(стр. 15 )

Однажды мне случайно удалось заснять необыкновенно выразительный кадр. Проезжая по недавно освобождённой части Берлина, невдалеке от передовой линии боёв, среди полуразрушенных домов я увидел большое многоэтажное полыхавшее здание и остановился, чтобы заснять его. По неширокой улице проходили немногочисленные горожане, молодая немка везла коляску с ребёнком. Я включил киносъёмочную камеру. В это время женщина подошла к горящему дому, и объятая огнём стена рухнула, подняв целый фейерверк огненных искр. Женщина с коляской в ужасе отпрянула назад. К счастью, объятая пламенем стена рухнула внутрь дома, и никто из прохожих не пострадал. Но заснятый момент образно передал картину ужаса в агонизирующей фашистской столице.

Ещё один памятный случай. Когда берзаринская армия взяла Силезский вокзал, и началась, как теперь говорят, «зачистка» территории от запрятавшихся фашистов, мы с Киселёвым засняли с разных сторон, как из черноты люка на мостовую с поднятыми руками вылезает немецкий солдат. К нему подбегает наш боец и хватает его за шиворот. Этот броский момент, вызывавший смех, а иногда и возгласы зрителей, вроде: «Ага! Попался, голубчик!» я также видел потом и в других фильмах.

Но все наши находки, как и кадры боевых действий, остались анонимными. Никто, кроме самих фронтовых кинооператоров, не может сказать, кому принадлежит тот или иной кинокадр, заснятый с риском для жизни. Отправляя материал на проявку, мы писали коротенькие сопроводительные отчёты, в которых указывалась тема, место и время съёмок, основные действующие лица и, конечно, имя оператора. Эти монтажные листы, видимо, и послужили основанием для присуждения операторам премий и награждения их орденами и медалями. Однако сегодня никаких этих записей не существует. Не осталось, по существу, никакой памяти об индивидуальном творческом вкладе фронтовых операторов, как после кончины человека ничего не остаётся от его тела - всё рассеивается безличными частицами, неизвестно куда.

Отсутствие авторских прав у операторов-хроникёров приводит, порой, к курьёзам. Так, спустя тридцать лет после Победы совместно с кинематографистами США была создана 20-серийная документальная киноэпопея «Великая Отечественная» (в США фильм шёл под названием «Неизвестная война»). Сериал удостоился Ленинской премии. Но эту высокую награду получили лишь сценаристы и режиссёры, монтировавшие материал. А из фронтовых кинооператоров, только благодаря рискованному труду которых и мог быть создан сериал, никто, - даже операторы, погибшие с камерами в руках во время съёмок боёв, такие, как Быков, Муромцев, Стояновский, - не был награждён. Справедливо ли это?..

Рассказать о некоторых творческих находках фронтовых кинооператоров я смог лишь благодаря тому, что сам слышал от них во время совместных съёмок или при случайных встречах. Да и свой, заснятый за два года материал, я впервые увидел только после войны. В этом была одна из больших трудностей в нашей работе. Снимать приходилось, что называется, «вслепую»: экспонометров у нас не было, делать пробы - проявлять срезки с отснятых кинокадров - в боевой обстановке невозможно. И из студийного цеха обработки плёнки о качестве проявленного материала нам не сообщали.

Первая встреча со своим заснятым материалом у меня произошла неожиданно. По окончании боёв в Берлине, к нам из Москвы прилетел , бывший тогда директором киностудии, и его помощник, организатор производства Рыбаков. Они привезли показать экстренный спецвыпуск фильма «Знамя Победы над Берлином водружено». В этом фильме я увидел многое из того, что снимал во время Берлинской операции: Военный Совет в Тамзеле, форсирование Одера, бои и продвижение наших войск в пылающем Кюстрине, танковую атаку, артиллерийские залпы из цветущего сада, огнемёты в бою (их никто, кроме меня, не снимал), отдельные кинокадры боёв в Берлине, большой эпизод сражения у Силезского вокзала и др. Меня это, конечно, порадовало. Я, словно, прозрел после двухлетней невозможности увидеть что-либо из отснятого мной материала. Но, как говориться, лучше поздно, чем никогда!

