(стр. 12 )

Кстати сказать, помню, как-то на лекции во ВГИКе я спросил Михаила Ильича Ромма, что он считает самым важным в киносъёмках, и он неожиданно ответил: «Умение ждать!» Действительно, во время киносъёмок почти всегда приходится чего-нибудь ждать: солнца или непогоды, светлых красивых облаков или мрачных свинцовых туч, устранения тысяч неполадок и всевозможных неожиданностей и ещё Бог знает чего.

Аронс с Голубовым не торопились спускаться, держа камеры в руках. На горизонте из-за облаков появились вражеские самолёты. Число их увеличивалось, рёв моторов нарастал. Вдруг налетели наши истребители, и разгорелся воздушный бой. Аронс в визире своей камеры увидел, как задымился мессер, «клюнул» носом, теряя высоту, стремительно полетел вниз и врезался в землю. Такие уникальные кадры, конечно, сторицей вознаградили ожидание оператора.

В Люблине нам с Аронсом пришлось задержаться - здесь было что поснимать. Впервые после жестокой фашистской оккупации люблинцы свободно выходили из своих домов на улицы, не боясь, что их могут без всякого повода в любую минуту схватить и оправить в эссесовские застенки, бросить на уничтожение в Майданек или расстрелять на месте. Теперь улицы украсились польскими и советскими флагами, запестрели разноцветными летними платьями. Повсюду слышались радостные возгласы, смех. В город входили польские партизаны, недавно сражавшиеся в лесах под Люблиным. Женщины бросались к ним в объятия, крепко целовали. Большим праздником стало вступление в Люблин частей польской армии генерала Берлинга, сражавшихся совместно с советскими воинами. Особую радость вызывали встречи со знакомыми, друзьями, родными.

Люблин стал как бы первой столицей нового польского независимого государства. Начала выходить на польском языке газета «Речь Посполита», и люблинцы увлечённо читали и горячо обсуждали на улицах напечатанный Декрет о создании Польского комитета национального освобождения во главе с председателем Моравским. Заместителем председателя стала известная польская писательница Ванда Василевская. В газете был опубликован манифест «К польскому народу», призывавший бороться совместно с советской армией за свободу и независимость Польши.

На заполненную народом центральную улицу подъехала легковая автомашина с командующим первого Белорусского фронта маршалом Советского Рокоссовским. Всего за несколько дней до этого мне довелось снимать Константина Константиновича на командном пункте в начале форсирования Буга: через перископ маршал внимательно вглядывался во вражеские позиции, беседовал с генералами, негромко отдавал приказания. Интеллигентный вид и поведение Рокоссовского выделяли его среди военных. На стройного, красивого, прославленного полководца, участника великих сражений за Москву и Сталинград, было просто приятно смотреть.

Теперь в Люблине, среди народа, он был естественно прост, раскован, приветливо улыбался, участливо слушал, лаконично отвечал. Вряд ли Рокоссовский тогда думал, что в 1949 году по просьбе польского правительства ему предстоит стать министром национальной обороны и заместителем председателя Совета министром Польской Народной республики.

Завершилось наше пребывание в Люблине киносъёмками торжественного митинга и похорон жертв гитлеровского террора. У стен древнего замка собралась огромная масса людей. Женщины не могли сдержать рыданий, плакали даже военные. Взволнованно-горячо выступали с трибуны поляки и русские. Похороны вылились в демонстрацию народного гнева.

Наши с Ильёй Аронсом киносъёмки вошли в документальный фильм «Хельм - Люблин».

Александр Фролов

М

ежду тем части 8-й гвардейской армии генерала подошли к Висле. Я поехал туда. Стояла очень жаркая погода. Густые облака пыли заволакивали двигавшиеся по дорогам и обочинам нескончаемые потоки войск. К тому же, отступая, гитлеровцы поджигали всё: горели несжатые хлеба, полыхали деревни и хутора. От едкого дыма и обильной пыли саднило в горле, тяжкий зной вызывал нестерпимую жажду, зудели растрескавшиеся губы, неприятно хрустел песок на зубах.

1 августа гвардейцы форсировали Вислу и на другом берегу захватили плацдарм. Когда я подъехал к реке, уже был наведён мост и началась переправа. По понтонному мосту двигались танки, а на берегу ожидали своей очереди орудия, толпилась пехота, дежурили сапёры. Отсняв общие планы, я хотел подойти поближе к мосту, когда кто-то меня окликнул. Оглянувшись, я увидел Сашу Фролова с киноаппаратом в руках. Как всегда ироничный, самоуверенный, в хорошо пригнанной военной форме и с неизменной (правда, на сей раз потухшей) трубкой в зубах, широко улыбаясь, он протянул руку:

- Привет фронтовикам-киношникам!

