(стр. 9 )

Изуродованные тела осторожно укладывали на снег. Вокруг собрались городские и деревенские жители: в основном - измождённые старые женщины. Они понуро, безмолвно двигались или стояли, напряжённо вглядываясь в то, что осталось от людей. У многих текли слёзы, но женщины словно и не замечали их. Узнать кого-либо было трудно, казалось, просто невозможно, так истерзаны были тела несчастных.

Когда я снимал, как поднимали из шахты очередную жертву, послышался отчаянный душераздирающий крик. По каким-то ей одной ведомым признакам мать узнала своего сына. На снегу лежал полуразложившийся труп в лохмотьях. Но для матери это была её родная плоть, и она рванулась вперёд, рухнула на колени, прижавшись с рыданиями к его единственной ноге. Второй ноги не было...

Смотреть на эту трагическую картину было непереносимо тяжело. Но во время киносъёмки не имеешь права отдаваться чувствам. Я прекрасно понимал: такое необходимо запечатлеть для истории, чтобы люди никогда не забывали чудовищного фашистского варварства, тем более ужасного, что оно было заранее обдумано и спланировано. Об этом я прочитал позже уже на территории гитлеровской Германии в «Памятке немецкого солдата»: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожай в себе жалость и сострадание - убивая всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик - убивай!» Циничная жестокость была узаконена вождями и идеологами Третьего Рейха, как норма фашистской морали.

Блюминг

Н

а освобождённой украинской земле начинала восстанавливаться мирная жизнь. В первых числах января 1944 года Енакиевский металлургический комбинат дал первую плавку. Я поехал снимать.

Два года фашисты упорно стремились наладить на заводе производство. Им очень нужен был металл. Но, несмотря на самые жестокие меры вплоть до расстрелов за невыполнение приказов, сделать они ничего не смогли. Никто из наших специалистов не хотел работать на врага - наоборот, стремились всеми силами помешать. Многие рабочие, мастера, инженеры, не успевшие эвакуироваться, тщательно скрывали свои специальности. А когда их принуждали трудиться, предпочитали идти на тяжёлую изнурительную физическую работу. А свои профессиональные знания использовали во вред врагу.

Повсюду фашисты обнаруживали недоделки и поломки. Неполадки не прекращались ни на день. Нередко происходили и серьёзные аварии, хотя за это многим пришлось расплатиться собственной жизнью. Расстрелы и виселицы не сломили духа патриотов. За всё время гитлеровской оккупации завод не дал ни одной плавки. А после освобождения уже через два месяца (!) те же специалисты и рабочие выдали первый металл.

Над высокими домнами сияли пятиконечные красные звёзды. Лучший мастер цеха, Николай Павлович Пикалев, возглавлявший восстановительные работы, теперь руководил выплавкой чугуна.

С радостным чувством снимал я оживший металлургический гигант, счастливые лица рабочих, первые плавки, льющийся металл, ярко искрящий на весь цех, словно салют Победы.

Енакиевцы круглосуточно трудились над восстановлением огромного прокатного стана - блюминга. Это, казалось бы, прозаическое название технического сооружения - «блюминг» - для ветеранов социалистических строек, которых на заводе было много, являлось неким поэтическим образом индустриализации. В первую пятилетку для колоссальных по тому времени новостроек потребовался прокат больших профилей. Советское правительство обратилось с заказом на изготовление блюминга к американской фирме «Места». Фирма дала своё согласие установить в течение года один блюминг за 17 миллионов долларов. Это было и дорого и долго. Блюмингов нужно было нам несколько для разных металлургических предприятий. Решили создавать их своими силами. Такое задание получил старинной Ижорский завод, основанный ещё в XVIII веке.

Ижорцы горячо принялись за дело. Предстояло отлить огромную, небывалую по тем временам станину весом в 200 тонн. Такой грузоподъёмности и кранов не было, пришлось использовать одновременно два.

За процессом создания гигантского прокатного стана следила вся страна. Газеты и журналы ежедневно печатали очерки, статьи, информации, фотографии, рисунки блюминга, снимали его в кино. Появились различные плакаты и даже папиросы - «Блюминг».

30 апреля 1931 года первый советский блюминг вступил в строй. Создали его за 8 месяцев и 27 дней без какой-либо иностранной помощи.

Теперь енакиевцы бережно восстанавливали свой могучий стан. И как только он был готов, решили немедленно опробировать. Хотя происходило это ночью, радостная весть сразу облетела всех.

Снимать я, конечно, не мог. Блюминг находился в огромном прокопчёном цеху, где для киносъёмки требовалось много света, а у меня не было вообще ни одного осветительного прибора. Но захотелось хотя бы посмотреть.

