(стр. 14 )

Панический страх немецкого населения при первых встречах с российскими воинами вполне понятен. Они уже многое знали о жестокостях своих соотечественников на нашей земле и опасались мести. К тому же они были запуганы геббельсовской пропагандой. Конечно, у каждого российского солдата накопился свой большой неоплаченный счет к фашистской Германии. Но надо отдать должное нашим воинам: никому не приходило в голову вымещать зло на безоружных, как это делали фашисты на нашей земле. Наоборот, даже раненые солдаты нередко помогали детям и престарелым выбираться из завалов, делились хлебом, похлёбкой, перевязывали пострадавших.

Хотя в городе продолжались ожесточённые бои, во время обеда у котлов походных кухонь собирались немецкие дети, и я не знаю примеров, что бы хоть один советский солдат, какое бы горя он сам ни испытал, отказал голодному ребёнку. Замечая, с какой жадностью смотрят ребятишки на хлеб и какая радость вспыхивает в их глазах, когда они его получают, мне вспоминалась моя собственная дочурка.

Осенью 1941 года она с моей мамой была эвакуирована из Москвы в Горький (Нижний Новгород), где я тогда работал на студии кинохроники. Служащие, как и их дети, получали всего по 400 граммов чёрного хлеба в день и больше почти ничего, так что нам всё время хотелось есть. Обеда мы ждали, считая минуты. К весне 1942 года у меня от недоедания начали пухнуть руки. Нам трудно было тогда понять (да теперь, пожалуй, ещё труднее), почему в это же самое время военнопленные немцы, которых уже тогда немало содержалось в лагерях под Горьким, получали по 700 граммов хлеба, да ещё по три раза в день им давали горячую пищу?

Особенно расстраивало, что голодала моя 7-летняя дочка Тамарочка. После обеда, состоявшего из так называемого «супа» - воды со следами какой-то крупы или картошки - и кусочка хлеба, граммов 100-150, хотелось есть еще больше, чем до обеда.

Иногда бабушка оставляла внучке часть своей порции хлеба, и, поглядывая на тарелку, девочка неуверенно спрашивала:

- Бабушка, можно я возьму этот маленький кусочек?

До сих пор у меня в ушах звучит её смущённый, неуверенный голосок: «Можно мне взять этот маленький кусочек хлеба?» Малышка понимала, что просит о почти невозможном...

“Sprechen Sie Deutsch?”

В

Берлине с начала боев я жил (вернее, только ночевал) на окраине в большом доме на улице, от которой бои откатились уже к центру города. Меня поражало, что этот район словно обошла война. По улице свободно расхаживали горожане, некоторые ездили на велосипедах. Особенно меня удивил один пожилой сухопарый немец в шортах. При давлении на педали его острые коленки поочередно вздымались, словно пики. Вид старого человека в коротеньких шортах посреди большого столичного города показался мне чрезвычайно экзотичным: в Москве за такое «аморальное» поведение в те времена могли и в милицию забрать.

К концу боев я запечатлел эту, так и оставшуюся невредимой улицу со свешивающимися изо всех окон огромными белоснежными простынями, символизировавшими нейтралитет и единодушное признание поражения. Кинокадр получился выразительным, символичным. Позднее его использовали во многих документальных фильмах.

В этом умиротворённом «оазисе», невдалеке от ожесточённых боев, я занимал небольшую комнату в квартире немецкой семьи. Наверное, я сталкивался с её членами, но запомнился мне лишь старый немец. Как-то ранним утром перед выездом на съемку мне захотелось побриться. К этому побуждала обжитая, благоустроенная семейная квартира, напоминавшая о существовании цивилизации. Такие ночёвки нечасто выпадали в моём фронтовом быте. Я зашёл на кухню и встретил там престарелого немца, весьма переполошившегося при моем появлении. Его испуг был понятен: ведь перед ним впервые в непосредственной близости предстал офицер чужой, вражеской армии, завоеватель, вторгшийся в родной фатерланд, его «святая святых» - в его собственный дом (правда, по разнорядке военного коменданта). Я вежливо поздоровался по-немецки, что несколько успокоило хозяина. Заметив, что я веду себя скорее, как гость, чем как завоеватель, он просветлел. Я - вероятно, с ужасающим акцентом, но всё же на его родном языке - попросил, если возможно, дать мне немного горячей воды, чтобы побриться. Окончательно успокоившись, он что-то долго говорит мне в ответ. А я, обрадованный тем, что он меня понял, в то же время огорчился, что из его пространного ответа мне удалось уловить лишь то, что он с большим удовольствием сейчас принесёт стакан кипятка. Я, конечно, не замедлил поблагодарить его, и он, снова улыбнувшись, ответил:

- Bitte! Bitte schon! - и добавил, что готов помочь мне во всем, что только в его силах.

