(стр. 13 )

Моё внимание привлекли живописные картины и рисунки, расставленные на подставках, подоконниках и даже просто прислонённые к стенам домов. На этом варшавском Монмартре можно было приобрести полюбившийся вид воскресшего города. Причём, если по самим зданиям можно было догадаться, что это - не многовековые памятники архитектуры, а их точные, но весьма недавние копии, то на рисунках восстановленные и отреставрированные здания были чуть нарочито состарены, и, когда я углублялся в их разглядывание, то начинало казаться, что город никогда и не был разрушен, не было этой трагической страницы в истории польского народа, древние традиции народа не нарушались варварским нашествием…

Мы продолжали своё путешествие по возрождённой Варшаве: неподалёку от Старого Мяста возвышалась стройная колонна короля Зигмунда III и древний королевский замок - а во время войны я снимал здесь руины и обломки этих уникальных памятников старины, размётанных взрывами.

Строгой монументальностью поражал восстановленный Большой Варшавский театр оперы и балета. Колоннам - единственной части здания, уцелевшей в бомбёжках, теперь было, что поддерживать. Нас пригласили на открытие гастролей московского Большого театра, и мы смогли полюбоваться внутренним убранством. Массивные хрустальные торшеры и огромные люстры украшали многочисленные фойе. Без традиционных перегородок и дверей они свободно переходили одно в другое, составляя как бы единое целое. Громадные зеркала на стенах многократно повторяли и расширяли пространство. Всё это великолепие настраивало зрителя на возвышенный лад, необходимый для восприятия искусства.

Балет «Золотой век», поставленный Ю. Григоровичем на музыку Д. Шостаковича, произвёл на меня большое впечатление, но меня удивило, что по окончании спектакля зрители поаплодировали всего минут пять, занавес опустился и публика больше не вызывала танцоров. Русская публика, конечно, не темпераментные итальянцы, но мы тоже достаточно щедро выражаем свой восторг. Помню, в Москве на премьере «Кармен-сюиты», которую мне довелось снимать, овации продолжались почти целый час, занавес опускался и поднимался вновь бесконечное число раз. Неужели им не понравилось?! Однако оказалось, что дело не в этом. Коллеги заверили меня, что такого успеха, какой выпал на долю «Золотого века», они и припомнить не могут. Просто для поляков пять минут аплодисментов - это крайняя степень выражения восхищения. А я и не думал, что наши близкие географические соседи, принадлежащие к той же славянской семье народов, могут настолько отличаться от нас сдержанностью в выражении чувств!

Перед отъездом из Варшавы мне захотелось взглянуть на статую Сирены, столь необычно явившуюся мне в конце войны. Польский кинооператор Форьберт, с которым мы познакомились ещё в 45-м, любезно предложил себя в провожатые: сам я вряд ли нашёл бы то место.

Находясь в приподнятом настроении от увиденного мной возрождения города, восхищаясь упорством и трудолюбием поляков, я, честно говоря, где-то подсознательно считал, что моя новая встреча с Сиреной станет эмоциональной кульминацией этой поездки. Поэтому я почти с замиранием сердца выглядывал из окна машины моего польского коллеги, надеясь самому, а не по его подсказке, увидеть знаменитую статую.

Миловидная бронзовая Сирена возвышалась на пьедестале у парапета набережной Вислы в пустынной, безлюдной части города. Меня удивило и даже огорчило то, что символ города находится где-то на отшибе - рядом не было ни крупных улиц, ни многолюдных площадей. Оказавшись на задворках обновлённой Варшавы, Сирена показалась мне более одинокой, чем среди развалин в январе 1945 года. И стало жаль, даже обидно за неё, словно за живого человека, подвиг которого забыт...

Глядя на этот символ Варшавы, неотделимый в моём сознании от последних военных месяцев, я думал, что для многих современных молодых людей прошедшая война так же далека, как взятие Карфагена, что даже о собственных отцах и дедах, отвоевавших их свободу и независимость страны, они, пожалуй, знают очень мало. И уж совсем мало знали современные молодые поляки, да и другие европейцы, об огромной роли русского народа в победе над Гитлером и в освобождении их стран от фашизма. Поэтому особенно горько было мне и моим товарищам замечать за границей порой достаточно откровенные антирусские настроения...