В цеху собрался весь коллектив завода. Как на праздник пришли рабочие и служащие, инженеры и руководство, женщины, старики, подростки. Для людей, стосковавшихся за годы оккупации по любимому делу, это было большим событием.

Чтобы не мешать, собравшиеся стояли поодаль от блюминга и печей, почти у самых стен и внимательно с большим интересом следили за последними приготовлениями. Они работали весь день, и утром вновь предстоял нелёгкий труд, но никто не уходил.

В пять часов утра, как и было рассчитано, поднялась заслонка печи, и громадная, раскалённая добела болванка двинулась по рольгангу к блюмингу. Осветились сотни взволнованных лиц, оживились полные восторга глаза пожилых и совсем юных людей. Описать это непередаваемо волнующее событие невозможно - нужно видеть. Когда болванка приблизилась к блюмингу, напряжение достигло предела: выдержит ли такую нагрузку старый блюминг? - тревожились собравшиеся.

И вот болванку обхватили в свои могучие объятья стальные обжимные щёки. Высоко взметнулись искры зажатого с огромной силой раскалённого металла. Счастьем и торжеством озарились лица рабочих, гордых за свой труд, за любимый завод.

Блюминг действовал безупречно. Могучая машина и люди слились как бы в единое неразрывное целое. В эти вдохновенные мгновения было очевидно: такой коллектив готов во имя Победы пойти на любой подвиг!

У белорусских партизан

К

тому, что не смог или не успел запечатлеть киноаппарат, добавить, к сожалению, ничего нельзя, как бы этого ни хотелось. Мне часто вспоминается одна поездка на фронт, в которой впечатления оказались во много раз сильнее, чем удалось воспроизвести на плёнке.

В конце февраля 1944 года я получил, как казалось мне, совсем неинтересное задание: поехать с делегацией оборонного завода для киносъёмки вручения подарков бойцам и офицерам в день праздника Советской Армии.

Всю ночь мы ехали в битком набитом вагоне. Утром состав остановился посреди ничем не примечательного заснеженного поля. Оказалось это - «конечная станция»: дальше шла прифронтовая полоса.

Встретили нас офицеры части на открытой грузовой автомашине и прокатили, что называется, с ветерком. Хорошо, что заботливые фронтовики догадались прихватить овчинные тулупы и полушубки, иначе нас не отогрела бы даже их горячая дружеская встреча. Щедро накормив, нас разместили по хатам деревни, в которых местных жителей не было - их эвакуировали из фронтовой зоны в тыл.

На следующее утро, 23 февраля, после завтрака на деревенской площади построились бойцы и офицеры воинской части. Как оказалось, это был 15-й Гвардейский авиационный полк.

От имени коллектива завода, где директором был товарищ Казаков (как обозначали тогда военные предприятия, чтобы не называть его номера) прибывшие делегаты поздравили гвардейцев с праздником и передали не только традиционные посылки с тёплым бельём, парфюмерией, папиросами и другими индивидуальными подарками. Главным была передача подшефному гвардейскому авиаполку четырёх авиационных моторов, изготовленных коллективом завода сверх плана к 26-й годовщине Красной Армии.

Старший контрольный мастер завода, комсомолец Рыбников вручил формуляры на моторы командирам авиаэскадрилий - майору Назаренко и капитану Косяку.

Вечером состоялся торжественный праздничный ужин. В самой большой хате собранные, видимо, со всей деревни столы были уставлены обильными закусками, не виданными с давних довоенных времён. Я сидел рядом с командиром авиаполка, симпатичным темпераментным кавказцем с чёрными глазами и волевым взглядом (к сожалению, не запомнил его фамилии).

Между тостами «За Победу!», «За единство фронта и тыла!» выяснилось в разговорах, что авиаполк поддерживает регулярную связь с белорусскими партизанами: доставляет им оружие, боеприпасы, медикаменты и прочие необходимые вещи, а из-за линии фронта вывозит тяжело раненых, ценные разведывательные данные и нередко немецких офицеров - «языков». Очаровавший меня кавказец, чокаясь в очередной раз, спросил:

- Ты, что же - приехал снимать только вручение подарков или покажешь и нашу боевую работу?!

- А можно?! - удивился я, зная, что когда оформляли наших кинооператоров для поездок к партизанам, то на это уходили месяцы.

- Здесь все вопросы решаю я! - не без гордости ответил мой сосед. - Если не боишься - договоримся завтра!