До войны Александр Иванович Фролов работал в Средней Азии, снял художественные фильмы: «Люди долины Сумбар» об учёных-селек-ционерах, «Азамат» о борьбе хлопкоробов с диверсантами. Теперь ему пришлось снимать сражения не с кинематографическими, а с подлинными врагами. Фронтовые киносъёмки Фролова вошли в документальные фильмы: «Орловская битва», «Битва за нашу Советскую Украину», «Победа на юге» о разгроме Яссо-Кишинёвской группировки фашистских войск. И вот ещё один разгром гитлеровцев, теперь на польской земле. К переправе двигался нескончаемый поток военных частей, и Фролов начал их снимать. А я пошёл к мосту.

Тяжело наваливаясь на понтоны и глубоко вдавливая их в воду, медленно двигались тяжёлые танки. Легче проходили орудия и автомашины. Едва я успел доснять кассету и перезарядить кинокамеру, как из-за реки показались фашистские бомбардировщики. Их было очень много. Гул моторов сразу заглушил остальные звуки. По выработавшемуся на войне рефлексу, все бросились на землю. Конечно, и я последовал разумному примеру: снимать-то можно и лёжа, повернувшись на спину. Но, честно признаться, нарастающий рокот вражеской армады бомбардировщиков и свист летящих авиабомб вызывает трудно передаваемое чувство панического ужаса. Не даром при этом у новичков иногда случается «медвежья болезнь».

Самолёты летели над самой головой. В визире камеры я хорошо видел, как они медленно начали крениться вниз носами, вошли в пике, и вдруг, издавая адский свист, посыпались бомбы. Мне казалось: бомбы летят прямо на меня. Глаза невольно зажмурились, но рука продолжала упорно нажимать на спуск кинокамеры. Раздались разрывы бомб, в буквальном смысле слова сотрясавшие землю, ударявшие словно в самый мозг и сердце. В голове пронеслось: «Это всё - конец!!» А тело, как бы само всё сильнее вдавливалось в песок.

Считанные минуты воздушной атаки показались вечностью. Когда, наконец, отгремели разрывы бомб и начал затухать гул удалявшихся самолётов, послышались крики:

- Санитара сюда!

- Кинооператора засыпало!!

Я поспешил узнать, что случилось. Оказалось, при появлении вражеских бомбардировщиков Фролов успел подскочить к одной из щелей, во множестве отрытых на берегу, и прыгнул в неё. Одна из бомб упала близко от него, и взрывом так сдавило щель, что Саша не мог не только вылезти, но даже пошевелиться. Из песчаной почвы торчала лишь фуражка и полголовы. Никаких следов от бывшей щели не осталось.

Сапёры начали откапывать Фролова. Саша сильно побледнел, из ноздрей вытекли тонкие струйки крови, но он старался держаться бодро, даже шутил:

- Здорово! Считай - я воскрес из мёртвых!

Когда его вытащили и, поддерживая, поставили на ноги, он пошатнулся, но, расставив пошире ноги, удержался и передал мне свою киносъёмочную камеру, которую так и не выпустил из руки. Отряхиваясь от песка, он вдруг спохватился:

- А где же моя трубка?! - и бросился искать свой талисман в песке.

- Да вот она, - передал ему невредимую трубку один из сапёров.

Не знаю, сыграл ли какую-нибудь роль талисман, но Саша Фролов благополучно снимал до конца войны, заснял крупные сражения под Веной, в Японии и был удостоен Сталинской премии СССР.

Варшавская Прага

П

родвигаясь всё дальше, наши войска подошли к предместью Варшавы - Праге. Здесь, на восточном берегу Вислы передовые части натолкнулись на мощные оборонительные сооружения. Их начали возводить гитлеровцы ещё в 1942 году после поражения под Сталинградом у Волги. Теперь у Вислы наша тяжёлая артиллерия крушила Пражскую крепость.

После шестидневных атак в город ворвались танки. За ними вместе с наступавшей пехотой к Пражской крепости подошёл и я. Внушительно выглядели основательно разбитые, покорёженные, местами дымящиеся железобетонные форты с многочисленными укреплениями. Увиденное красноречивее всяких слов свидетельствовало о силе нашей артиллерии.

Ещё завершались бои, горели дома, воздух был насыщен удушливым чадом войны, когда в Прагу вошла польская дивизия армии Костюшко, сражавшаяся во взаимодействии с советскими частями. Жителей встречалось мало, но при виде своих соотечественников их восторг, горячие поцелуи со слезами на глазах говорили о многом.