Фильм «Берлин», в который перешли эти и другие мои кинокадры, я увидел, вернувшись домой, в московском кинотеатре, заполненном зрителями, воспринимавшими картину весьма оживлённо. Меня тоже захватило мастерская работа замечательного кинорежиссёра . И вдруг я подумал, ужаснувшись: «А ведь могло случиться так, что мне не довелось бы оказаться на фронте и снимать боевые действия!» Когда началась война, я работал в Горьком (тогда - Нижнем Новгороде), городе воистину героического труда, ковавшем грозное оружие фронту: танки, пушки, боевые самолёты, грузовые машины, а также снаряжение, продукты питания и многое другое, без чего невозможно было воевать. Киностудия считала, по-видимому, справедливо, что снимать всё это и показывать на экранах также необходимо, как и боевые действия армии. Мне выдали «бронь», прочно защищавшую от мобилизации.

И вот, сидя в зале кинотеатра, ещё раз переживая вместе со всеми огромную радость великой Победы, захваченный режиссёрским мастерством Райзмана, я был счастлив, что и доля моего труда, риска, вложены в этот фильм, который для многих поколений останется свидетельством нашей Победы!

Семь лет на родине отца

Таллинн.

П

о окончании Великой Отечественной войны я работал в Москве на Центральной студии документальных фильмов. Заснят уже был парад Победы с ритуальным шествием гвардейцев, швырявших к подножию Мавзолея знамёна разгромленных гитлеровских армий. Начались повседневные киносъёмки восстановления мирной жизни. Я принимал участие в съёмках документального фильма «Повесть о наших детях» (режиссёр - А. Ованесова).

В июле 1945 года ко мне на Сретенку пришёл незнакомый человек. Сняв шляпу и обнажив свой большой лоб, тянувшийся, казалось до самого затылка, и широко улыбаясь, он представился:

- Парвель, Владимир Юльевич, - директор Таллиннской киностудии.

Его загадочно-ироничная улыбка, когда он произносил эти слова (я ведь ещё не знал, что именно представляет из себя так громко поименованная «Таллиннская киностудия»), лёгкий, довольно приятный акцент, отлично сшитый и хорошо отутюженный костюм вызывали расположение. С первых слов у нас завязалась непринуждённая беседа, словно мы были давно знакомы. Так, неожиданно я получил предложение поехать работать на Таллиннскую студию кинохроники, которая только создавалась.

Начать новое дело, да ещё на родине своих предков (мой отец был эстонцем) показалось мне заманчивым. Не долго думая, я согласился.

Вскоре мы с женой получили официальное приглашение, подписанное заместителем председателя Эстонского Совнаркома Бойцовым, и в конце августа 1945 года приехали в Таллинн.

Ãîðîä íåçàäîëãî äî åãî îñâîáîæäåíèÿ áûë íà äîáðóþ ïîëîâèíу разрушен нашими бомбардировщиками. Подобное тягостное зрелище, к сожалению, за последний год наших побед стало привычным. (Варшава, Берлин, Дрезден и многие другие города, где особенно активно «потрудились» тяжёлые бомбардировщики наших англо-американских союзников, разбиты были куда основательнее.)

Зрелище разрушенных уникальных сооружений чудо-архитектуры в Таллинне удручало. Досадно было видеть обезглавленным монументальное здание древней Ратуши. Бомбёжкой с неё снесло высокий металлический купол со знаменитым флюгером в виде городского стража Ваана Тоомаса. Врезались в память угрюмые руины величественной церкви Нигулистэ. Гигантский разбитый, обожжённый каменный остов возвышался неподалёку от киностудии на пригорке среди обломков полностью разбитой улицы Харью. Сквозь необыкновенно высокие стрельчатые оконные проёмы в глубине храма виднелся чудом уцелевший громадный крест с распятым Христом. Взрывом у него оторвало руку, и она болталась на проволоке. Ночью, сквозь оголённую крышу с искорёженными стропилами на распятие светила луна, делая раскрашенную фигуру Христа пугающе осязаемой и рельефной. И когда при малейшем дуновении ветра его рука начинала со зловещим скрежетом покачиваться, становилось прямо жутко, тем более что кругом - словно преграждая путь к отступлению - возвышались мрачные руины опустевших средневековых домов, в которых ещё недавно жили люди.

Так что первое впечатление от города было у меня довольно мрачным.

Но тем не менее скоро Таллинн меня заворожил. На протяжении многих столетий он не подвергался действию разрушительных войн, не испытывал заметного влияния новых архитектурных стилей - Ренессанса, барокко, классицизма, модерна - почти не перестраивался, сохраняя в первозданном виде образ средневекового европейского готического города. Не случайно позже Таллинн стал для кинематографистов одной из излюбленных съёмочных площадок, когда речь шла о сказках, исторических фильмах или картинах о заграничной жизни. Здесь почти ничего не надо было подстраивать: выбирай приглянувшийся тебе уголок и снимай!

