречавших - фронтового кинооператора Иосифа Наумовича Вайнеровича. Он показал мне пригорок, где мы провели ту памятную ночь. На месте загородного пустыря стояли высотные дома. Возродившийся из пепла, город необычайно вырос. Современные величественные здания возвышались и в центре, и далеко за пределами довоенного Минска. Среди лесов и водоёмов возникли красивые благоустроенные дома и целые обширные архитектурные ансамбли. Население города теперь превышало миллион жителей...

На рассвете 4 июля 1944 года мы с Федей Киселёвым выехали из Минска на кинобазу, чтобы отправить отснятый материал в Москву и получить новое задание. Путь лежал обратно на восток. Пришлось ещё раз проехать по разбитым, пылающим после ночной бомбёжки улицам.

Когда мы выбрались за пределы города на открытую дорогу, впереди, в полукилометре от нас из лесочка стремительно выступили цепи наступающих немецких солдат. Вокруг них начали рваться мины, поднимая в воздух землю и кустарники. Немцы залегли. Всё это произошло столь неожиданно, что шофёр не успел даже затормозить. В этот момент из кювета справа от дороги выскочил лейтенант с наганом в руке и бросился прямо на нашу машину. Водитель едва не наехал на него. Упёршись в радиатор, лейтенант заорал:

- Вы - что? К немцам захотели?! Назад!! - Не дожидаясь ответа, он резко повернулся к кювету и истошным, охрипшим голосом скомандовал:

- За Родину!! За Сталина!!! - Тут последовал короткий, чисто русский непечатный призыв, кончавшийся срывающимся криком: - Вперёд!!! За мной!!!

Размахивая наганом, не оглядываясь, лейтенант побежал через дорогу к лесу. А из кювета поднялся взвод солдат, которых мы сначала не заметили. Пробежав некоторое расстояние, они залегли. В это время впереди, навстречу немцам поднялись цепи других наших пехотинцев, которых мы тоже до того не видели из-за высокой травы. На наших глазах завязалась рукопашная схватка. Немцы не выдержали и побежали обратно к лесу. Наши бойцы дружно устремились за ними.

Дорога освободилась. Не долго думая, мы двинулись дальше. Как я узнал позже, восточнее Минска - то есть, как раз там, где мы проезжали, - в окружение попали большие соединения фашистских войск. Гитлеровцы предпринимали отчаянные попытки вырваться из окружения. И мы оказались свидетелями одной из таких попыток. Этот новый гигантский котёл удалось ликвидировать лишь к 12-му июля.

В Политуправлении нам передали предписание киностудии, огорчившее меня: Фёдора Ивановича Киселёва срочно отзывали в Москву.

Они могли ошибиться лишь один раз

Я

получил задание заснять только что освобождённый город Ковель. Дорога, местами открытая до самого горизонта, была совершенно пустынна. По обочинам валялись подбитые, искорёженные немецкие орудия, миномёты, сгоревшие, перевёрнутые автомашины. Недалеко от дороги стоял закопчённый, со сбитой башней, немецкий танк. Рядом с ним лежали обуглившиеся останки танкиста. Но живых людей на всём обозримом пространстве видно не было: никто не проходил, не проезжал. Это начало меня удивлять и беспокоить: ведь к освобождённым городам всегда по нескольку дней стягивались наши войска; вторые эшелоны буквально забивали дороги. А тут - никого, даже ни одного местного жителя или беженца. Может быть, я ошибся: не той дорогой еду? На карте по всем признакам именно эта дорога был кратчайшим путём к Ковелю. В чём же дело?! Может быть, немцы прорвались и отрезали шоссе? Но их присутствия не было заметно. Мне вспомнилось, как мы с Федей ехали по пустынным дорогам из Овруча в Жлобин: вдвоём было спокойнее. А теперь тревожное чувство не покидало меня, да и показавшийся к вечеру Ковель выглядел как-то странно: разрушенный город словно вымер или был давно покинут. К тому же пугала непривычная тишина.

Перед самым въездом лежали кучи противотанковых и других мин. Посередине дороги на столбе возвышался словно забытый знак: «Заминировано! Проезд запрещён!»

Невдалеке стояло единственное неповреждённое строение - деревянный барак с пристройками по торцам. И тоже вокруг - никого. Я рискнул подойти поближе и увидел за домом идущего солдата в белом фартуке и поварском колпаке. Он шёл с вёдрами по узенькой тропинке огорода к деревянному срубу колодца.

Войдя в барак, я узнал, что здесь расположились сапёры части гвардии майора Куша. Гвардейцы прошли долгий путь войны от Сталинграда. На счету почти каждого были тысячи обезвреженных вражеских мин.