Я сразу почувствовал себя очень комфортно оттого, что могу объясниться с местным населением и стал усиленно припоминать немецкие слова и отдельные фразы, которые зубрил в школе и в ГИКе при подготовке к экзаменам. Ведь многие годы до начала Отечественной войны, даже когда Вторая мировая уже началась, у нас считалось, что Гитлер на Россию не нападёт. Германия воспринималась, как страна дружественная, и в подавляющем большинстве школ и институтов в качестве иностранного изучали именно немецкий язык. И вот мне это, наконец, пригодилось. Правда, не совсем так, как полагали руководители страны, вводя этот предмет в школьные и институтские программы.

Карлсхорст

Н

о прожил я в этом запомнившемся мне доме лишь пару дней. Пятая ударная армия, боевые действия которой я снимал, обосновалась в Карлсхорсте - на обширной огороженной территории бывшего немецкого военно-технического училища. В одном из зданий в ночь на 9 мая здесь и был подписан Акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии.

Неподалеку, в обширном помещении устроили офицерскую столовую. Помню, однажды, уже после победы, я там обедал, а рядом со мной сидел капитан Егоров, прибывший из Центрального музея Советской армии, чтобы доставить в Москву Знамя Победы, установленное над Рейхстагом в ночь на 30 апреля 1945 года. Вдруг, неожиданно для всех, в столовую вошел маршал , легендарный командующий Первой конной армией в гражданскую войну. Он пользовался у военных большим уважением. Все вскочили и замерли, как по команде «Смирно!» Будёный приветствовал всех рукой и пошёл вглубь столовой как раз мимо нашего стола. Заметив на груди у Егорова рядом с орденом Красного Знамени Георгиевские кресты, он остановился. Все замерли в ожидании того, как отреагирует командарм на царские награды на груди у советского война. Но Будёный только одобрительно похлопал Егорова по плечу и сказал:

- Молодец, что сохранил! - и, улыбаясь, пошел дальше....

Ещё в Карлсхорсте мне запомнился большой крытый бассейн с кристально чистой, прохладной водой, куда, после окончания войны, я любил ходить поплавать перед завтраком. Обычно, кроме меня, там никого не было, что мне очень нравилось. Но как-то раз я встретил там ещё одного любителя плавания. Им оказался мой одноклассник по московской химической школе в Милютинском переулке Женя Штейман. Мы не виделись с окончания учебы в 1929 году, и, конечно, обрадовались столь неожиданной встрече. А позже моя дочь Тамара оказалась за одной партой с его племянницей Ириной. Ничего не зная о нашем с ним знакомстве, девочки подружились на всю жизнь.

Бои за овладение Силезским вокзалом

В

Карлсхорсте вместе с моим однокашником по ГИКу, оператором Николаем Киселёвым мы жили в небольшом коттедже с садиком: он занимал мезонин, а я - первый этаж. Мы оба были прикреплены к Пятой ударной армии, и наш дом примыкал к участку с коттеджем побольше, где расположился член Военного Совета армии генерал-лейтенант . По соседству он регулярно информировал нас о важных событиях. Будучи интеллигентным человеком, свои приказания он отдавал в деликатной форме рекомендаций.

С его «подачи» вместе с Николаем Киселёвым мы снимали упорные, затяжные бои за овладение Силезским вокзалом. Дополняя друг друга, событие удаётся запечатлеть более подробно и выразительно. Во время затянувшегося штурма улицы на подступах к вокзалу у меня кончилась плёнка. Пришлось лезть в перезарядный мешок. Через проём в стене - это происходило на третьем этаже - я увидел, как из дома с противоположной стороны на улицу выскочил гитлеровец и метнул в нашу сторону фаустпатрон. Я подосадовал, что упустил выразительный момент, но этот момент из соседнего проема заснял Николай. Подобного кадра не удалось заснять больше никому из наших операторов.

С Колей Киселёвым мы снимали артиллерийские обстрелы, залпы «катюш», обработку вражеских позиций миномётчиками, продвижения наших бойцов через горящие дома, развалины, подвалы, перебежки от укрытия к укрытию.