Даже Вторая мировая война, сокрушившая половину города, не смогла существенно нарушить его цельности и своеобразия. Прекрасно сохранились древние каменные крепостные стены нижнего города со многими башнями, в том числе, очень своеобразной орудийной башней «Толстая Маргарита» и со сторожевой - «Длинный Герман» на Вышгороде. Вышгород - древнейшая часть города-крепости, окружённая каменными стенами, с замком XIII-XIV веков, сооружённым на скале. А известен Таллинн с 1154 года под названием Колывань. В - Ревель. В XIII-XVI веках он был под властью Дании, затем Швеции. В 1710 году присоединён к России.

Впоследствии мне было приятно узнать, что за сохранение памятников старины авторитетный Гамбургский фонд барона фон Штайна присудил Таллинну «Золотую медаль». Она хранится в Таллиннской Ратуше, где мне удалось увидеть и заснять её в 1981 году для фильма «Содружество СССР - ФРГ».

В свободное время я с удовольствием бродил по городу, любуясь оригинальными архитектурными деталями, украшавшими дома и улицы. Очаровывали разнообразные черепичные крыши многих оттенков оранжевого цвета. Особенно живописно они выглядели с Вышгородского холма. Оттуда, с высоты, открывался прекрасный вид почти на весь древний Таллинн. Средневековый город без унылых современных небоскрёбов, подавляющих и, я бы сказал, оскорбляющих своими несоразмерными с человеком гигантскими объёмами, выглядел сказочно прекрасным. Сюда, на крепостные стены, меня всегда тянуло, чтобы вновь и вновь увидеть этот замечательный «город людей».

Я полюбил Таллинн. Но никогда не воспринимал его как место своего постоянного жительства. И с жадностью, словно в неограниченной временем туристской поездке, бесконечно бродил по городу, делая для себя всё новые и новые открытия.

Однажды, проходя по мало привлекательной улочке Мере Пуйесте, я увидел на воротах старой фабрики замечательные бронзовые барельефы, изображавшие тяжёлый ручной труд рабочих. Заинтересовавшись их происхождением, я выяснил, что в конце XIX века владелец фабрики, господин Ротерман заказал их известному бельгийскому скульптору Константину Менье (), и мастер выполнил заказ. Один из барельефов называется «Порт». Он изображает разгрузку с корабля огромных тюков, непосильная тяжесть которых прижимает грузчиков к земле. Другой барельеф - «Индустрия» - очень динамично воспроизводит преодоление аварии: рабочие, напрягая все силы, стремятся удержать какую-то громадную машину на колёсах.

Но Таллинн издревле славился и своими собственными замечательными мастерами, украшавшими родной город различными художественными произведениями, кованными из меди или отлитыми из железа. Некоторые здания украшают ажурные водосточные трубы, двери и окна, окованные железной резьбой. У магазинов встречаются подвешенные на кронштейнах, «говорящие» вывески: калач под короной приглашает посетить булочную-кондитерскую, живописно выкованные сапоги «говорят», что здесь можно купить или заказать желаемую обувь…

Часто в Таллинне встречаются выкованные из металла или чеканные флюгеры, оформленные с большой фантазией: к ним здесь всегда относились бережно, высоко ценили их, в чём убеждает сохранившаяся ещё кое-где позолота. Флюгеры не только показывают направление ветра и помогают предсказывать погоду. Эти удивительные художественные образы прошлого передают внутренний мир их создателей - художников-кузнецов, и даже кажется, отображают душу сооружений, которые они увенчивают. Недаром многие, побывавшие в Таллинне, не могут забыть, например, Ваана Тоомаса - флюгер на вершине башни городской Ратуши, восстановленной вскоре после окончания Второй мировой войны.

Рассматривая заинтересовавшие меня флюгеры в городе и в сохранившихся довоенных фотоальбомах, я обратил внимание, что некоторые из них поддерживают львы. (Например, на западном фронтоне Ратуши, на улице Нигулисте № 1, на улице Пикк № 37.) Изображение льва встречается на печати города Таллинна как геральдический мотив ещё в XIII веке. Интересуясь геральдикой давно, я знаю, что лев - символ власти, отважности, силы, милосердия и великодушия. В древнем гербе Ревеля-Таллинна - три лежащих голубых льва в золотом поле. Золото - символ богатства, справедливости, а лазурь (голубой, синий) - цвет красоты, величия. Этот величественно-благородный символ столицы Эстонии встречается не только на флюгерах.