VI. Взятие Берлина

Доты

О

свобождение Польши, вступление наших войск на территорию Германии вселяло надежду на приближение окончательной победы. Но сопротивление фашистов не ослабевало.

На подступах к Франкфурту на Одере, западнее города Мезеритц (Калау) я снимал бои за овладение местечком Зеерен. После короткой артподготовки наши бойцы ворвались в посёлок и быстро выбили противника. Немцы сдались без особого сопротивления, чего прежде не бывало. Сначала я приписал это осознанию гитлеровцами того, что война ими проиграна, и желанию избежать напрасных жертв. Но дело было в другом, им просто некуда было отступать: позади ждал сокрушительный огонь своих же соотечественников. Оказывается, не только у нас в штрафбатах практиковалась подобная жуткая тактика «подбадривания» солдат. Тут, правда, случай был особый. Невдалеке располагались мощнейшие доты, толщиной не менее двух метров и заглубленные на 50 метров в землю. На поверхности возвышались лишь непробиваемые, поворачивающиеся на 360 градусов, стальные колпаки со скорострельными пушками, миномётами, пулемётами и огнемётами. Наблюдение, наведение и огонь из всех видов оружия производились через перископы с командных пунктов, расположенных глубоко под землёй. Отсюда же смерть грозила и своим, если бы они вздумали отступать.

Вся окружающая местность была заранее хорошо пристреляна, а доты сооружены с таким расчётом, что все подступы на большом пространстве простреливались ураганным огнём. Приблизиться к дотам было невозможно - засевшие глубоко под землёй фашисты были неуязвимы. 40 дотов по фронту в 35 км составляли единую непреодолимую полосу обороны. Бронебойные снаряды нашей тяжелой артиллерии отскакивали от стальных колпаков, не причиняя вреда. Пришлось этот район обойти и блокировать, часть укрепления удалось подорвать, и, когда немцы всё-таки сдались, я заснял эти уникальные оборонительные сооружения.

Доты были замаскированы, увидеть их можно было лишь с близкого расстояния. Под землёй они соединялись между собой большими высокими туннелями, по которым подавались боеприпасы и всё необходимое для длительной обороны. Были предусмотрены и хорошо оборудованные, со всеми удобствами, помещения для отдыха - отдельно для солдат и офицеров. Нас, спавших всю войну в лучшем случае в землянках, а то и на голой земле, такая забота о своих людях даже накануне явного скорого сокрушительного поражения - поражала. О русском солдате победителе никто и никогда так не заботился!

Туннели вели к огромным подземным военным заводам, где работали заживо погребённые пленные. Чтобы сохранить всё это в глубокой тайне, ни один пленный не был выпущен отсюда живым. Такая дьявольская идея возникла ещё до войны. В 1935 году по приказу Гитлера начали рыть подземные туннели, достигавшие 40 км длины. Постепенно укрепления и тайники расширялись и совершенствовались.

На складах подземелья хранилось много боеприпасов, в отдельных помещениях лежали штабеля хлеба, упакованного в плотную водонепроницаемую бумагу. Развернув и попробовав буханку, я удивился: хлеб был мягким, довольно приятным на вкус. Такой эрзац-хлеб в специальной упаковке мог храниться весьма длительное время. «Основательно же были подготовлены к войне и длительной обороне фашисты!» - подумал я.

Подготовка к Берлинской операции

О

сенью 1941 года, когда Гитлер был уверен, что его войска скоро войдут в Москву, он дал директиву: «Город должен быть окружен так, чтобы ни один русский солдат, ни один житель - будь то мужчина, женщина или ребенок - не могли его покинуть. Всякую попытку выхода подавлять силой. Произвести необходимые приготовления, чтобы Москва и её окрестности с помощью огромных сооружений были затоплены водой. Там, где сегодня стоит Москва, должно возникнуть море, которое навсегда скроет от цивилизованного мира столицу русского народа». (Нюрнбергский процесс, 1957 г., т. 1, стр. 495).