На утро я решительно вошёл к нему в избу. Теперь он гораздо меньше был расположен разговаривать о разрешении моего полёта к партизанам. Пришлось напомнить его вчерашние обещания.

После распоряжения командира авиаполка всё пошло как бы автоматически. Меня отвезли на полевой аэродром, с него почти сразу же перебросили на другой, небольшой прифронтовой аэродром.

Когда меня проводили к У-2 (позже эти самолёты стали называться ПО-2), уже стемнело. Даль закрывал туман. Шёл снег, его хлопья толстым слоем покрывали крылья биплана.

Всё было готово к вылету. Мне предложили занять место в открытой кабине позади лётчика. Едва я погрузился со своей кинокамерой, как появился и пилот. В лётном комбинезоне, скрывавшем военную форму, он легко, словно на коня, вскочил в кресло и, вместо приветствия, бросил на ходу:

- Скверная погода. Если видимость ухудшится, придётся возвращаться. Внимательно наблюдай за воздухом, особенно позади - мне ведь не видно. В случае чего...

Заглушая всё, взревел мотор. Машина плавно двинулась вперёд по белому снежному ковру аэродрома. Снегопад всё усиливался, видимость ухудшалась. К тому же совсем стемнело. Но самолёт летел низко, и под нами всё-таки довольно отчётливо просматривался густой лес, одетый обильным снежным покровом.

Минут через 20 после взлёта показались передовые позиции: об этом нетрудно было догадаться по частым вспышкам артиллерийской перестрелки - с обеих сторон фронта время от времени взлетали ракеты. А когда мы приблизились к нейтральной полосе, часто и гулко застрочили неприятельские зенитки. Небо начали обшаривать слепящие лучи вражеских прожекторов. Снаряды рвались всё ближе, обкладывая со всех сторон нашу фанерную двухъярусную «этажерку».

«Да-а, - подумал я, - такой фейерверк куда лучше бы наблюдать с земли!» Лётчик сделал крутой вираж. Мне стало ясно: в такую погоду партизан не отыскать - мы возвращаемся. И я потерял к полёту всякий интерес.

Ещё минут через 20 послышался гул приближающегося самолёта, что лишний раз доказывало, что мы возвращаемся. Меня только удивило, что самолёт пронёсся над нами уж очень быстро.

У-2 пошёл на снижение. На земле ярко вспыхнули электрические огни посадочного знака в виде буквы «Т». Я уже не сомневался, что мы садимся на аэродром, с которого взлетели. Лётчик включил сильные фары. Колёса плавно коснулись земли. Буква «Т» сразу же погасла. Из леса к нам со всех ног бежала группа людей. В свете фар я увидел, что одеты они в штатское и что-то взволнованно кричат, размахивая руками. Пилот сразу заглушил мотор, и тогда стали слышны голоса:

- Выключай свет!.. Мессер!!!

Действительно: нарастал гул приближающегося немецкого истребителя. Фары погасли, и в полной темноте послышались гулкие пулемётные очереди.

Пока мессер делал следующий заход, мы соскочили на землю, и партизаны (теперь-то стало ясно, что мы приземлились у них!) проводили нас к стоящему на опушке леса деревянному сарайчику.

Мессер сделал ещё два захода, пострелял из пулемёта и скрылся. В сарай вошли встречавшие нас партизаны: Бровко, Малиновский, Пашута и другие. Под низким потолком сарая вспыхнула двухсотсвечёвая электрическая лампочка. После кромешной тьмы ослепительный свет в глубоком партизанском тылу произвёл большее впечатление, чем атаковавший нас фашистский истребитель, которого по неопытности я посчитал поначалу своим.

По сложившимся представлениям жизнь партизан, казалось, могла протекать лишь в глуши лесов, болот, - ночью никто не смеет закурить, чтобы не привлечь внимания притаившегося где-то рядом смертельного врага. А тут - среди ночи (!) яркий свет опознавательных посадочных знаков партизанского аэродрома, и эта мощная электрическая лампочка, какой мне не приходилось видеть с мирных времён даже в Москве!

Нас проводили в находящуюся неподалёку деревню. В одной из изб располагалась столовая. Уютная, пожилая белорусская повариха, несмотря на позднее время, по-матерински ласково встретила нас и накормила вкусным обедом. Только после этого меня отвели к командиру партизанского соединения, именовавшегося в кратких газетных сообщениях - «Товарищ «Л».

В хорошо освещённой комнате за столом у полевого телефона в полной военной форме с серебряными погонами полковника, с орденами, медалями и Золотой Звездой Героя Советского Союза сидел сам товарищ «Л» - Владимир Елисеевич Лобанок. Всё это казалось просто чудом: в глубоком вражеском тылу партизаны чувствовали себя увереннее, чем фашистские завоеватели со своими отлично оснащёнными войсками!