Фигура царя зверей олицетворяет также бдительность: могучий хищник спит, не закрывая глаз. Поэтому каменные изваяния льва можно встретить и на стенах таллиннских зданий, например, на стене Антоновой часовни церкви Нигулисте, у входа в монументальное здание № 1 на улице Суур-Карья. А на парадной входной двери здания Большой гильдии по улице Пикк рельефная голова льва держит в зубах фигурное кольцо «стукача» - дверного молотка. Просить разрешения открыть дверь здесь нужно у самого грозного властелина-хранителя покоя дома.

Бережно, любовно сохраняли эстонцы и свои старинные национальные одежды, украшения и прекрасные народные песни. Всё это я познавал, с увлечением снимая кинофильмы и сюжеты для киножурнала «Советская Эстония».

Но когда я впервые приехал в Эстонию, до настоящих съёмок было ещё далеко. Таллиннская киностудия, какой я её увидел в августе 1945 года, не отвечала никаким, даже самым скромным представлением о том, какой может быть киностудия. Она умещалась всего в одной, старой, правда, трёхкомнатной квартире в самом центре города у подножия Вышгорода на улице Рюйтли (теперь Ратаскаеву) на втором этаже. Всю квартиру довольно плотно заполняли разные по конфигурации и стилю, невесть откуда свезённые канцелярские столы. А всё студийное имущество составляли две кинокамеры: одна принадлежала Парвелю (он по профессии тоже был оператором), другая - была привезена мной из Москвы. Мы могли проводить лишь немые киносъёмки, а обработку материала, монтаж, озвучание и печать киножурналов осуществляли в Ленинграде, на студии кинохроники.

На месте современных зданий «Таллиннфильма» тогда были руины. Никто ещё и не предполагал, что из этих закопчёных пожарами, покрытых пеплом развалин возникнут киносъёмочные павильоны, цех обработки плёнки, монтажные, просмотровые залы.

В Таллинне меня больше всего удивило то, чего не довелось видеть за всю войну ни в одном другом городе: чистота на улицах, в магазинах, учреждениях. Помню, меня поразило, что ботинки можно было не чистить по две недели: они не пылились. Правда, тогда, в первые послевоенные месяцы, ещё не работали заводы. Своей необыкновенной чистотой особенно поразил рынок (тогда он располагался около оперного театра и концертного зала, от которых, правда, остались лишь наружные стены). У вымытых до блеска деревянных прилавков стояли опрятно одетые розовощёкие женщины в белоснежных накрахмаленных халатах или фартуках, с кружевными косынками на головах. Аккуратно разложенные на лотках, свежие, доброкачественные продукты распространяли вкусные запахи, возбуждающие аппетит, и напоминали далёкую довоенную жизнь наших уютных провинциальных городков. В магазинах, конечно, не было того ассортимента, но зато всегда предупреждали, если продукты были не совсем свежи.

Вдоль нешироких средневековых улочек по узеньким рельсам ходили маленькие трамвайчики. На остановках не было никакой суеты. Прежде чем в вагон ни войдут дети и женщины, мужчины не трогались с места. А если входила дама, ей тут же уступали место. Люди были одеты в хорошо сшитые костюмы, но не из дорогих тканей. Глаз ласкало обилие цветов: их продавали повсюду, иногда прямо у развалин. Эти картинки просто умиляли. Тогда, в эйфории первых послевоенных лет казалось, что мы сможем взять у всех побеждённых и освобождённых народов самое лучшее. На деле же вышло, к сожалению, наоборот. О многом говорит такая маленькая деталь: замки в Таллинне появились только с приходом Советской власти!

«Лесные братья»

Р

азумеется, в Эстонии было много недовольных установлением Советской власти. Теперь нам вполне ясно, почему, но тогда неистовое сопротивление националистов казалось нам нонсенсом. Ведь самостоятельно Эстония была не в состоянии быстро восстановить своё разрушенное войной хозяйство. А в составе Советского Союза она пользовалась помощью всех республик. А националисты мешали восстановительным работам.

К ним примкнули осевшие в Эстонии, не успевшие или не сумевшие сбежать бывшие фашистские полицаи, участники зондеркоманд и истребительных отрядов. Ведь немало эстонцев воевало на стороне Гитлера. Эстонцы считались этнически близкими немцам, и фашисты принимали их в свои войска. Теперь эти люди боялись возмездия и скрывались по лесам. Их так и называли - «лесные братья». У многих на хуторах жили родственники, которые из сострадания или страха подкармливали их. Пожалуй, было немало и тех, кто сочувствовал националистам, но боялся открыто выступить против Советской власти. Да и опасно было перечить «лесным братьям»: все ведь они были вооружены автоматами или обрезами. Оружие после войны не было дефицитом.