Подступы к Силезскому вокзалу прикрывали доты с бетонированными колпаками такой прочности, что прямое попадание с 200-300 метров тяжёлыми бронированными снарядами не причиняло им никакого вреда. Танкам и самоходным пушкам дорогу закрывали высокие бетонные завалы. Пятую ударную армию поддерживала 16-я воздушная армия, но её действия чрезвычайно осложнялись тем, что наши и вражеские позиции тесно соприкасались, местами превращаясь буквально в «слоёный пирог». Требовалось ювелирное попадание, чтобы бомбёжкой не задеть своих. Но воздух густо насыщали тучи пыли и дыма, что значительно ухудшало и без того не блестящую из-за пасмурной погоды видимость. Подниматься на бомбёжки в таких условиях разрешалось лишь пилотам самого высокого класса.

К вечеру 25 апреля всё-таки удалось подавить сопротивление фашистских войск у Силезского вокзала. Когда началась, как теперь говорят, «зачистка» территории, немцы начали по одиночке и группами вылезать из тайников с белыми тряпками и просто с поднятыми руками.

Берзарин

Ф

ронтовое огненное кольцо вокруг центра Берлина неуклонно сжималось. Кольцо это было узким, всего один квартал или несколько домов, а нередко и всего - в одну улицу. Позади начинался тыл, где, благодаря оперативным действиям советской комендатуры, почти сразу налаживалась мирная жизнь. Берлинскую военную комендатуру, организованную 24 апреля 1945 года, возглавил командующий нашей Пятой ударной армией Николай Эрастович Берзарин. Этот прекрасный, мужественный командарм пользовался всеобщим уважением. Прошедший вместе со своей армией тяжелейшие бои, в том числе Сталинградскую битву, ставшую переломной в ходе войны, дойдя до конца победоносного Берлинского сражения, вскоре после наступления долгожданной Победы он погиб самым нелепым образом. Поистине, как поётся в песне: «судьба играет человеком».

Мне рассказывали, что (когда позволяли обстоятельства) Берзарин любил на утренней зорьке проскакать с ветерком на коне. Это его бодрило, заряжало энергией на весь день напряжённейшей работы. В Берлине это было неосуществимо, и спозаранку, пока город был ещё безлюдным, он катался с большой скоростью на мотоцикле. Вероятно, он не особенно смотрел по сторонам: окрыляла только что одержанная великая победа. Да и был он в Берлине самым главным человеком, буквально все знали его в лицо. На кого же ему было оглядываться?! Но вот однажды неожиданно с боковой улицы на перекрёстке в него врезался мчавшийся грузовик. Говорили, что, когда об этом доложили Сталину, он был так взбешён, что запретил привозить хоронить этого прославленного маршала в Москву. Но Верховного Главнокомандующего всё же удалось уговорить.

Мне было очень жаль этого замечательного человека, с которым я многократно встречался, и которого я нередко снимал в боевой обстановке. У меня бережно хранится памятный документ подписанный им лично:

«Капитан Томберг.

Приказом Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина от 2 мая 1945 г № 000, за овладение городом Берлином всему личного составу нашего соединения, в том числе и Вам, принимавшему участие в боях,

объявлена благодарность.

Командир части, генерал-полковник Берзарин.»

Берзарина одной из первых с боями ворвалась в фашистскую столицу. Позже, когда в центре города ещё бушевали жестокие бои, под его руководством, как военного коменданта города, в Берлине начала налаживаться мирная жизнь.

Безукоризненное поведение большинства наших солдат и офицеров сначала озадачивало жителей города, запуганных геббельсовской пропагандой. Но то, что они видели воочию, действовало убедительнее. Уже на другой день после продвижения фронта к центру, горожане смело ходили по освобождённым от фашистов улицам.

«Как быстро налаживается мирная жизнь!»

В

от по такому освобождённому району вечером 26 апреля после съёмки я ехал с Туляковым на кинобазу передать отснятый материал и пополнить запас плёнки. Наша машина удалилась от передовой уже километра на полтора. По улицам ходили в основном женщины и старики, они несли домой воду из городских колонок, какие-то узлы, свёртки - видимо, переносили свои вещи на более удобное для жизни место - стояли небольшими группками и разговаривали. Я подумал: «Как быстро в городе налаживается мирная жизнь!» И вдруг с крыши высокого углового дома в направлении нашей машины застрочил пулемёт, за которым отчётливо виднелись эсесовцы в чёрных мундирах и характерных высоких фуражках. Такое нередко случалось в последние дни войны в Берлине. Фашисты пробирались по подземным тайникам в тыл, поднимались на чердаки или крыши и открывали огонь. Эсесовцев, обезумевших от страха перед возмездием, не беспокоило, что больше шансов подвернуться под их пули у их же собственных сограждан, нежели у весьма редко проходивших по этим улицам советских военных.