Однако Москва оказалась не по зубам могущественной фашистской армии, завоевавшей почти всю Европу. Войти в столицу русского народа Гитлеру не удалось.

И вот теперь наша армия приближалась к столице гитлеровского государства. Готовилось крупнейшее сражение - Берлинская операция.

Герб города Берлина - медведь. Гитлеровцы называли свою столицу «бронированный медведь». Нашим войскам предстояло обложить и одолеть хищного бронированного зверя. Правда, могущество и спесь гитлеровцев к тому времени заметно подорвала война с нашей великой страной: медведь, хоть и бронированный, уже поджимал хвост.

Фашисты пытались добиться сепаратного договора о перемирии с союзными войсками. Для ведения секретных переговоров с представителями англо-американского командования в марте 1945 года в швейцарский город Берн был послан фашистский генерал К. Вольф. А 1 апреля английский премьер У. Черчилль написал президенту США Ф. Рузвельту: «...Считаю, что с политической точки зрения нам следует продвигаться в Германии как можно дальше на восток и... если Берлин окажется в пределах досягаемости, мы, несомненно, должны его взять».

Тем самым союзники хотели присвоить себе все лавры победителей, оттеснив на задний план в глазах всего мира тяготы четырёхлетней войны, которую в первые годы наша страна вела почти в одиночестве. Нет! Берлин по праву должны были взять мы, советские войны. Это был вопрос не только тактики боевых действий, но и политики. Необходимо было безотлагательно парализовать попытки нацистов спровоцировать конфликт между США, Великобританией с одной стороны и Советским Союзом с другой и тем самым затянуть войну. Эту цель и преследовала Берлинская операция советских войск.

К сражению за Берлин основательно готовилась армия, и мы - кинематографисты. На Первый Белорусский фронт приехали: драматург , начальник фронтовых групп , режиссёр , которому было поручено создать фильм о завершающем войну сражении. Этот наш боевой киноштаб заранее получал сообщения о всех значительных военных действиях. Была налажена телефонная связь с политотделами армий, выделены мотоциклисты для оперативной связи со съёмочными группами, для быстрого передвижения использовались военные самолёты.

Знаменитый режиссер игрового кино к тому времени уже имел опыт фронтовых киносъёмок. Созданный им документальный фильм «К вопросу о перемирии с Финляндией» прошёл по экранам и получил заслуженное признание зрителей и кинематографистов.

Каждый из нас получал особое задание или сам давал конкретные предложения. Райзман охотно поддерживал инициативу и напоминал:

- Успех работы решаете прежде всего вы - операторы!

Военный Совет в Тамзеле

13 апреля 1945 года состоялся Военный Совет Первого Белорусского фронта в Тамзеле - небольшом зелёном городке на берегу Одера, невдалеке от Кюстрина. Когда мы с оператором Николаем Киселёвым подъезжали к нему, в небе кружили, ведя наблюдение за обстановкой, наши самолёты, а на земле виднелись замаскированные зелеными ветками танки.

Военный Совет проходил в здании дворцового типа со множеством комнат, залов, большой картинной галереей. Владение, видимо, принадлежало крупному германскому вельможе.

В просторной прихожей над вешалкой на длинной, специально построенной для данного случая полке расположились строго по ранжиру воинские фуражки. «Шеренгу» возглавляли маршальские, за ними следовали генеральские, полковничьи. Запечатлев на плёнку эту выразительную деталь, мы перешли в узкий зал около 10 метров длиной, который почти целиком занимал установленный на составленных столах огромный макет Берлина и его окрестностей. Вокруг макета теснились высшие военные чины во главе с командующим первым Белорусским фронтом маршалом . Рядом с ним стояли: главный маршал авиации -ков, маршал авиации , генерал-лейтенант , генерал-лейтенант . Пояснения давал генерал-лейтенант , командующий Пятой ударной армией, в которой был изготовлен макет и которой первой предстояло начать Берлинскую операцию. К этой армии мы с Н. Киселёвым и были прикомандированы.