Среди «лесных братьев» встречались не только эстонцы, но и русские, украинцы. Мне не раз довелось сталкиваться с ними.

Глубокой осенью 1945 года я выехал со съёмочной киногруппой на крытой полуторке в Кохтла-Ярве снимать одну из первых возрождённых сланцевых шахт. Задержавшись со сборами, мы выехали из Таллинна лишь во второй половине дня. Я сидел в кабине, рядом с водителем. На небе сгущались, наливаясь свинцом, тяжёлые тучи. К середине пути вдруг пошёл снег. Я рассеянно посматривал на пустынную дорогу. Впереди, сквозь завесу летящих хлопьев снега показались столпившиеся на шоссе люди. Когда мы приблизились, стало видно, что большинство, хотя и одеты в штатское, вооружены немецкими автоматами и русскими обрезами, угрожающе направленными в нашу сторону. Пришлось остановиться.

- Кто такие?.. Что везёте?.. Выходи!

Бандиты были заметно пообтрёпаны, заросшие щетиной, с красными, обветренными лицами. Я объяснил, что мы - хроникёры, едем на киносъёмку, везём осветительную аппаратуру.

- Коммунисты есть?..

Коммунистов среди нас не оказалось. Я вступил в партию через два года. Банда быстро окружила нашу машину. Несколько человек заскочили в кузов, поспешно обшарили всё и скомандовали:

- А ну, быстро, проезжайте!

Мы, конечно, не заставили себя упрашивать. По приезде выяснилось, что у нашего администратора исчез чемоданчик с командировочными деньгами, документами и фотоаппаратом, о котором он особенно сокрушался.

Позже мы узнали, что легко отделались лишь потому, что бандиты ждали машину с продуктами и поэтому не хотели себя обнаруживать. Обычно в таких случаях они забирали или поджигали встреченные автомашины, а людей раздевали и чаще всего расстреливали.

Через год у меня произошла новая встреча с бандитами. Я собирался уехать на время отпуска в Москву. Накануне мне позвонили друзья с Машиностроительного завода и попросили захватить посылку. Я пошёл к ним, когда уже стемнело. От вокзала можно было проехать пару остановок на трамвае, но его долго не было, и я двинулся пешком.

На улице, от которой остались сплошные руины, навстречу мне вышли два паренька в морских бушлатах без знаков различия. Один из них спросил:

- Сколько времени?

Я поднял рукав пальто, чтобы взглянуть на часы, и увидел, как к животу моему приблизился наган со взведённым курком:

- Снимай часы!

Я поднял голову и заметил, что второй парень заходит мне за спину с финкой в руке. «Морячки» были русские, что меня особенно возмутило. Я почувствовал тогда не страх, а, скорее, омерзение, словно по телу ползли вши, что не раз случалось на войне. Особенно запомнилось, как во время съёмок на Мурманском направлении я впервые обнаружил на себе этих паразитов. До бани, или, как их тогда называли, - «вошебойки» - не сразу удалось добраться, и я чувствовал себя отвратительно. Вот и на этот раз меня охватило подобное же гнусное ощущение. Но на всей улице - никого. Лишь руины вокруг, темнота. Сопротивление бессмысленно. Всё же я попробовал их вразумить:

- Вы что, ребята? Они же не дорогие, но для меня - память: подарок отца.

Часы действительно подарил мне отец перед самой войной, поэтому расставаться с ними мне было жаль. Ну да разве с бандитами может быть человеческий разговор?!

- Снимай, снимай! Тебе, что - жизнь надоела?! - и я почувствовал, как дуло нагана теснее прижалось к моему животу, а финка упёрлась в спину. Пришлось отдать часы. Больше ничего сколько-нибудь ценного при мне не было, и я услышал:

- Проходи быстрее! И не оглядывайся раньше, чем через двадцать шагов, не то пожалеешь!

За посылкой я всё же сходил, но дома ничего не сказал. В Москве купил такие же новые часы. А через некоторое время меня разоблачила дочь:

- Папа, а у тебя другие часы.

- Почему ты так думаешь? - осторожно осведомился я.

- У тех часов цифры были римские, а у этих - арабские. Мы в школе проходили, - с гордостью объяснила она.