После знакомства и короткого разговора Лобанок предложил:

- Хочешь поговорить со своими коллегами?

И буквально сразу же соединил меня по телефону с нашими девушками-операторами, снимавшими в соседнем отряде, - Машей Суховой и Оттей Рейзман. Они уже давно работали в партизанском тылу и очень обрадовались вестям с большой земли, захотели поподробнее узнать московские новости и упросили прислать за ними самолёт.

На рассвете девушки прилетели. Вид у обеих был обстрелянный, боевой. Светлые, но уже далеко не чистые овчинные полушубки были стянуты ремнями. У пояса висели пистолеты и кинжалы. На ногах - хорошо сшитые хромовые сапоги.

С Оттей мы остались снимать жизнь отряда. А Маша пошла к Лобанку просить, чтобы её перебросили в соседнее партизанское соединение, где намечалась крупная боевая операция.

В то время сражения белорусских партизан с фашистскими оккупантами приняли небывалые, крупнейшие в истории Великой Отечественной войны масштабы. К концу 1943 года партизанские соединения захватили почти половину территории Советской Белоруссии. В районе Полоцк - Ушачи - Лепель партизаны приковали к себе несколько гитлеровских дивизий из армии «Центр».

26 февраля 1944 года Совинформбюро сообщило: «Несколько партизанских отрядов, действующих в Витебской области, в полуторамесячных непрерывных боях разгромили немецкие гарнизоны в 30 населённых пунктах. Уничтожено свыше 1000 гитлеровцев. За это же время советские партизаны пустили под откос 46 немецких воинских эшелонов. В течение только одной ночи взорвали около 4000 рельсов».

Так называемая «рельсовая война», принявшая неслыханные размеры, надолго парализовала немецко-фашистские переброски резервных войск, оружия, боеприпасов, продовольствия к передовым позициям. Это приводило гитлеровское командование и бесчисленные отряды карателей в неописуемую ярость, заставляло бросать всё новые резервы войск на борьбу с партизанами.

Белорусский партизанский край стал для гитлеровцев поистине вторым фронтом. В феврале 1944 года партизаны занимали громадную территорию, где восстановили советскую власть. В глубоком вражеском тылу работали колхозы, паслись тысячи голов крупного рогатого скота, свиней, коз и овец; работали рыболовецкие артели, заводы по переработке льняного масла, мельницы, кузнечно-слесарные, бондарные, кожевенные предприятия, действовали три электростанции. Партизанская республика изготавливала шашки, кинжалы, финские ножи, делала мины и гранаты, которые партизаны образно называли «карманной артиллерией».

На подсобных работах в отряде Лобанка трудились немцы. Меня поразило, что они жили и ходили повсюду безо всякого конвоя, добросовестно выполняя все поручения, и никто даже не помышлял убегать. Понимая приближение окончательного разгрома, немцы переходили к партизанам иногда даже целыми группами, прихватив оружие и ценные разведывательные данные.

К сожалению, мне мало удалось побыть и поснимать удивительную партизанскую жизнь и борьбу. Не заснял я и как улетала Маша Сухова - не знал, что вижу её в последний раз.

Мария Сухова была человеком героического характера. Родилась она в роковом 1905 году в семье дворника. Проучиться в школе ей довелось лишь 2 года: нужда заставила пойти работать, помогать семье. Не получив никакого образования, не имея профессии, она по комсомольской путёвке в 1930 году пришла на Московскую студию кинохроники.

Сначала работала уборщицей, пытливо присматривалась к производству. Вскоре её перевели ученицей в цех обработки киноплёнки. Маша жадно включилась в работу и быстро освоила первую в своей жизни специальность проявщицы негативов. Ей предложили более сложную и ответственную работу контролёра ОТК. Постепенно Сухова изучила все процессы лабораторной обработки плёнки, и тогда, по её горячему желанию, ей - первой из женщин! - разрешили работать ассистентом кинооператора. Способная, энергичная, настойчивая, она трудилась с ещё большим увлечением.

В 1936 году Суховой доверили самостоятельно участвовать в событийной киносъёмке автопробега Москва - Каракумы - Москва. В труднейших условиях выжженной солнцем, безводной пустыни Каракумы - Чёрные пески, при невыносимой жаре развернулись её способности. За выразительные киносъёмки Сухову наградили Почётной Грамотой ВЦИК.