Ехать под пули, естественно, у нас желания не было, и Туляков молниеносно свернул под защиту ближайшей поперечной улицы. По дороге в тыл я не рассчитывал столкнуться с чем-нибудь, заслуживающим внимания, и киноплёнки в запасе не оставил, поэтому не смог запечатлеть этот выразительный момент.

Мы продолжили путь к кинобазе. Там постоянно дежурил начальник нашей фронтовой киногруппы Усольцев или его заместитель Кузнецов, и в любое время можно было получить плёнку, узнать новости, а, если повезёт, и застать кого-нибудь из своих коллег, поделиться с ними впечатлениями о том, что видели, и что удалось запечатлеть. Увлечённость своим профессиональным делом, искреннее желание помочь друг другу при совместных съёмках под градом пуль или при случайных встречах, а главное, наверное, сознание того, что жизнь каждого из нас может в любой момент оборваться, сближало нас, как кровное родство. Бескорыстная фронтовая дружба была, подобно первой отроческой любви, трогательно верной. Эти светлые чувства, порождённые жестокой войной, согревали тогда наши сердца, помогали легче переносить кошмары войны.

Государственный Банк

Н

а другой день рано утром мы с Колей Киселёвым приехали в район правительственных зданий, где накануне снимали затянувшиеся упорные бои. Улица, которую накануне никак не могли захватить бойцы Пятой ударной армии, была совершенно пуста. Оставив машину за углом, мы вышли, чтобы сориентироваться. Поражала необыкновенная тишина. Но едкий, плохо рассеивающийся пороховой дым, насыщавший воздух, наводил на мысль, что ещё совсем недавно здесь происходило большое и, по-видимому, вполне успешное сражение, раз наше войско продвинулось далеко вперёд. А тишина свидетельствовала о том, что обе стороны вели перегруппировку, готовясь к новому сражению.

На широкой, не очень пострадавшей улице наше внимание привлекло солидное, мрачное здание с высоким монументальным подъездом, богато отделанным чёрным и тёмно-коричневым мрамором. Из любопытства мы вошли в здание. Это оказался Государственный банк. Повсюду валялись разбросанные немецкие деньги - рейхсмарки. Во множестве они покрывали лестницу и пол во всех помещениях. В беспорядке валялись целые и надорванные толстые пачки купюр по 100 и 50 марок. В глубине зала, за открытой стальной решёткой, стояли массивные столы, заполненные аккуратно уложенными, бесчисленными, высокими стопками из плотно сложенных пачек. Некоторые стопки были нарушены, и пачки денег свалились на пол. Вокруг стояли наполненные добротные мешки. Некоторые из них были вскрыты, и в них тоже виднелись пачки денег. Такое несметное богатство позволяло, вероятно, приобрести царский дворец со всеми его ценностями, а теперь, подумали мы, всё это превратилось в никому ненужный мусор. Посмеявшись над бренностью богатства, мы вышли на улицу.

К зданию бегом приближалась цепочка солдат с автоматами. Они окружили здание банка. Два встали на страже у подъезда.

Мы оказались неправы. Представшие перед нами, словно в сказке, миллионы, а, возможно, и миллиарды рейхсмарок ещё долго служили в Германии после войны реальными деньгами, на которые можно было приобрести, если не царский дворец, то, во всяком случае, очень многое.

Встреча с американским кинооператором

2 мая 1945 года в Берлине сложили оружие и сдались в плен 130 тысяч немецких солдат и офицеров. Поражало, как организованно они шли в плен тысячными колоннами под командованием своих же старших офицеров. На улицы, по которым их вели, выбегали жёны, матери, сёстры, однако, я не видел, что бы кто-нибудь вышел из строя: прощались на ходу, чаще молча.

Большая часть города, особенно центральная, была совершенно разбита и выглядела мрачно. Берлин на протяжении нескольких лет подвергался систематическим бомбардировкам. Союзники, авиабазы которых были расположены недалеко, сбрасывали на Берлин самые крупные по тем временам бомбы.

На Франкфуртерштрассе и продолжавшей её Франкфуртералле - улице, протяжённостью не менее семи километров, - не было ни единого целого дома. Стояли лишь тёмные остовы, почерневшие от взрывов и копоти пожаров. Здесь ко-лонне военнопленных приш-лось нарушить строй: дорогу преградила колоссальная - во всю ширину проспекта - воронка от авиабомбы. В глубине впадины виднелся разбитый железобетонный тоннель метрополитена. Немцы обошли препятствие по уцелевшему с одной стороны улицы тротуару, прижимаясь к стене дома.