Верно! А я-то был уверен, что на это никто не обратит внимания! Пришлось сознаться.

Спустя ещё года полтора произошла новая встреча с «лесными братьями». Весной меня командировали в один из только что организованных эстонских колхозов для проверки готовности к посевной. Мы с председателем долго осматривали поля и бедную тогда ещё сельскохозяйственную технику. А когда стемнело, он отвёл меня в один из хуторов на ночлег. Хозяева ужинали, любезно накормили меня и проводили в отдельную маленькую комнату. Её освещал принесённый огарок свечи. У стены напротив окна стояла приготовленная на ночь деревянная кровать, а под окном - узкая тахта. Спать ещё не хотелось, я прилёг на тахту, начал читать местную газету и как-то незаметно уснул.

Меня разбудил шорох открывавшейся у меня над головой форточки. Свеча давно догорела и погасла. В комнате было совершенно темно. Я с недоумением застыл, прислушиваясь. В форточку просунулось дуло немецкого автомата, раздалась длинная очередь в сторону кровати. Дуло сразу же исчезло. Наступила полная тишина, как будто ничего и не произошло...

Я долго лежал совершенно неподвижно, почти в шоке, и размышлял, что же можно предпринять?.. Поднять шум? Звать на помощь?.. Но кого?.. Там были люди, мне абсолютно незнакомые и сочувствовавшие, уж во всяком случае, не мне. Ни милиции, ни воинских частей, ни органов безопасности поблизости не было. Я даже не знал, где живёт председатель недавно образовавшегося колхоза. А действовать самому в таких обстоятельствах мне казалось нелепым. В общем, долго лежал я неподвижно, обдумывая эту нестандартную ситуацию, и, в конце концов, незаметно уснул...

Проснулся я от перезвона посуды за стеной. При дневном свете положение показалось не столь уж опасным. Я поднялся на ноги. Одеваться не потребовалось: я был одет. Так и не решив, что делать, - я открыл дверь в другую комнату. Семейство хуторян сидело за завтраком и о чём-то беседовало. При моём появлении они сразу замолчали и уставились на меня. Я тоже молча стоял, не зная, что сказать. Картина напоминала «немую сцену» из «Ревизора». Выручила бабушка-старушка, так естественно и непринуждённо пригласившая меня за стол позавтракать вместе с ними, что я и сделал.

Вскоре за мной приехал председатель колхоза, и мы, как ни в чём не бывало, поехали осматривать готовность хозяйства к севу. Не усмотрев никаких нарушений (у меня была инструкция), вечером я вернулся в Таллинн, так ничего и не рассказав ни председателю, и никому другому. Я чувствовал себя, словно, соучастником покушения на самого себя.

Первая послевоенная весна

Н

о всё же подобные события казались тогда досадными и редкими исключениями из общей картины дружного послевоенного восстановления эстонского хозяйства, свидетелем и летописцем которого мне посчастливилось стать. Приятно и радостно было видеть и снимать стремительное возрождение родины моих предков.

Наступила первая послевоенная весна. Природа словно все тяжкие военные годы копила энергию, чтобы щедро залить ярким солнечным светом улицы города. Столица Эстонии расцвела сотнями кустов пушистой махровой сирени. На всех улицах продавали массу цветов. Казалось, что всё здесь радостно улыбается. По всей республике началось восстановление порушенного войной. Я снимал страшные руины старинного города Нарвы, Иван-города, разбитые корпуса знаменитой фабрики Кренгольмская мануфактура. Но всюду уже поднимались строительные леса, вступали в строй предприятия. Ожил незамерзающий Таллиннский морской порт. Сюда со всех концов Советского Союза поступали строительные материалы для возрождения промышленности и сельского хозяйства республики. Вернулся к жизни сланцевый бассейн - эстонский «Донбасс». Помню, спустился я со съёмочной и осветительной аппаратурой в возрождённую шахту с утра пораньше, рассчитывая закончить съёмки к обеду. Только я начал снимать - как отключили электроэнергию. Так я и просидел в темноте до следующего утра: ведь подъёмные механизмы без электроэнергии тоже не могли действовать.

Время было трудное, и преодолевать различные препятствия и недоразумения приходилось часто. Перебои с электроэнергией тоже были нередким явлением. Но однажды казус произошёл необыкновенный, и я вынужден был сам выключить свои осветительные приборы.

Снимал я торжественное городское собрание в только что восстановленном концертном зале «Эстония», где собрались известные государственные и общественные деятели республики. Отсняв общие виды зрительного зала, президиума и портреты известных людей, я вышел на сцену, чтобы заснять выступавшего с докладом председателя Совета министров Арнольда Веймера - первое лицо в правительстве республики, прославленного борца за свободу Эстонии.