В начале 1942 года для киносъёмок фильма об Иране, куда ввели советские войска, чтобы обезопасить нашу южную границу от фашистского нападения, направили кинооператоров Виктора Штатланда и Марию Сухову. Гордясь приобретённой профессией, Сухова выбирала наиболее трудное. Она ездила в отдалённые, дикие и полудикие районы отсталой страны и, рискуя жизнью, снимала там, где по мусульманским обычаям строжайше запрещено появляться женщине без чадры. За такое нарушение законов Корана и Шариата фанатики могли убить.

Вернувшись на киностудию по окончании работы в Иране, Сухова добивается разрешения на киносъёмки опять наиболее трудные и опасные: первой из женщин она снимает боевые операции у партизан. Кадры Суховой вошли в документальный фильм «Народные мстители», и она была удостоена звания лауреата Сталинской премии ССР.

Почётное звание она считала своим долгом оправдать. В декабре 1943 года Маша вторично летит за линию фронта, на сей раз вместе с оператором Оттилией Рейзман. Подруги должны были прыгать с парашютами, но во время полёта лётчик получил приказ приземлиться в расположении партизанской бригады Железняка и вывезти оттуда раненых. Кинооператоры сразу попали в горячую точку партизанских сражений. Всего в полутора километрах находилось крупное соединение фашистских карателей - пришлось снимать бои и налёты вражеской авиации, держа наготове боевое оружие.

Из отряда Железняка (это партизанская кличка Героя Советского Титкова) Маша и Оття пробирались в зону партизанского соединения пешком среди болот и глухих лесов около 80 километров: велик был край белорусских партизан с его почти стотысячной армией.

В глубокой вражеском тылу жили по законам советской власти: регулярно выходили газеты, печатались листовки, работало радио. Никакие гитлеровские жестокости и геббельсовская пропаганда не смогли сломить гордый дух белорусского народа. Партизанские бои не прекращались ни на день.

Для фашистов партизанское движение становилось всё более опасным. Гитлеровцы стремились всеми средствами покончить с партизанами - бросали в бой авиацию, мощные танки «Фердинанды» и «Тигры», артиллерию, миномёты. Целые пехотные дивизии обрушивались на партизан со всех сторон, зажимая в железное кольцо. Всё это самоотверженно снимали Маша Сухова, Оття Рейзман и другие фронтовые операторы.

Особенно жестокие бои начались недели две спустя после моего отъезда. В середине марта 1944 года Маше и Отте не раз приходилось менять кинокамеры на автоматы.

Из окружения удалось вырваться тысячам партизан. А Маша 4 мая получила тяжёлое ранение в живот. Умирая, она просила лишь об одном - доставить отснятую плёнку в Москву.

В те трагические дни погиб и партизанский оператор Николай Писарев. Теперь неподалёку от места их гибели, вблизи города Ушачи, сооружён мемориал «Прорыв» - пробитая в середине чёрная скальная стена и монументальная фигура бегущего с автоматов в руках партизана. На граните высечены 1450 имён павших героев. Среди них имена и наших фронтовых операторов - Марии Суховой и Николая Писарева. Заснятую киноплёнку доставили тогда в Москву, и их, стоившие жизни, кинокадры вошли в кинофильм «Освобождение Советской Белоруссии». Нет Маши Суховой, Николай Писарева и десятков других кинооператоров-фронтовиков, но их кадры рассказывают нам о жестоких битвах Второй мировой войны.

Словно сейчас вижу, как Маша деловито села в кабину позади лётчика, держа в руках свою кинокамеру. Её хотелось запечатлеть обширный партизанский край с высоты - с земли таких масштабов не передать. К самолёту подошёл , и я заснял его вместе с лётчиком У-2 , гвардии старшим сержантом Иваном Лукьяновичем Тарасовым.

Моё однодневное пребывание у партизан закончилось. К вечеру снова сгустился туман, густой снег повалил ещё больше, чем накануне. За ужином Лобанок сказал:

- Ваня, ничего же не видно - слишком опасно лететь. Переночуй. Завтра полетишь.

Тарасов поднял стакан с мутно-сизым партизанским самогоном и, улыбнувшись, ответил:

- Домой и конь с завязанными глазами добежит. Ну, а в случае чего - напишешь в газету: «Героически, на боевом посту...» Лучше выпьем за нашу Победу!

Линию фронта мы перелетели на сей раз более спокойно – видно, помогла безнадёжно скверная погода. Немцы спохватились поздно: их зенитки открыли беспорядочную стрельбу, когда мы уже преодолели наиболее опасную зону.