Из-за ожесточённых боёв Берлин был очень сильно разрушен. Сохранилось моё письмо, памятный фронтовой треугольник, в котором 28 апреля я писал родным: «Очень рад, что наша Москва не пережила того, что творится сейчас в гитлеровской столице. От многих зданий ничего не осталось. Огромный город в огне. Он пылает и на глазах разваливается. Кругом дым, чад, пыль. Если эти сумасшедшие фашисты будут ещё долго сопротивляться, то восстанавливать здесь будет нечего, легче построить заново».

У Бранденбургских ворот, основательно заваленных каменными глыбами, осколками, щебнем, стреляными гильзами от орудий и автоматов, мы с Киселёвым повстречали американского кинооператора: он только что проскочил в центр города на своём «виллисе». Так же, как и мы, он снимал главную улицу Берлина «Унтер ден Линден» («Под липами»), на которой по иронии судьбы после бомбёжек ни осталось ни одного целого дерева. Все липы, давшие название этой красивой широкой аллее, уничтожила война.

Мы искренне обрадовались встрече с заокеанским коллегой, но наше незнание английского языка заставило нас общаться в основном жестами и взаимными улыбками. Но мы хорошо понимали друг друга. Нам тогда казалось, что если мы - люди разных государств и идеологий - смогли совместными усилиями одолеть такого врага, как фашизм, то, завоевав мир, будем его отстаивать всегда вместе. В лице американских воинов, тем более своих коллег, мы видели добрых друзей. Это было естественно - ничто не сближает так, как совместная борьба за правду, свободу и мир.

Несмотря на непродолжительное знакомство, Киселёв успел нас заснять на фоне дымящегося Берлина. Этот выразительный снимок: широко улыбающиеся американский и русский кинооператоры на фоне Бранденбургских ворот - неоднократно воспроизводился в статьях по истории советского документального кино военного периода. А когда уже в конце 70-х годов моя младшая дочь Ирина поступила во ВГИК, то неожиданно увидела этот сильно увеличенный и, разумеется, хорошо известный ей снимок среди портретов мастеров советского кино. «Ой! А это - мой папа!» - изумлённо воскликнула она, но новоиспечённые первокурсники долго не верили ей, пока она в доказательство своей правоты не принесла из дома оригинал снимка и другие мои берлинские фотографии. Меня эта история позабавила, но и порадовала. Конечно, я понимал, что фотография попала туда не из-за моего изображения, а благодаря красноречивости самой ситуации: два оператора в американской и советской военной форме, с киноаппаратами, на фоне разбитых Бранденбугских ворот - это был символ дружбы и совместной Победы союзников в великой войне.

8 мая 1945

8 мая 1945 года на Центральном берлинском аэродроме Темпельгоф собрались почти все фронтовые операторы, принимавшие участие в съёмках сражения за Берлин. Каждому хотелось увидеть и запечатлеть заключительный этап четырёхлетней войны. Для подписания Акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии прилетели представители союзного Верховного Главнокомандования: Главный маршал британской авиации Теддер, командующий стратегическими воздушными силами США генерал Спаатс, командующий французской армией Делатр де Тасиньи. Их торжественно встречали представители советского командования: генерал армии Соколовский, военный комендант Берлина генерал-полковник Берзарин, генерал-лейтенант Боков. Оркестр исполнял национальные гимны стран-победительниц.

Отдельным самолётом американские офицеры доставили представителей командования германской армии во главе с генералом-фельд-маршалом Кейтелем. Немцы явились в парадных мундирах, с регалиями, а Кейтель даже с фельдмаршальским жезлом, но для них торжественной встречи никто не устраивал, их сразу проводили к ожидавшим неподалёку автомашинам и увезли.

Засняв церемонию встречи, вместе с главными участниками события мы проехали через весь разбитый и сожжённый город в предместье Берлина - Карлсхорст. Здесь, в невзрачном сером здании бывшего немецкого военного училища, в большом зале, украшенном лишь национальными флагами союзников, происходило подписание Акта о безоговорочной капитуляции Германии.