Снимая на восточном берегу Вислы в предместье Варшавы Праге, я повстречался с молодыми кинооператорами Мишей Посельским и Борей Соколовым. Они выглядели полной противоположностью друг другу: Миша - худощавый и высокий, Борис - чуть ли не на голову ниже и упитанный; Миша - словоохотливый, восторженный, подвижный, Борис - молчаливый, сдержанный, неторопливый. Но дружба у них сложилась стойкая, они постоянно были вместе.

Посельский рассказал мне, что они нашли очень удачную точку для киносъёмки Варшавы, находившейся на вражеской территории, и непременно хотел показать мне её. Мы долго пробирались проходными дворами к реке, разделявшей фронт. Наконец подошли к многоэтажным домам, стоявшим вдоль набережной. Не выходя к реке, мы со двора зашли в один из домов и по лестнице, местами покорёженной снарядами, поднялись на чердак. В сумраке выделялось полукруглое окно с выбитыми стёклами. Подойдя к нему, за широкой полосой реки мы увидели объятую дымом пожарищ польскую столицу. Вблизи противоположного берега Вислы виднелись укрепления со многими пробоинами, разрушенные и закопчённые дома, в глубину тянулись широкие шлейфы чёрного дыма. В разных частях города прорывались языки пламени горевших зданий. Горизонт тонул в сплошном свинцово-сером мареве. Временами кое-где вспыхивали огоньки артиллерийских залпов, и тогда над нами со свистом пролетали снаряды.

«Вот бы отсюда снять наш артиллерийский налёт, - подумал я, опуская кинокамеру. - Но сколько времени нужно его ждать?!» - Оказалось, как рассказал Миша, они это уже сделали, проявив военную хитрость - заранее узнав время налёта.

Не было бы счастья,

да несчастье помогло

Н

а Первом Белорусском фронте наступило относительное затишье, и мне довольно долго пришлось снимать «бои местного значения» (как их называли тогда в сводках Совинформбюро), необходимые для подготовки успешных генеральных сражений.

На одном из участков фронта Пятой Ударной армии Первого Белорусского фронта в наши позиции вклинилась возвышенность. Она мешала видеть, что происходит в стане противника, а врагу давала возможность обозревать наши позиции на большом пространстве. Командование решило захватить эту высоту. Впереди наших траншей сапёры вырыли небольшой «индивидуальный» окопчик и замаскировали его дёрном. Под покровом ночи разведчики провели меня к нему.

На рассвете началась короткая артподготовка. Снаряды пролетали над моей головой, и я хорошо видел их разрывы на вражеской стороне. Отсняв кассету, я присел в окопчик, перезарядил аппарат и поднялся, чтобы продолжить съёмку. Но в аппарате затянуло петлю. Дело в том, что отрезок киноплёнки, на который отснят каждый кинокадрик, после этого передёргивается механизмом кинокамеры, и, чтобы не порвалась натянутая киноплёнка нужна, свободная петля. Но если аппарат неисправен, петля может затянуться, то есть, уменьшиться, и тогда плёнка порвётся или заест, иначе говоря, остановится. В обоих случаях нужно лезть в чёрный мешок и если плёнка не оборвалась, то удлинить петлю или зарядить новую кассету. Вот и в этот раз пришлось мне вновь опуститься и залезть в перезарядный мешок. В это время раздался очередной артиллерийский залп. Один снаряд, не долетев, разорвался позади меня и осколок, противно просвистев, врезался в бруствер моего окопчика.

Поправив петлю в аппарате, я успел заснять атаку нашей пехоты: это произошло в считанные минуты. Досняв плёнку, я взглянул на бруствер и увидел кусок металла, блестевший в песке. Я попытался его взять, но он не поддался, а только обжёг пальцы. Я его выкопал и до сих пор храню - теперь потемневший, с проступающей ржавчиной, продолговатый обрубок сантиметров десяти длиной с острыми краями. Этот смертоносный осколок пролетел как раз на уровне моей головы в том положении, в каком она находилась во время съёмки. Вот уж по истине: не было бы счастья, да несчастье помогло: не заел бы киноаппарат - не снимать бы мне больше никогда!

Конечно, это - курьёз, что неисправность изношенной кинокамеры спасла жизнь оператору. А сколько из-за этого не удалось запечатлеть острых моментов сражений! Чтобы отснять 30-метровую кассету, мне иногда приходилось по два-три раза залезать в перезарядный мешок и поправлять петлю. Всю войну я снимал устаревшим, уже списанным «Аймо» с одним объективом. Чтобы заснять более крупный или более общий план, приходилось под огнём сражений вынимать из гнезда объектив, убирать его, оберегая от пыли и грязи, доставать и вставлять другой. Терялось драгоценное время события, которое повторить уже нельзя.