В ночной тьме выделялись густо падающие хлопья снега. Опасности остались позади. Сказывалась усталость, и меня начало клонить ко сну. Вдруг над самым моим ухом раздался оглушительный взрыв, сверкнул ослепительный огонь. «Сейчас начнём стремительно падать», - пронеслось в голове. Но мгновение спустя я увидел летящую в сторону земли ракету. Оказывается, я задремал, а Тарасов, чтобы предупредить о нашем возвращении, послал ракету в сторону аэродрома. Стрелял он, отведя руку назад, чтобы не ослепить самого себя: поэтому выстрел и пришёлся над самым моим ухом.

В такую скверную погоду, да ещё так поздно, нас не ждали и посадочных огней на аэродроме не зажигали. С земли стали пускать одну за другой белые ракеты, при свете которых Тарасов и посадил свой У-2. Прощаясь, он попросил:

- Будь другом, сними меня, пожалуйста - мать давно просит фотографию прислать, да вот всё не выпадало случая сняться.

Утром, несмотря на мороз, Тарасов пришёл раздетым. Его китель украшали боевые награды. Заметив мой восхищённый взгляд, он смущённо сказал:

- Это я - для матери: пусть погордится!

Мои партизанские киносъёмки вошли в документальный фильм «Освобождение Советской Белоруссии», который мне самому удалось посмотреть лишь после окончания войны.

V. Освобождение Белорусии

Операция «Багратион»

Н

аступило горячее лето 1944 года. Большая часть Белоруссии ещё стонала под игом врага. Выступавшую огромным клином на линии нашего фронта Белоруссию прикрывала сильная немецкая группировка войск «Центр» под командованием фельдмаршала Буша. (Позже Гитлер заменил его фельдмаршалом Моделем). Обороне противника помогали бесконечные непроходимые болота, реки, озёра, лесные заросли, мощные укрепления. Наши сапёры лишь за первые 20 дней июня сняли 34.000 вражеских мин, сделали 193 прохода для танков и пехоты, навели десятки переправ через Друть и Днепр.

На рассвете 23 июня 1944 года (это был второй день четвёртого года войны) артиллерия трёх фронтов - Первого Прибалтийского, Третьего и Второго Белорусских - обрушила на фашистские позиции шквальный артиллерийский огонь. Началась грандиозная военная операция по освобождению Белоруссии под названием «Багратион». 24 июня в наступление двинулся и Первый Белорусский фронт.

Киностудия откомандировала меня и моего однокашника по Институту кинематографии Николая Киселёва в город Овруч, где располагалось Политуправление этого фронта. Рано утром 25 июня мы с ним прибыли в Центральный аэропорт (располагавшийся на месте нынешнего Аэровокзала). Погода стояла скверная, накрапывал дождь, и мы опасались, что рейс задержат. Так оно и оказалось, но, кроме того, нам сказали, что самолёт перегружен и может взять только одного кинооператора.

- Ну что ж, придётся разыграть, - сказал я.

Вспыльчивый и обидчивый, Николай резко возразил:

- Я бы на твоём месте так не рассуждал!

- Почему? - удивился я.

- Потому что лететь должен я.

- Но почему же именно ты? - недоумевал я.

- У тебя здесь дом, а у меня он в Куйбышеве. Тебе даже очень хорошо побыть лишний день с семьёй, а мне даже негде устроиться на ночлег!

В общем, пришлось согласиться.

Виктор Муромцев

Н

а другой день погода была солнечная, однако рейс почему-то всё равно задержался. Пробираясь сквозь толпу ожидающих, я заметил другого оператора с аппаратурой в военной форме. Молодой, плотно сбитый, с добродушной улыбкой, приятным русским лицом - с первого взгляда он вызывал симпатию. Хотя мы и не были до того знакомы, встрече обрадовались и разговорились. Это был Виктор Муромцев.

Судьба его весьма характерна и примечательна для выпускников ВГИКа той поры. Воспитанные в патриотическом духе любви к родине, молодые люди тогда не мыслили своей жизни вне активной борьбы. Муромцев и несколько других студентов, заканчивавших операторский факультет, решили снимать свои дипломные работы на фронте. Виктор поехал снимать партизан Ленинградской области.

- Но как снимать, чтобы эпизоды войны сильнее, эмоциональнее воздействовали на зрителя?! - размышлял молодой оператор. - Как сделать, чтобы материал лучше врезался в память зрителя, помогал глубже осмыслить происходящее?..

- Конечно, - задумчиво говорил Виктор своим глуховатым, но богатым интонациями голосом, - как и в мирной жизни, в военном репортаже важнее всего показать человека, его действия. Ведь каким бы грозным не было оружие, управляют им люди. В критические моменты решает их мужество, смелость, находчивость.