Меня удивило, я бы сказал, даже озадачило, что маршал Жуков, сидевший в центре зала под флагами, разговаривал с союзниками также отчуждённо-сухо, как и с Кейтелем - представителем ненавистной враждебной фашистской армии. «Что бы это могло означать?» - думал я. Ведь радостная встреча наших войск с союзниками на Эльбе вылилась буквально в ликование и говорила, казалось бы, о рождении искренней дружбы между нашими народами надолго. Да я и сам был необыкновенно обрадован, встретившись с американским коллегой, и видел, с какой неподдельной радостью встретили его все бывшие при этом наши солдаты. То же произошло и во время перерыва в процессе подготовки к подписанию Акта капитуляции. Мы, небольшая группа кинооператоров, стояли на улице у серого здания, и проходивший мимо Делатр де Тасиньи улыбнулся, увидев нас, и поприветствовал рукой. Мы, конечно, ответили тем же, а один из операторов, знавший французский язык, спросил, не возражает ли господин де Тасиньи сняться с нами на память в столь знаменательный день. Командующий французской армией с видимым удовольствием любезно согласился. К сожалению, это фотография у меня не сохранилась.

Все эти и многие другие эпизоды общения советских воинов с представителями союзных войск, даже достаточно высокого ранга, ярко свидетельствовали о безусловной обоюдной радости. Поэтому мне казалось, что и Жуков должен был бы проявить больше сердечной теплоты по отношению к своим доблестным коллегам-победителям. И только значительно позже я стал понимать, что Жуков, вхожий в сферы высшей власти, подписывавший Акт о капитуляции по поручению самого Сталина, уже тогда знал, что наша вспыхнувшая дружба очень скоро будет перекрыта «железным (сталинским) занавесом». Но это - отдельный, большой и сложный вопрос.

Акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии был подписан в 0 часов 43 минуты в ночь на 9 мая.

Время подписания этого исторического документа также разделило нас с союзниками: мы празднуем День Победы 9 мая, а в Европе концом войны считается 8 мая, хотя и этот день давно уже толком не отмечается на Западе. Во Франции, например, несколько лет назад 8 мая перестало считаться красным днём календаря, на том основании, что на май и без того приходится много выходных: День международной солидарности трудящихся, вознесение, пятидесятница. Что ж: если хочешь что-нибудь забыть, поводы всегда найдутся. А в Бельгии на этот день вообще приходится совсем другой праздник - день матерей.

Но тогда, в ночь на 9 мая 1945 года, мы все ещё были едины в нашем волнении.

Мы с Николаем Киселёвым пришли в свой домик, расположенный совсем недалеко от здания, где только что был подписан исторический Акт. Несмотря на поздний час, спать не хотелось. Выпили чаю, но волнение и даже некоторое замешательство и растерянность не проходили. Пока мы занимались нашим привычным делом - киносъёмками - до нас, видимо, в полной мере не доходил исключительный смысл того события, свидетелями и летописцами которого волею судьбы мы оказались. Словно, требовалось какое-то подтверждение случившегося.

Я включил радиоприёмник «Телефункен». Это был большой ящик, красиво оформленный под красное дерево, с прекрасным тембром, постоянно настроенный на московскую волну. Некоторое время слышались лишь отдалённые шумы помех. И вдруг раздался ясный, громкий, превосходно поставленный голос Юрия Левитана, знаменитого радиодиктора, всю войну передававшего сводки Совинформбюро:

- Внимание, внимание! Говорит Москва! Сейчас мы будем передавать важное правительственное сообщение.

После непродолжительной паузы он повторил эту фразу. Затем мы услышали сообщение о подписании Акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии и окончании войны. И только тогда нас по-настоящему потрясла радость осознания Победы, о которой мы мечтали четыре года, как о великом счастье.

Мы выскочили на улицу и вместе с офицерами и солдатами военной комендатуры Берлина выпустили в воздух из своих наганов все оставшиеся патроны - это был наш фронтовой салют Победе!

«Берлин»

В

еликую Отечественную войну снимали 250 фронтовых кинооператоров. Число операторов на том или ином фронте изменялось в зависимости от активности и масштабов военных действий. Но ни в одном сражении не участвовало нас так много, как в Берлинской операции: 39! В общей сложности было заснято порядка 30 тысяч метров плёнки. К этому добавилось около 20 тысяч метров немецкой трофейной кинохроники. Большая часть материала уже находилась в студии. С завершающими войну эпизодами 9 мая 1945 года в Москву вылетел кинорежиссёр Ю. Райзман. Потом он об этом писал:

«Девятого мая, - вспоминает , - я с материалом вылетел в Москву. Самолёт сделал над Берлином круг. Внизу зияли руины поверженной столицы фашистской империи. Вечером мы прилетели в Москву. Нашу столицу озаряли разноцветные они праздничного салюта. Этот контраст и подсказал конец фильма...»