Мне рассказывали, что Ковель насыщен минами. По улицам ходить нигде нельзя, а тем более заходить в дома, даже если от них остались лишь стены. Минировано всё, везде и повсюду.

- Зачем же минировать то, что и так уничтожено?! - недоумевал я. Но вскоре убедился, что бойцы этой удивительной профессии, в которой ошибиться можно лишь один раз, ничего не преувеличили. Оставляя Ковель, фашисты решили, что вслед за ними в город сразу ворвутся наши части, солдаты разбредутся по городу, будут заходить в дома. И заминировали буквально всё: дороги, огороды, двери и окна домов, многие вещи в комнатах. Здесь смерть подстерегала повсюду.

На киносъёмках меня сопровождал гвардии старший сержант Миненков, награждённый орденом Отечественной войны I степени, двумя орденами Красной звезды, медалями «За отвагу» и «За оборону Сталинграда».

- Это - один из наших лучших бойцов, - представил его мне утром майор Куш. - Он лично обезвредил много тысяч вражеских «сюрпризов».

В городе уже работали сапёры. По сильно разрушенной улице Луцкой шёл в нашу сторону старший лейтенант Усенко. Камеры была у меня в руках, и я нажал пусковой крючок. Как раз в этот момент позади Усенко взорвалась мина, подняв облако серого дыма. Опуская камеру, я с недоумением взглянул на Миненкова. Он улыбнулся:

- Привыкайте, товарищ капитан! В этом, Богом проклятом городе самопроизвольные взрывы мин не редкость.

Я заснял прославленного сапёра, старшего лейтенанта Завдовьева - он разминировал улицу, и Доценко, зондировавшего полуразрушенный магазин. Выйдя из здания, Доценко вытащил на длинном шнуре мину, захваченную «кошкой» (так называют многозахватный крючок), затем обезвредил её.

Мы с Миненковым подошли к сравнительно мало пострадавшему, небольшому одноэтажному каменному домику. Миненков ещё раз предупредил меня, чтобы я шёл строго за ним след в след и ни в коем случае не оглядывался, чтобы случайно не оступиться. Метров за десять до дома Миненков остановил меня. А сам подошёл к двери, внимательно осмотрел, осторожно зацепил за ручку крючком на длинной верёвке, отошёл и лёг на землю возле меня. Я таким же образом с кинокамерой устроился позади него. В визире хорошо было видно, как сапёр дёрнул верёвку, и одновременно с открывшейся дверью взорвалась мина, наружу выбросило крупные осколки и облако дыма.

Мы поднялись и вошли внутрь. Миненков снова предупредил, чтобы в доме я следовал строго за ним и ни к чему не прикасался. Узкий, короткий коридорчик вёл прямо в жилую комнату, посередине которой, на столе, покрытом белой скатертью с выцветшим голубым орнаментом, стояла красивая глиняная ваза с искусственными цветами. На стене в позолоченной раме висела привлекательная красочная репродукция живописного лесного пейзажа с протекающим ручейком и водяной мельницей.

Миненков остановил меня у двери и всё внимательно осмотрел, медленно, осторожно передвигаясь по комнате. Его внимание привлекла ваза: он заглянул в неё, затем подошёл к комоду, оглядел картину, бросил взгляд за массивную раму, зацепил за неё крючком, и мы вышли в коридорчик. Сапёр дёрнул верёвку, и раздался взрыв, теперь гораздо менее сильный, но раму разнесло в щепы, и с комода слетели все безделушки. Затем сапёр зацепил крючком за вазу с цветами, и повторилось то же самое. Таких, замаскированных «сюрпризов» в домах было много.

В начале киносъёмок этого «мёртвого» города страшно было шаг шагнуть. Но, поснимав, и видя, как спокойно и уверенно сапёры разминируют дома, улицы, железнодорожную станцию, я решил забраться на крышу возвышавшегося над городом полуразрушенного костёла и показать общий вид развалин Ковеля.

Подступы к костёлу ещё не были разминированы. Сопровождать меня взялся гвардии старший сержант Завдовьев. Он тоже не забыл предупредить, чтобы я ступал точно по его следу, не отклоняясь ни на сантиметр. У него были сапоги 45-го размера, и следовать по таким следам мне показалось нетрудным. Завдовьев шёл медленно, тщательно «ощупывая» глазами каждый клочок земли, прежде чем переступить. Путь к костёлу был загромождён битым кирпичём и щебнем, неприятно хрустевшим под ногами. Напряжение усиливалось и оттого, что работавшие в городе сапёры поминутно взрывали мины, заставляя вздрагивать. Откровенно говоря, на полпути меня начала подтачивать мысль: «А стоит ли игра свеч? Не разумнее ли вернуться. Ведь этот общий вид города вовсе необязателен». Но сказать об этом бывалому фронтовому сапёру было стыдно.