Мысли моего коллеги были близки и мне. Виктор продолжал:

- Снимаем мы, как стреляют пушки или пулемёты, атакуют танки или пехота - всё это, конечно, нужно, просто необходимо, хотя нелегко и опасно. По таким кадрам сейчас и судят о нашей работе. Но пройдёт время, и люди спросят: «А кто были эти люди, о чём они думали, что представляли из себя?»

Муромцев рассказывал много интересного о своих творческих поисках:

- Вот в тылу нередко получают горькие извещение о сыне, муже или брате: «Пропал без вести» - мне вспомнилось об этом, когда я снимал в партизанском отряде. Там немало встречалось наших бойцов и командиров, бежавших из фашистских концлагерей. Большинство из них попадали в плен после тяжёлого ранения, контузии. А на родине их считали «без вести пропавшими».

И Муромцев снимает сюжет, который так и назвал: «Пропавший без вести». Солдат, которого родные считают погибшим, приходит в партизанский отряд. Радость встречи с соотечественниками, после короткого отдыха - партизанская присяга и выполнение боевого задания в тылу противника.

Или вот ещё интересная киножурналистская находка Виктора Муромцева:

- В одной из деревень партизанского края, - рассказывал Виктор, - меня удивило, что почти поголовно все жители регулярно ходят в церковь. Я решил посмотреть, что их туда привлекает. Каково же было моё удивление, когда я услышал, как с амвона священник читает очередную сводку Совинформбюро! Оказалось, что он их регулярно получает от партизан. Договорившись со священником, я заснял об этом сюжет.

Расстались мы с Муромцевым так же неожиданно, как и встретились: мой самолёт улетел раньше. Расстались мы, как старые друзья, почувствовав взаимную симпатию. Но, к сожалению, больше встретиться нам не удалось.

Виктор улетел в Винницу, а оттуда - к югославским партизанам. Смелый, мужественный, решительный характер Муромцева пришёлся по душе славянским собратьям. Его полюбили и повсюду встречали, как родного. Это помогало Виктору вести интересные боевые и чисто человеческие кинорепортажи, снимать рискованные военные операции партизан. Он всегда был уверен, что в случае необходимости его обязательно поддержат, прикроют, выручат искренние друзья.

окончилась трагически. Мне рассказал об этом другой партизанский кинооператор Семён Школьников, работавший в тех же краях. Всего за несколько дней до Победы, 30 апреля 1945 года, когда Виктор снимал танковую атаку за освобождение Триеста, вражеский снаряд ударил прямо в него, и от Муромцева не осталось буквально ничего. На месте боёв не смогли найти даже металлических осколков киносъёмочной камеры. Но остались жить замечательные кинокадры Муромцева, рассказывающие о Великой битве. Их можно увидеть и сегодня в документальных фильмах «Народные мстители», «Освобождение Советской Белоруссии», «Югославия». Последний фильм вышел на экраны спустя год после трагической гибели оператора - 30 мая 1946 года.

Мозырь

25 июня 1944 года я приземлился в Овруче, известном в летописях с X века. Этот небольшой городок в войну имел большое стратегическое значение - здесь скрещивались железнодорожные пути. Поэтому гитлеровцы для обороны города соорудили много дотов, завалов, проволочных заграждений, окружили минными полями. Овруч охраняли танки, пушки, самолёты. Взять такую крепость было очень трудно. Однако партизаны под командованием овладели Овручем и удерживали город несколько дней до подхода наших регулярных войсковых частей. Эта боевая операция была одной из крупнейших партизанских побед в Великой Отечественную.

На кинобазе в Политуправлении Первого Белорусского фронта меня ждал начальник фронтовой киногруппы режиссёр-документалист Фёдор Иванович Киселёв.

Для проведения киносъёмок в действующей армии оказалось необходимо удостоверение с фотокарточкой. А где же её взять?! Выручила меня юная, миловидная военная фотокорреспондентка. Её синий комбинезон украшал орден «Красной Звезды», полученный за фоторепортаж о Сталинградской битве.

Во фронтовой жизни журналисты и операторы всегда помогали друг другу. Нас сближали общие задачи, трудности, опасности, словом, - дружеские отношения возникали естественно. К тому же всегда находились общие знакомые. Очаровавшая меня фотокорреспондентка оказалась женой поэта Евгения Долматовского, с которым меня познакомил ещё до войны друг моего детства Василий Ажаев, тогда - начинающий, а после войны - широко известный писатель.