Тогда, в 1945 году, этот торжественный финал картины воспринимался с глубоким волнением.

Яркая, солнечная, шумная Москва празднует Победу. Идут счастливые, улыбающиеся москвичи с цветами. Играют оркестры. По Красной площади шагают воины-победители и швыряют к подножию мавзолея фашистские штандарты.

А начинается фильм боями за Рейхстаг. Захвачена Имперская канцелярия. Вот личный кабинет Гитлера. На полу валяется огромный помятый глобус.

- Не у этого ли глобуса, - размышляет диктор, - создавал Гитлер свои преступные планы порабощения народов? Фашистский фюрер решил завоевать всю Европу, истребить славянские народы, захватить Индию, Канаду, Африку, даже Соединённые Штаты Америки и включить в Германскую империю.

На экране мы видим, как начала осуществляться эта бредовая идея. Фашистские полчища шагают по городам Европы. Бронированные колонны движутся по Африке. Подводные лодки атакуют корабли у берегов Америки. И вот, упоённый безнаказанными победами, Гитлер бросает свою колоссально разросшуюся военную машину на Советский Союз.

- Многим казалось тогда, - говорит диктор, - что нет такой силы, которая могла бы остановить движение его армий. Но на пути встал Сталинград.

Разгром гитлеровских полчищ на Волге сменяет эффектное зрелище: двойной экспозицией на географической карте воспроизводится, как советская армия гонит фашистские войска за Дон, за Десну, за Днепр, за Вислу и выходит на Одер... Форсирует его. С боями приближается к Берлину. Вот он - огромный город - чадящий, окутанный дымом пожарищ.

- Не впервые русские войска стоят у стен этого мрачного города - очага войн и насилий. Берлин сдался русским войскам в 1760 году...

На экране подлинные исторические документы XVIII века: Акт капитуляции, старинные овеянные славой русские воинские знамёна, трубы, возвестившие тогда победу.

- История повторяется.

Советские войска ведут бои в Берлине. На отвоёванных улицах немцы по приказу советского командования разбирают завалы.

- Теперь они покорно расчищают нашим танкам путь к центру Берлина. А ещё не так давно бросали цветы под гусеницы своих танков, уходящих на восток.

Возникает трофейная кинохроника парада гитлеровских войск.

- Бряцание шпор и сабель приводило их в восторг. Веками воспитывалось в этом народе преклонение перед военщиной. Посмотрите в эти глаза! На эти руки, которые исступлённо тянутся с криком «Хайль Гитлер!»

И снова - поверженный Берлин. Руки женщин, детей, стариков тоже протянуты. На сей раз они просят пищи у повара советской походной кухни.

- Сейчас эти руки униженно тянутся за хлебом. И советская армия даёт им хлеб...

В городе продолжаются жестокие бои. Рушатся стены, полыхают целые кварталы. Из окон вырываются огненные языки. В огне и чаду мечутся фашистские солдаты. Диктор напоминает:

- Берлинцам давно знаком этот едкий дым пожарищ. Здесь Гитлер пожёг Рейхстаг. И это было началом пожара, охватившего весь мир.

В огромных кострах фашисты сжигают тысячи книг великих писателей всего мира. С горящими факелами шествуют нескончаемые колонны нацистов. Гитлер в истерическом экстазе призывает сильнее разжигать пожар войны - уничтожать, убивать, насиловать, закабалять. А диктор комментирует:

- Здесь с факелами шагали гитлеровские молодчики, восстанавливая времена средневековья. Здесь воспитывалась армия убийц, палачей Майданека, Освенцима, Треблинки. Отсюда через всю Европу шагали факельщики - поджигатели наших мирных городов и деревень. И этот огонь войны, зажжённый здесь, в Берлине, вернулся обратно.

Так документальные кинокадры, одухотворённые чувствами и мыслями авторов, превратились в яркие запоминающиеся образы и усилили эмоциональное впечатление.

- Ликуйте, советские люди! - говорит диктор. - Вы совершили то, чего не смог сделать никто другой в мире!

Автор ли - оператор?