Были более удобные ручные камеры «КС-4» с тремя объективами, которые можно было заменять поворотом турели, но их не хватало. Некоторые операторы снимали даже стационарными камерами на тяжёлых штативах. Валентин Орлянкин снимал уличные бои в осаждённом Сталинграде громоздкой «Дебри-Л». Конечно, это были, в основном иностранные камеры, и стоили они недёшево, да и часто бывали повреждены или вовсе уничтожены в ходе сражений, но, думаю, что в такой огромной стране, как наша, с такой уже тогда разветвлённой системой киностудий для фронтовых операторов можно было бы найти камеры и поудобнее! Но высоких начальников в их удобных, спокойных кабинетах не занимали не только наши профессиональные проблемы, но и наши жизни.

Не доставало не только кинокамер: ни у кого из операторов на фронте я не видел экспонометра. Большинство из нас не имело и никакой специальной военной подготовки. Опыт военных съёмок к началу Великой отечественной войны имели лишь единицы, но и его никто не позаботился распространить. А как бы пригодился нам опыт Сергея Гусева, снимавшего вооружённый конфликт на КВЖД и Халхин-Голе, Романа Кармена и Бориса Макасеева, запечатлевших сражения в Испании в 1936 году, Владимира Ешурина, Соломона Когана, Сергея Фомина, снимавших финскую войну!

Ранение

Н

а Первом Белорусском фронте, помимо грандиозных сражений, велись ещё и так называемые, бои местного значения. О них даже в газетах не сообщали. Состояли они в том, чтобы подравнять фронт или занять какую-нибудь высоту, мешавшую обстреливать вражеские позиции. Снимать такие бои было проще, нежели большие битвы. Длились они, как правило, недолго, действовало здесь небольшое количество войнов, и ход операции, по крайней мере, в начале, можно было с известным допущением предвидеть. И главное, для съёмки можно было выбрать более выгодную, чем в крупном сражении позицию. И вот я снимал один из таких боёв.

Поскольку боевые действие на этом участке фронта были не особенно активными, мне, при помощи пехотинцев, удалось занять позицию сбоку и чуть впереди от предполагаемой танковой атаки наших войск.

По сигналу ракеты из лесочка, расположенного позади пехоты, выехал танк, посылая время от времени снаряды. Когда он поравнялся с окопами, поднялся лейтенант и, размахивая наганом, скомандовал, как положено в бою:

- Вперёд! За Родину!!. Ура-а!!!

Поднялась пехота. За танком двинулись солдаты с автоматами, давая очереди трассирующих пуль, прорезавших огненными линиями кадр в визире камеры. Зрелище впечатляло: у меня даже мурашки побежали по спине. Продолжавший стрелять танк и пехота пронеслись близко от меня.

Я опустил камеру, чтобы завести пружину, как вдруг из-под гусениц танка полыхнуло пламя, и я увидел, как у бежавшего рядом солдата отлетела нога - танк наехал на немецкую противотанковую мину. В это мгновение мои глаза инстинктивно захлопнулись, и я почувствовал сильный толчок. В первый момент я ощутил не боль, а лишь противно расползавшуюся по лицу тёплую липкую жидкость. Кто-то подбежал ко мне и наложил на лицо большой тампон, подвернул марлю у одного глаза, и я увидел, как санитар проворно и аккуратно бинтует мне голову. Всё произошло мгновенно и настолько неожиданно, что я успел почувствовать лишь пробежавшую по телу нервную дрожь.

Меня проводили к автомашине, отвезли в медсанбат, расположившийся под покровом густого соснового бора в больших длинных брезентовых палатках. В одной из них меня уложили на свободный топчан.

Пришлось томительно долго ждать врача. Наконец, пришёл хирург - молодая красивая, несколько располневшая брюнетка в белом, но далеко не свежем халате. По её мягкому выговору я догадался - украинка.

Бегло взглянув на меня, она уселась заполнять бланк истории болезни, задавала стандартные вопросы, от которых я уж отвык за время войны:

- Фамилия? Имя? Отчество? Где родился? Кто родители? Сколько лет?..

Через силу отвечая, я чувствовал, как боль катастрофически усиливается, и подумал, что такую длинную анкету вряд ли мог придумать хороший человек. Конечно, находясь в состоянии шока, я не мог рассуждать вполне логично, но всё же, я воскликнул:

- А нельзя ли всё это записать потом?!