Двумя днями раньше я снимал, как Берзарин вручал награды за героические действия в зимнем наступлении 1944-45 годов. Звания Героев Советского Союза тогда удостоились около 150 воинов. А после Военного Совета в Тамзеле Жуков вручил Золотую Звезду Героя и самому Берзарину и передал ему погоны генерал-полковника.

Форсирование Одера

П

ятая ударная армия Берзарина, нередко начинавшая боевые действия Первого Белорусского фронта, первой вышла к Одеру на ближайших подступах к Берлину. Леса и заросли кустарников восточного берега заполняли войска и бронетехника, замаскированные так, что и днём их не было видно ни с земли, ни с воздуха. Я снимал отдельный мотострелковый батальон особого назначения полковника Бородина. Батальон преодолел Днепр, Западный Бук, Вислу. И вот последняя крупная водная преграда - Одер.

С участниками этой боевой операции я познакомился заранее. В моих записях сохранились фамилии некоторых шофёров и бойцов лодок-амфибий, которых я снимал во время подготовки к форсированию реки: старший сержант, Герой Советского Шиншаков, младший лейтенант Давыдов, награждённый орденом Славы третьей степени, 19-тилетние солдаты Архангельский и Дружников с орденами Красной Звезды, Маша Жданова с медалью «За отвагу».

По сигналу взвившейся в воздух ракеты лес и кустарники ожили. Бесконечные потоки автомобилей-амфибий, танков, бронетранспортёров, сбрасывая на ходу маскировочные ветки деревьев, стремительно двинулись к реке и устремились по воде к противоположному берегу.

В визире кинокамеры я видел, как под вражеским огнём закипела широкая полноводная река, словно собираясь выплеснуться из своих берегов. Повсюду рвались фашистские снаряды, поднимая в воздух огромные фонтаны воды, переворачивая наши лодки. Солдаты вплавь продолжали двигаться к противоположному берегу. Их прикрывали огнём из пулемётов и автоматов с многочисленных лодок-амфибий, заполнявших всю ширину вздыбленной вражескими снарядами реки, а также наша артиллерия, бившая с берега.

Напряжённые бои за переправы и расширение плацдармов на западном берегу Одера продолжались в течение всего марта и начала апреля. Над возведёнными понтонными и деревянными мостами днём и ночью нависали фашистские бомбардировщики, рвались артиллерийские снаряды. Сапёрам приходилось всё время восстанавливать переправы, погружаясь в холодную воду.

Чуть не взорвались!

О

собенно тяжёлыми были бои за овладение Кюстриным (теперь - Костшин), открывавшим прямой путь на Берлин. Когда вместе с войсками я въезжал в город, он горел. Из окон и дверей, обдавая жаром, вырывались громадные языки пламени. На узких улицах огонь буквально облизывал ГАЗ-67, на котором я ехал со своим водителем Иваном Туляковым. Вдруг наша машина заполыхала и внутри. Иван не растерялся, сразу свернул на другую, более широкую улицу, где почти всё уже выгорело. Выскакивая из машины, я захватил с собой кинокамеру и плёнку, а Иван - запасную канистру. Она оказалась пробитой пулями, из отверстий вытекали тоненькие струйки бензина. Канистра стояла за нашими спинами на заднем сидении и, возможно, спасла нас от пуль, но вытекший из неё и вспыхнувший бензин мог погубить. Сбросив шинели, мы сбили ими полыхавший внутри машины огонь, и тогда Туляков виновато признался, что перед отъездом в Кюстрин, когда я снимал только что отвоеванные вражеские окопы, он в одном из блиндажей взял пару немецких боевых гранат и положил их на всякий случай под свое сидение. Из машины несло жаром. Иван осторожно поднял войлочную подстилку: на металлическом сидении лежали чудом не взорвавшиеся ручные гранаты. Туляков замер на секунду, затем решительно схватил их одну за другой и швырнул далеко в дымящееся пепелище. Мы отошли подальше и вскоре увидели, как они разом взорвались.

Успокоившись, мы сели в ещё тёплую машину и поехали к Кюстринской крепости, основательно разбитой нашими артиллеристами. Как свидетельство их превосходной работы, на фоне дымящегося бастиона я заснял огромные рухнувшие железобетонные плиты.