В общем, фотография на документ была сделана быстро и хорошо. Мне присвоили воинское звание инженер-капитана. Заместитель начальника нашей фронтовой киногруппы, кинорежиссёр Александр Георгиевич Усольцев, только что отозванный из армии в чине старшего сержанта, «произвёл меня в офицеры»: помог приладить погоны.

В политуправлении нам сказали, что под Бобруйском окружена крупная группировка гитлеровских войск, и на другой день рано утром мы с Федей Киселёвым отправились туда.

На пути лежал Мозырь. На окраине этого белорусского города до войны жили родители моей жены. К счастью, им удалось вовремя эвакуироваться, но на окраине Мозыря остался их небольшой деревянный домик с чудесным, любовно ухоженным садом. Росли там прекрасные груши, яблоки разных сортов, каких теперь уже нигде и не встретишь, на грядках зрели всевозможные овощи, а вокруг росли ягодные кусты - просто маленький рай на земле!

Мозырь был основательно разрушен. Среди пепелищ я не без труда отыскал знакомое место. Дом чудом сохранился, но ни палисадника, ни забора вокруг дома не осталось. Фашисты под корень вырубили фруктовые деревья, ягодные кусты, - так они боялись внезапного нападения партизан.

Когда я подошёл ближе, то увидел, что от дома остались лишь степны: окна были выбиты, крыша сорвана, внутри дома - пусто. В одной из комнат с закопчёными стенами одиноко стояла проржавевшая железная кровать с изодранным матрасом. В другой комнате на полу лежала грязная солома, а в углу эту солому тихо жевала тощая, рыжая кляча с перевязанной ногой...

Иван Малов

М

ы двинулись дальше. Наступление развивалось настолько стремительно, что почти нигде не успевали поставить дорожных знаков. Ориентироваться по карте в этих малонаселённых заболоченных местах оказалось чрезвычайно сложно. Через час после Мозыря мы натолкнулись на развилку, у которой возвышался столбик с надписью на прибитой дощечке: «Минировано!» Рядом - порядочная горка немецких противотанковых мин, немало их было разбросано и вокруг. Налево уходила в лес узкая просёлочная дорога. Вправо по полю простирался большак.

- Куда же ехать?..

Фёдор Иванович долго и внимательно изучал карту. Мы вышли из машины, огляделись. За бугорком, у тоненькой берёзки лежал какой-то маленький, совсем молодой солдат в шинели. Мы подумали - он спит. Но он был мёртв.

В это время справа из-за невысокого холма на большак выехал на телеге солдат с каким-то грузом. Он гнал лошадь мелкой рысцой. Послышался гул моторов, и из-за того же холма показались два грузовика с бойцами в кузовах. Мы решили следовать за ними. Федя сложил карту, уложил её в планшет. Но когда мы садились в машину, раздался сильный взрыв. Взглянув на дорогу, мы увидели в дыму и пыли опрокинутую, разбитую телегу. Отброшенная к краю дороги лошадь билась в конвульсиях. Ездового не было видно. Грузовики, резко затормозив, остановились.

Мы сели в машину. Водитель без команды поехал по просёлку в лес. Под впечатлением увиденного мы долго молчали.

Вот так же случайно наскочили на мину наши фронтовые кинооператоры Иван Малов и Абрам Казаков. Они тоже догоняли фронт - ехали в кузове крытого студебеккера. Казаков сидел на боковом сидении, Малов - на кофре киносъёмочного аппарата. Миновали Шостку. До Гомеля, куда они следовали, оставалось уже недалеко. И вдруг машина резко подскочила и перевернулась. Казакову оторвало часть ступни, Малов получил сравнительно более лёгкие ранения: главная сила удара пришлась на кофр с кинокамерой. Но вся спина и бёдра были изранены. Истекая кровью, он, - как рассказывал Казаков, - заботливо помог ему подняться и добраться до ближайшей деревни. Обоим требовалась немедленная медицинская помощь. Но не было никаких автомашин, и лишь через двое суток удалось добраться до госпиталя.

Абраму Казакову отняли ступню, а у Вани Малова случилась газовая гангрена, и ему пришлось отнять всю ногу. Но было уже поздно: вскоре он скончался. Хоронили Малова с воинскими почестями в городе Новозыбкове...

Я познакомился с Иваном Маловым в 1937 году на киносъёмках «Детства Горького». Он тогда работал вторым оператором у Петра Васильевича Ермолова, а я - ассистентом. У меня остались самые приятные воспоминания о Малове: чуткий, отзывчивый, увлечённый своим делом, он в любой момент был готов прийти на помощь, вовремя поддержать.