Миловидная женщина, видимо, уже привыкшая к подобным замечаниям своих пациентов, спокойно ответила:

- Нет, нельзя: бывает, раненые во время операции умирают, и тогда не у кого спрашивать. За это мы получаем строгие выговоры.

«Успокоив» меня таким гуманным образом, она, не спеша, закончила заполнять анкету, где большая часть вопросов к истории болезни не имела никакого отношения, и только тогда подошла и стала разбинтовывать мне голову. Огромный тампон за это время в нескольких местах прочно прилип к кровоточащему лицу, и она резко сорвала его. Боль обожгла. По щекам и губам потекли струйки крови. Она предупредила меня, что накладывать швы будет без анестезии, так как обезболивание ухудшает заживление ран, увеличивает рубцы, что особенно нежелательно для лица. Я не особенно удивился: на войне и не такие операции порой делались в лучшем случае под стакан водки. Затем она вдела в иглу, похожую на обыкновенную, только потолще, нитку, и стала зашивать рассечённую осколком мины верхнюю губу.

Если бы врач не была молода и привлекательна, я бы, вероятно, орал и ругался. И не только из-за боли, а и потому, что работа была неловкой. От неумелого движения иголка дёрнулась и разорвала живую ткань. Я стиснул зубы, закрыл глаза, чувствуя, как всё тело покрывается обильным холодным потом, который уже начинает стекать струйками по спине.

Закончив шестой шов, она отложила иглу, и я подумал, что наконец-то кончились мои мучения. Но не тут-то было. Она взяла в руки пинцет и стала выдёргивать врезавшиеся по всему лицу мелкие осколки. Поначалу я пытался считать осколки, звонко падавшие в тазик, но скоро сбился со счёта.

- Ровно сорок, - подытожила врачиха. Я вздохнул с облегчением, однако, снова преждевременно: теперь в руках у неё был ланцет. Над правой бровью глубоко, до кости, врезался острый осколок. Она долго возилась с ним, подрезая вокруг кожу, раскачивала, пока ей удалось его извлечь. От этого «подарка» у меня навсегда осталась чёрная пороховая отметина, не линяющая, как первоклассная татуировка. Если на это столь памятное место случайно нажать, то до сих пор прожигает резкая боль, словно от сильного удара.

Через четыре дня меня выписали из медсанбата. А когда сняли швы, то на другой же день огромным флюсом у меня раздуло правую сторону лица. Через несколько дней опухоль стала опадать, но, когда лицо достигло прежней симметричности, вдруг раздуло другую половину. На вопрос, почему такие метаморфозы происходят с моим лицом, я получил от военврача исчерпывающий ответ: «Так бывает». Меня это тогда почти удовлетворило: раз так случается с другими, то почему именно я должен оказаться исключением?

Полтора месяца я проходил на перевязки. За это время выросли усы и борода. Бороду я сбрил, а усы не решился - боялся поранить ещё не совсем зажившие бугристые швы. Так и ходил с ними до победы, а потом ещё лет пятнадцать.

Евгений Мухин

Н

а фронте всё это время было затишье. Жил я в польской деревушке Железова воля, где квартировали многие наши кинооператоры: Миша Посельский со своим неизменным другом Борисом Соколовым, Миша Шнейдеров, которому посчастливилось в конце войны заснять подъём советского флага над рейхстагом.

Со мной в избе жил заместитель начальника нашей фронтовой киногруппы - Александр Георгиевич Усольцев, который в Овруче ввёл меня в ранг капитана, будучи сам тогда ещё только в чине старшего сержанта. Тогда его только что отозвали с фронта в этом солдатском чине, а теперь и его плечи украшали четыре капитанских звёздочки, как военнослужащего, работающего по своей специальности в действующей армии.

Владельцы дома, типичные польские крестьяне-труженики, поднимались рано и приглашали нас завтракать. Мы отдавали им свои военные пайки, но кормили нас, как членов семьи, что, безусловно, было намного вкуснее. Каждое утро подавали неизменное кофе, конечно, - суррогатное, но зато со свежим молоком от собственной коровы, с мягким домашним серым хлебом и замечательным крестьянским сливочным маслом. Баловали яичницей, сметаной, картошкой. Всё это напоминало родной довоенный дом.

Снимать было почти нечего: никаких важных событий на нашем фронте не происходило. Мне предлагали поехать долечиваться в Москву, но я отказался: не хотелось пугать родителей сильно перекошенной физиономией. А когда у меня всё пришло в норму, я переехал поближе к фронту в маленький польский городок Рембертов. На окраине стоял деревянный особнячок в две комнаты, окружённый увядшим уже садиком и невысокой покосившейся оградой. Он приглянулся не только мне - здесь незадолго до меня жил мой приятель Коля Киселёв, а теперь квартировал оператор Женя Мухин, про которого друзья рассказывали любопытную историю.