В душе проклиная своё необдуманное решение, казавшееся мне теперь бессмысленным, я сосредоточенно думал: «Только бы не оступиться!» Оказалось, что шагать за человеком след в след в подобных обстоятельствах почти так же трудно, как балансировать по жерди над пропастью. Чувствуешь себя ужасно неустойчиво, всё время покачивает, тянет в сторону, а чтобы не упасть, хочется шагнуть вправо и влево. В конце концов, возник спортивный интерес - дотянуть «дистанцию» во что бы то ни стало.

Костёл находился всего в каких-нибудь 200-х метрах от дороги, но они показались бесконечными. Поднявшись, наконец, по уцелевшей узкой лестнице на крышу, я был весьма разочарован: на всём открывшемся мне пространстве виднелись ничем не выделявшиеся, однообразные серые развалины. Работавших в городе сапёров отсюда видно не было, а разрывы были почти незаметны и лишь слышались. Не нашлось здесь и никакой уцелевшей детали для первого плана, подчеркнувшего бы перспективу. А пасмурная погода с её рассеянным светом усугубляла монотонную плоскостность картины. «Стоило же сюда подниматься с таким риском?!» - думал я, но всё же заснял панораму «мёртвого» города.

К обеду второго дня центральные улицы разминировали. В Ковеле появились первые жители, возвращавшиеся из лесов. Я заснял Александра Евстиховича Лысаковского, у которого фашисты убили жену, и Степаниду Ивановну Авденюк. Они беседовали с сапёрами и рассказывали, как долго пришлось им скрываться в лесу, - больше полугода они не видели своего родного города.

На следующий день, 8 июля, через город потянулись на запад наши войска: машины пехотинцев, тягачи с крупнокалиберными пушками.

Вечером после второго дня съёмок, вернувшись в барак, где я ночевал вместе с сапёрами, я услышал печальную весть: повар - тот самый, которого я первым увидел здесь, идя в очередной раз по уже хорошо утоптанной тропинке в огород за водой, вдруг подорвался на мине; бедняге оторвало ногу, и его отвезли в госпиталь.

Встреча с сапёрами навсегда запала в душу. Такую профессию, я уверен, никогда не изберёт плохой человек. Моё восхищение повседневным, ежеминутным мужеством сапёров, видимо, отразилось и на моих съёмках. В полученном с киностудии заключении (от 01.01.01 года) старший редактор Всеволод Михайлович Попов написал: «Мы должны обрадовать оператора, что впервые за время войны профессия минёра фиксируется так продуманно и с той глубиной мысли и чувством, которые обнаружил тов. Томберг».

Мне приятно было это прочесть, и, когда полгода спустя уже на территории Германии довелось узнать о новых методах работы сапёров, я поехал снимать.

Чем дальше отступали фашисты, тем больше и насыщеннее применяли они минирование. Нашей армии пришлось расширять инженерно-сапёрную службу и совершенствовать методы работы. Эффективным оказалось использование собак. Работая с их помощью, созданный в конце 1943 года Отдельный инженерный батальон миноискателей майора Иконникова обезвредил 150.000 мин. Три четверти личного состава батальона наградили боевыми орденами и медалями.

Прославленные сапёры располагались в сосновом лесу на восточном берегу Одера под Кюстриным, в 3-4-х км от передовых позиций. Держать собак вблизи противника нельзя, - при обстрелах и бомбёжке они работать не могут.

Около 150 собак жили под покровом развесистых сосен в отдельных разборных деревянных домиках, вдоль которых были проложены посыпанные песком дорожки. Я приехал рано и попал в разгар собачьего завтрака. Встретили они меня таким громким дружным лаем, что показалось - я начинаю глохнуть.

Здесь были самые разные породы, в том числе обыкновенные дворняжки, многие из которых, кстати сказать, работали не хуже породистых. Собаки прошли специальную подготовку: их приучили разыскивать мины по запаху взрывчатого вещества. И часто это оказывалось эффективнее работы с миноискателями, особенно, если вблизи много металлических осколков бомб и снарядов.

В минах основное взрывчатое вещество - тол, обладающий слабым специфическим запахом. Чтобы приучить собаку распознавать этот запах, ей сначала кормят только в присутствии запаха тола. Когда она хорошо запомнит запах, заставляют искать спрятанный тол, и лишь после того, как найдёт, её кормят. Постепенно задачи усложняют: тол зарывают глубже в землю. И когда собака научится обнаруживать по запаху зарытые в землю мины, переходят к боевой работе.