Осветители направили на него прожекторы, и я начал снимать. Я не прислушивался к тому, о чём говорил этот большой, грузный человек, тем более, что говорил он, конечно, по-эстонски, а я тогда ещё не очень хорошо знал этот язык. Вдруг, вижу в визире камеры: он поворачивает ко мне своё искажённое гневом лицо, смотрит прямо в объектив, угрожая огромным кулаком, и буквально кричит (позже мне дословно перевели его слова):

- Прекратите!!! Я не могу работать при таком слепящем свете! Я бастую!

Снимать я, естественно, перестал, дал сигнал выключить свет. Но момент кульминационного всплеска гнева премьера был целиком запечатлён на киноплёнке. Зал застыл в ожидании продолжения столь необычного происшествия, но Веймер не оправдал ожиданий зрителей. Как только погасли «юпитеры», он протёр платком глаза и спокойно, словно ничего не произошло, продолжил читать текст своего доклада. А непротокольное продолжение события было уже за пределами концертного зала «Эстония».

После обработки заснятого материала, я выбрал кадрик, где образ разъярённого премьера с угрожающе поднятым кулаком был наиболее впечатляющим, и напечатал увеличенные фотоснимки. А директор киностудии (им был тогда всё ещё ) при удобном случае передал Веймеру. Посмотрев на свою документально запечатлённую угрозу кинематографу, премьер, не лишённый юмора, оглушительно расхохотался, и каменные стены Вышгородского замка, где располагался Совет министров Эстонии, соответственно отозвались на такую бурную реакцию.

Первый полнометражный эстонский фильм

А

нам, кинематографистам, было не до смеха, хотя и было, чему порадоваться: нам разрешили приступить к киносъёмкам большого полнометражного документального кинофильма об успехах послевоенной Эстонии. Из Москвы, с Центральной студии документальных фильмов, к нам на помощь приехали кинооператоры Игорь Бессарабов, Михаил Прудников, Семён Школьников и опытный режиссёр Лидия Степанова. С их помощью нам удалось в короткие сроки побывать во многих уголках Эстонии и оперативно запечатлеть процессы стремительного восстановления порушенного войной хозяйства и жизни народа.

Конечно, акцент в фильме был сделан на том, что возрождение Эстонии стало возможным лишь благодаря её вхождению «в семью советских народов», как тогда принято было говорить. Но для того короткого периода времени, который отделял выход картины на экран от конца войны (всего 2 года!), масштабы восстановления хозяйства действительно были впечатляющи. Закадровый текст, написанный видным московским журналистом Ильёй Бачелисом, помпезно прославлял «руководящую роль партии Ленина-Сталина», но на экране зрители видели те реалии, которые не могли их обмануть: восстанавливающиеся цеха Кренгольской мануфактуры, леса новостроек в Нарве, возрождённый Таллиннский порт.

Любое послевоенное восстановление экономики, какой бы идеологией оно ни было окрашено, требует от конкретных людей максимального напряжения их сил. И возможность воочию увидеть результаты своего многомесячного труда, безусловно, должно явиться для них большой радостью и источником новых сил. И уж мы-то, операторы, не грешили против своей совести, снимая стремительное возрождение налаженной мирной жизни в республике.

Очень украсила картину музыка прекрасного эстонского композитора Виллема Реймана. Она, как, смею думать, и видеоряд, несли в себе правдивое зерно этой картины, являвшейся, конечно, в значительной степени продуктом своего времени.

Центральная и местная пресса восхваляли нашу работу, особенно после присуждения , и мне Сталинской премии СССР первой степени. Особенно я гордился тем, что в списке лауреатов в одной из газет моя фотография была опубликована рядом с портретом моего гиковского учителя, выдающегося оператора , получившего Сталинскую премию за фильм «Адмирал Нахимов». Нечего и говорить, что я испытывал от такого соседства огромное удовольствие. Но для меня было необыкновенно важно и то, что многие рецензенты отметили качество моей профессиональной операторской работы, например, в кадрах, показывающих своеобразное очарование эстонской природы. Действительно, я всё больше чувствовал своё родство с этой, довольно суровой землёй и был совершенно искренен, пытаясь средствами своей профессии передать её неброскую красоту.