Перед войной Женя встретил очаровательную девушку. Вскоре они явились в ЗАГС. По заведённому правилу невесту спросили, какую фамилию она возьмёт в замужестве - свою девичью или мужа. У Жени была звучная болгарская фамилия Ангелов. Ей это показалось несоответствующим духу времени. Девушка была комсомолкой, антирелигиозная пропаганда была ей не чужда, и она твёрдо заявила, что не желает быть Ангеловой. Тогда всполошился Женя: «Какая же это семья, если у жены другая фамилия?!» Выручила сотрудница ЗАГСа, предложив ему взять фамилию жены, и Женя согласился. Так Ангелов стал Мухиным. Он был уютным, доброжелательным человеком, его упитанность не мешала ему быть лёгким на подъём. Мы с ним сразу нашли общий язык, подружились и ездили на киносъёмки вместе.

Проезжая однажды по лесной дороге, за соснами мы заметили большой аэростат: его использовали для артиллерийской разведки и корректировки. Аэростат готовили к взлёту, и Мухин уговорил корректировщика взять его с собой, чтобы поснимать с воздуха. Я вытащил камеру и заснял, как Женя с офицером погрузились в небольшую корзину и поднялись в воздух.

Закончив аэрофотосъёмки расположенных невдалеке вражеских позиций, корректировщик спустился, и мы уехали. Аэростат же должен был снова подняться для наблюдений. Вскоре, отъехав совсем немного, мы увидели, как он поднимается над лесом, и остановились. Я вынул камеру, чтобы подснять аэростат издалека, но только успел нажать спусковой крючок, как в аэростат врезался вражеский зажигательный снаряд. Аэростат мгновенно вспыхнул, взметнувшись к небу ярким пламенем. Было видно, как корректировщик успел выпрыгнуть из кабины, но было слишком низко, и парашют не успел раскрыться. Всё это вполне могло случиться и когда Мухин снимал из кабины. Тогда бы душа бывшего Ангелова вознеслась на небо вместе с пылающим аэростатом. Но, видимо, несмотря на смену фамилии, Бог его оберегал. Евгений Мухин уцелел, снимая жесточайшие бои за Сталинград, за освобождение Белоруссии, а позже Берлинскую операцию, и благополучно, живым и невредимым, вернулся в Москву…

Это был последний кинокадр, который мне удалось снять: моя камера окончательно отказала. Кинофронтовое начальство направило меня в недавно освобождённый Люблин, где уже действовала первая польская киностудия и работал механик по ремонту съёмочной аппаратуры.

Новый 1945 год

В

Люблине я встретил кинооператора Евгения Ефимова, прославившегося перед войной съёмками фильма «Если завтра война», но очень не любившего, когда ему об этом напоминали. Фильм был ура-патриотическим, рассказывал о превосходной подготовке Красной Армии и о том, что если враг посмеет напасть на нашу родину, то будет легко и быстро уничтожен на его же территории. Насколько это не соответствовало действительности, Евгений сам убедился в первые же дни войны, снимая фронтовые действия в реальных условиях.

Летом 1942 года Ефимова отозвали для киносъёмок формировавшихся на советской территории польских воинских частей, и он так и прижился в польской армии. На нём прекрасно сидела польская военная форма. Он был подтянут, аккуратен, вежлив, несколько холодноват, словом - истый поляк, даже язык неплохо освоил.

Кончался декабрь. Люблинцы готовились к встрече нового 1945 года, многие несли ёлки. Мы с Ефимовым решили заснять встречу Нового года в польской семье, к которой приехал солдат с фронта. Отыскать такую семью оказалось нетрудно. Счастье увидеть, наконец, после стольких лет разлуки своих родных пришло тогда во многие польские семьи. Радость встреч дополняло чувство освобождения от ужасов почти пятилетней фашистской оккупации. Это был первый Новый год свободы и больших надежд. Встречали его торжественно и весело.

Запечатлев семейный праздник, мы отразили и всенародное торжество. 31 декабря 1944 года в Люблине состоялось заседание Краевой Рады Народовой. Открыл его известный тогда политический деятель Болеслав Берут. Делегации от разных партий, городских и сельских организаций огласили декларации с требованиями превращения Польского Комитете национального освобождения во Временное Национальное правительство Польской республики, и заседание приняло такое решение.

На другой день, 1 января 1945 года мы засняли торжественный парад Войска Польского. На трибуне рядом с главой образованного накануне Временного Национального Польского правительства - Болеславом Берутом и другими руководителями стояли представители Советского Союза (Яковлев), Франции (командор Христиан Фуше), английские и американские журналисты.