П

риятно было, что наш фильм «Берлин» хорошо приняли и высоко оценили и кинематографисты, и зрители, и критики, и пресса. Вот характерное впечатление о фильме, высказанное известным журналистом Е. Кригером (газета «Советское искусство» от 01.01.01 года): «Мы вошли в кипение битвы. Она обожгла нас своим жаром и напряжением. Отдельные моменты, выхваченные вездесущими операторами буквально из огня, пылающего в небе, не земле, на воде и в каменных порах немецкой столицы, объединились, срослись друг с другом, спаянные творческим замыслом Юлия Райзмана. Берлинское сражение осмыслено им, как завершающее событие всей войны…»

За создание фильма «Берлин» режиссёр Ю. Райзман, операторы Б. Дементьев, Л. Мазрухо, И. Панов, С. Стояновский (посмертно) и я были удостоены Сталинской (после смерти Сталина переименованной в Государственную) премии первой степени.

Юлий Яковлевич справедливо считал: чтобы глубоко прочувствовать и осмыслить событие, режиссёр должен сам лично видеть и непосредственно участвовать в киносъёмках, что он и делал, а потому хорошо понимал трудности фронтовых съёмок. Вот оператор увидел что-то важное и схватился за аппарат, но начало события уже ушло, камера ведь не синхронизирована с глазом. Режиссёр должен восполнить недостающее съёмками других операторов, монтажём, горячей репликой, яркой музыкой, выразительными шумами, которые сам слышал в бою. Тогда зритель воспримет событие эмоционально.

Райзман стремился подтолкнуть наши творческие мысли, и, как мне кажется, это ему удалось. Сознание того, что заснятый материал попадёт в руки такого большого мастера, усиливало нашу инициативу и энергию. Юлий Яковлевич начинал свой творческий путь ещё в «Великом немом», где эмоциональное воздействие на зрителя усиливали кинокадры-символы. Не знаю, были ли какие-нибудь из них подсказаны режиссёром или просто из обилия материала он отбирал именно то, что соответствовало его видению, но, во всяком случае, в фильме «Берлин» таких кадров немало.

Например, оператор Илья Аронс заснял, как наши солдаты, готовясь к наступлению на Берлин, до блеска начищают сапоги. Это вызывало смех в зрительном зале, так же, как и кадр Г. Островского, заснявшего уснувших на разбитых ступенях поверженного Рейхстага советских солдат. Кадр словно говорил: «Хорошо потрудились - теперь можно и отдохнуть!»

После капитуляции берлинского гарнизона по улицам города потянулись освобождённые советской армией из фашистского плена колонны французов, бельгийцев, итальянцев, поляков... Они везли на самодельных тележках свой небогатый скарб, маленьких детей, несли корзины, узлы, чемоданы. При виде советских воинов они улыбались, приветливо поднимали свои национальные или красные флажки. Такие встречи снимали почти все операторы. А Авениру Софьину и Мише Шнейдерову удалось запечатлеть особенно трогательный момент: капитан среди освобождённых военнопленных встретил в Берлине свою родную сестру, о которой ничего не знал все долгие годы войны.

Правда, когда мне доводилось пересматривать «Берлин» позже, этот эпизод не вызывал уже былой радости. Дальнейшие судьбы побывавшей в фашистском плену женщины и её брата вряд ли были безоблачными: ведь всех пленных Сталин считал предателями родины. Одну такую судьбу я знаю не понаслышке. Мой однокурсник, Алексей Кулясов, необученный доброволец ополчения, попал в окружение, а, вернувшись из плена, хлебнул много горя на издевательских допросах в органах безопасности. Отчаявшись где-либо устроиться на работу, он наложил на себя руки. Но тогда, в первые послевоенные месяцы, никто из нас не мог этого предвидеть, и кадры А. Софьина и М. Шнейдерова трогали до слёз.

С неожиданной стороны удалось показать трагедию войны оператору Ивану Панову. Незадолго до завершения уличных боёв в Берлине Панов случайно заскочил в зоопарк.

- Животные подыхали от голода, - рассказывал он. - Уже много дней их некому и нечем было кормить. В развороченной клетке с выдранной гривой лежал умирающий лев. Красивый, сильный зверь, положил лапу на шею мёртвой уже подруги, тёмными звериными глазами он следил за каждым моим движением, пытаясь подняться для защиты. Но лапы не поднялись - не было сил. Неподалёку лежал опрокинувшийся на спину бегемот - в боку у него торчало хвостовое оперение неразорвавшейся мины...

Бегемот, пронзённый снарядом, - это, конечно, яркий, запоминающийся образ войны.

Подобные кинокадры из фильма «Берлин» потом нередко переходили во многие другие фильмы.

Помню и свои киносъёмки, которые «кочевали» из фильма в фильм. Например, залпы артиллерии по Берлину из цветущего фруктового сада, боевые действия огнемёта в городских сражениях.