Наверное, трудно возразить тем, кто сегодня скажет, что подобная картина при любом уровне качества была обречена на высокие правительственные награды. Но, справедливости ради, хочу заметить, что создававшиеся одновременно с «Советской Эстонией» «Советская Латвия» и «Советская Литва» таких премий удостоены не были.

Как бы то ни было, это был мой первый фильм, снятый в качестве оператора, и опыт работы с московскими кинематографистами и с эстонским композитором В. Рейманом мне очень пригодился в дальнейшем.

После присуждения мне второй Сталинской премии, я стал очень заметным человеком в киношном мире Эстонии. Ведь из трёх лауреатов только я один был «коренным» эстонцем. В газетах было опубликовано несколько интервью со мной. Мне стали предлагать самому выступать в прессе, что я с удовольствием и делал при каждом удобном случае: представлял в прессе собственные фильмы и писал о работах коллег.

По-настоящему писать меня никто не учил, но жизнь постоянно «подсовывала» мне разные ситуации, в которых это становилось необходимо. Первую свою публикацию я увидел в день, когда мне исполнилось 20 лет. На войне мне приходилось кратко, внятно и точно формулировать тему отснятого материала, посылая его на проявку. Поэтому к новому витку моей «писательской» деятельности я был до некоторой степени подготовлен. Тогда же, окрылённый тем, что у меня это получалось, я решил привести в порядок свои фронтовые записи, и из этого, в конце концов, получилась довольно объёмистая рукопись моих довоенных и военных воспоминаний.

С тех пор документировать свою жизнь превратилось для меня в своего рода привычку, которой я, видимо, и обязан тому, что сейчас, на истечении девятого десятка, довольно ясно могу восстановить в памяти давние эпизоды и события.

«Эстонский колхоз в Грузии»

З

амечательные педагоги, у которых мне посчастливилось учиться в ГИКе - Эйзенштейн, Ромм - учили нас ставить своё творчество на службу общему замыслу картины, сотрудничать с драматургом и режиссёром. Только так может получиться фильм, как единое, цельное художественное произведение. В документальном же кино, в котором волей случая я стал работать ещё до войны, да так и оставался пока документалистом, возможно счастливое слияние всех трёх основных авторов фильма - сценариста, режиссёра и оператора - в едином лице автора-оператора. Так я работал, когда в конце 30-х годов снимал сюжеты для Хабаровской, Горьковской и Московской студий кинохроники. Но то были лишь коротенькие репортажи. Теперь же мне представилась возможность попробовать свои силы в создании большого документального фильма. Вот, как это вышло.

В Эстонии традиционно существовало хуторское сельское хозяйство, и было много батраков, никогда не имевших собственной земли. После присоединения Эстонии к СССР возник вопрос о создании первых эстонских колхозов. Большинство эстонских крестьян, как и в России в начале коллективизации, не хотели и боялись вступать в колхозы. Фильм, который мне поручили снять, должен был средствами документального кино убедить эстонцев в продуктивности коллективного ведения хозяйства. Какой же пример был бы для них наиболее привлекательным? Ведь страшный опыт советской коллективизации 20-х годов оставил по себе глубокие следы, и нельзя сказать, что бы был уж совсем неизвестен тогда, даже в маленький Эстонии. Больше всего эстонцы поверили бы - эстонцам!

И такая возможность неожиданно нашлась. Оказалось, что уже давно существуют высокопроизводительные эстонские колхозы … в Грузии. Каким же образом эстонцы, веками жившие на Севере, у берегов Балтийского моря, оказались далеко на юге у моря Чёрного? И как им удалось на чужбине добиться больших успехов в работе? Ответом на этот вопрос и должен был стать мой фильм.

Я начал изучение материала, и передо мной открылась целая эпопея. В конце 80-х годов XIX века из-за безземелья и нищеты многие эстонские крестьяне вынуждены были искать любую возможность получить землю в аренду, и с этой целью уезжали в разные страны. (Я вспомнил собственного отца, который - правда, значительно позже, уже на заре XX века - стремился во что бы то ни стало вырваться с хутора, на котором родился и вырос. Это ему удалось только благодаря тому, что он вызвался идти от семьи служить в русскую армию.)

Десятки тысяч эстонских семей несколькими эшелонами выехали в Грузию, где им разрешили поселиться на кавказском побережье Чёрного моря. Эти места находились в девственном состоянии. Да эстонцам и выделили самым плохие, заболоченные земли. Плодородную почву скрывали здесь топи с бесконечными зарослями кустарников, деревьев, густой порослью диких трав и тучами комаров. Никаких дорог и посёлков в тех местах не было.