По окончании киносъёмки Ефимов познакомил меня с польским генералом, который на рассвете вылетал военным самолётом в Москву. Он согласился захватить и меня со снятым материалом.

Дверь открыла мама. Услышав мой голос, прибежала жена, бросилась на шею, поцеловала и сразу отпрянула, наколовшись на мои ершистые усы. В её глазах вспыхнуло настороженное недоумение, Но, узнав, она вновь нежно прильнула к моей груди…

Отснятую плёнку я отвёз на проявку, а на следующий день пошёл посмотреть материал. Но на просмотр я опоздал: из зала с группой незнакомых мне людей, но по всему было видно, что начальников, выходил мой бывший однокурсник по ВГИКу, а теперь заместитель начальника фронтовых киногрупп Виктор Штатланд. Он приветливо улыбнулся мне, но как-то официально пригласил зайти к нему в кабинет и молча протянул телеграмму. Оказалось, что исполняющий обязанности начальника нашей фронтовой киногруппы , с которым я из-за срочного вылета не успел согласовать свою поездку, прислал в Москву гневный протест и требовал меня наказать за нарушение субординации. В те годы такое обвинение могло обернуться для меня весьма скверно. А я-то рассчитывал, получить благодарность за оперативную доставку актуального материала! Ведь киносъёмки были тогда важными достоверным источником информации. А создание Временного национального польского правительства во главе с Болеславом Берутом, о котором рассказывалось в моём материале, опрокидывало упорное желание лидеров Англии и США навязать Польше своего ставленника Николайчика, обитавшего в Лондоне, что было крайне нежелательно для Советского Союза. Мне казалось необыкновенно важным показать этот материал, как можно скорее, почему я и позволил себе принять самостоятельное решение о срочном вылете.

Слава Богу, в военные годы чудовищный груз сталинской репрессивной машины несколько ослаб, и люди, ежедневно сталкивающиеся со смертью, иногда позволяли себе заступиться друг за друга. Посмотрев на мою кислую физиономию, Штатланд по-доброму улыбнулся:

- Да не расстраивайся напрасно! Мы как раз только что посмотрели твой материал, и все дружно хвалили. И я доложил дирекции, что твой прилёт был согласован со мной.

Между тем на передовой происходили важные события. Ещё в середине декабря, воспользовавшись затишьем на наших фронтах, фашистские войска большими силами атаковали союзников в районе Арденн и отбросили их далеко назад. 25 декабря удалось остановить фашистское наступление. Но 1 января 1945 года гитлеровцы начали новый мощный натиск. Черчилль обратился с просьбой к Сталину оттянуть немецкие войска с Запада крупным наступлением. И несмотря на недостаточную подготовку, крайне неблагоприятную погоду с обильными осадками и густыми туманами, мешавшую авиа- и артподготовке, 12 января Первый Белорусский и часть Первого Украинского фронта двинулись в наступление. Мне пришлось срочно выехать на съёмки.

17 января войска Первого Белорусского фронта при участии польской армии вступили в Варшаву. Польская столица была для меня не просто очередным освобождённым городом, а близкой, почти родной, хотя я никогда и не был здесь раньше. Ведь именно в этом городе в 1910 году познакомились мои будущие родители, и судьба обусловила моё появление на свет.

Сирена.

В

Политуправлении Первого Белорусского фронта мне выделили автомашину ГАЗ-67 хорошей проходимости, и, вместе с водителем, я сразу же выехал на киносъёмку. Дорога к Варшаве оказалась совершенно пустынной. По пути встречались лишь трупы немецких солдат и офицеров, которые не успели убрать, и подбитая военная техника - вражеская и наша: закопчённые пожаром танки, орудия, миномёты… Столицу Польши застилало густое марево, тлели, дымились дома, догорали улицы и целые кварталы. Не встречалось ни одного целого здания, не попадалось ни единого живого человека. Город, насчитывавший до войны полтора миллиона жителей, казался мёртвым.

Нелегко было пробираться по улицам, изрытым глубокими воронками от авиабомб и тяжёлых артиллерийских снарядов, загромождённым глыбами разрушенных зданий, перегороженным баррикадами. К тому же многочисленные кучки мин предупреждали об опасности.

По мере приближения к центру города всё отчётливее слышались взрывы: сапёры вели там свою смертельно опасную работу.

Трудно представить себе город, который был бы разрушен более варварски! «Вероятно, и Помпея в свой последний день не выглядела более разрушенной», - подумал я. Гитлеровцы безжалостно сокрушили одну из красивейших столиц мира. С немецкой пунктуальностью они минировали, взрывали и сжигали всё: большие здания, целые архитектурные ансамбли, методически уничтожали памятники великим людям, чтимым во всём мире.

Я остановился у разбитого пьедестала с сохранившейся надписью, по которой узнал, что тут возвышалась статуя Николая Коперника - гордости польского народа. Сожжённый инквизиторами за свои гениальные открытия в области строения Вселенной, он был как бы вторично уничтожен фашистами за то, что не принадлежал к арийской расе. Был разрушен дом другого великого сына Польши - Фредерика Шопена, и покорёжен его памятник. Не пощадили гитлеровцы и знаменитых костёлов Святого Александра и Спасителя. В руины превратили Старое Място - красивейшее здание Главного дворца. Закопчённая коробка осталась от величественного королевского дворца Бельведер. А вместо огромного Государственного Варшавского оперного театра стоял лишь длинный ряд колонн, которым нечего было поддерживать. Трудно перечислить все прекрасные здания, бывшие до войны гордостью и красой польской столицы.

На одной из улиц я заснял обгоревший трамвай с табличкой на передней площадке: «Только для немцев». У входа в городской сад валялась, видимо, сбитая взрывом металлическая вывеска: «Полякам, евреям и собакам вход воспрещён!» Вот так почитавшие себя венцом творения, да и действительно являющиеся древним и культурным народом немцы были настолько оболванены фашистскими лозунгами, что других людей приравнивали к животным, произведения чужой культуры - сравнивали с землёй!

В середине дня мне, наконец, повстречался первый живой человек: это был очень худой, сгорбившийся старичок с небольшим узелком в руке. Он бродил среди развалин многоэтажных домов, пытаясь отыскать хотя бы что-нибудь в этом страшном мёртвом городе. Потом стали встречаться и другие. После многих дней скитаний по окрестным лесам они возвращались в свой родной, ставший теперь мёртвым, город. В центре взорванной и сожжённой Варшавы не уцелел ни один человек.

Мне захотелось взглянуть с восточного берега Вислы на знакомое уже мне предместье Варшавы - Прагу. Пришлось долго пробираться среди завалов, прежде чем удалось подойти к реке. Вдоль берега тянулись бесконечные траншеи и проволочные заграждения. И вдруг среди сплошных развалин я увидел бронзовую скульптуру обнажённой женщины с рыбьим хвостом, опиравшимся на квадратный пьедестал. В левой руке сирена держала круглый щит, в правой - поднятый над головой массивный меч. Это же герб Варшавы! Мне показалось символичным, что среди руин почти полностью уничтоженного города уцелел именно этот прекрасный монумент, символ независимости и свободы Польши! Стройная фигура, словно сама душа польского народа, поднималась на защиту Родины!

По окончании войны возникли горячие споры: стоит ли восстанавливать этот мёртвый город, настолько он был разрушен. Расчищать колоссальную территорию от сплошных руин было чрезвычайно трудоёмко и очень дорого, особенно, если учесть тогдашнее состояние польской экономики. «Не разумнее ли построить польскую столицу на новом месте?» - предлагали некоторые. Но польский народ об этом и слышать не хотел. Люди щедро отдавали на восстановление родного города свои сбережения, отказывали себе в необходимом и долгие годы сами неустанно трудились, чтобы восстановить внешний облик древней столицы.

В канун празднеств в честь 40-летия Великой Победы польские кинематографисты пригласили к себе делегацию бывших фронтовых операторов. И вот, 15 апреля 1985 года мои коллеги Олег Самуцевич, Маматкул Абрамов и я, а также режиссёры Савва Кулиш и Карен Шахназаров прибыли в польскую столицу.

Восставшая из пепла Варшава восхищала, особенно по контрасту с теми развалинами, которые сохранились в памяти у нас - очевидцев событий 40-летней давности! Радовал не просто сам факт восстановления знаменитых зданий, но и художественный уровень реставрации. Сильное впечатление произвело на меня Старое Място - центр старой части города. Я отлично помнил, что тут решительно ничего не оставалось после гитлеровских бомбёжек! А теперь большую, свободную от транспорта площадь окружили возрождённые старинные, уютные домики, тесно прижавшиеся друг к другу, словно дружная семья. Неторопливо, с достоинством, прохаживались по площади люди, заходили в магазинчики, киоски сувениров, сидели среди цветов за столиками кафе, нежились на солнышке. Какой контраст представляла эта мирная и ставшая уже давно привычной для самих варшавян картина с тем образом разорённого, исковерканного города, какой сохранился в моей памяти с мая 1945 года!