Начало сражения

Н

акануне небывало грандиозного сражения - Берлинской операции - 15 апреля 1945 года к концу дня я приехал со своим водителем Туляковым на кюстринский плацдарм за Одером. Мы остановились у опушки глухого леса, забитого нашими войсками. Плацдарм был невелик, но сюда успели перебросить не только передовые части, артиллерию и танки, но и часть резервов. Впереди виднелось уходящее вдаль обширное пространство, где скрывались наши передовые окопы, а за ними - тщательно подготовленные, мощные оборонительные укрепления фашистов.

Все знали - на заре начнётся небывалое сражение. Каждый думал о своём. Многие писали письма родным и близким. Когда оказываешься в гуще исторических событий такого масштаба, как Берлинская операция, начинаешь каким-то таинственным образом чувствовать то же, что и десятки тысяч окружающих тебя людей. Я просто кожей ощущал, что никому из находящихся рядом со мной и на расстоянии километров от меня людей, как и мне, думать о предстоящем бое не хотелось: слишком велика была вероятность того, что ты его не переживёшь. Но мысли всё время возвращались к нему.

С наступлением сумерек мы с Туляковым наломали свежих сосновых веток и удобно улёглись на этом ароматном ложе. Однако уснуть не удавалось до глубокой ночи. В сознании, словно на киноэкране возникали образы дорогих, близких людей, с которыми ужасно не хотелось расставаться навсегда. Сон сковал лишь перед самым рассветом.

И вдруг, словно по сигналу, все разом стали подниматься. От ночной прохлады и тревожного ожидания знобило. Тягуче медленно приближались стрелки часов к трём, вернее, в пяти часам утра - армия жила по московскому времени.

16 апреля ровно в пять воздух и землю потряс оглушительный грохот многих тысяч орудий и миномётов. И словно могучее эхо откликнулись громовые разрывы на недалёких вражеских позициях. Земля задрожала. Ярко светящиеся реактивные снаряды «катюш» озарили окрестности. Всё нарастающий и, казалось бы, уже достигший предела гул артиллерийской канонады вдруг был прорезан перекрывающим все звуки рокотом летящей армады наших бомбардировщиков, силуэты которых едва улавливались высоко в чуть светлеющем небе. Всё это ошеломляло. Земля так сотрясалась, что в Берлине за 70 км отсюда подумали, что началось землетрясение.

Небо быстро светлело и вдруг снова померкло от пронзительного света сотен ракет и широких лучей наших огромных военных прожекторов, направленных на вражеские окопы, чтобы ослепить их в момент атаки. Из леса двинулись на врага танки. К их броне словно прилипли солдаты с автоматами в руках. Я побежал их снимать. Местность оказалась сильно заболоченной: машина пройти не могла. Да и пешком продвигаться здесь было нелегко. Увязая чуть не по колено в липкой, засасывающей почве, я с трудом продвигался вперед. Танков было много, меня нагоняли всё новые. Я заснял, как по мере приближения к вражеским позициям солдаты соскакивали с танков и бежали вперёд, прячась за броню.

Танки двигались всё новыми и новыми волнами. А навстречу им уже потянулись наши раненые солдаты. Они шли по одному и маленькими группками. На свежих бинтах во вспышках ракет особенно ярко проступали алые пятна крови. Тяжелораненым помогали идти менее пострадавшие. Превозмогая боль, некоторые улыбались мне и охотно рассказывали, как стремительно ворвались в передовые траншеи противника и выбивали оттуда немцев, обалдевших от невиданного обстрела и выпитого для храбрости шнапса.

Натиск наших войск был столь сильным и стремительным, что удалось не только прорвать линию укреплений противника, но и продвинуться далеко вглубь немецкой территории.

Снимая атаку танков на заболоченной почве, я так промок, что в сапогах булькала вода. Да и устал я, конечно. Я вернулся к ожидавшему меня водителю, вылил воду из сапог, отжал портянки, и мы поехали догонять нашу Пятую ударную армию.

Была прохладная весна, и я никак не мог согреться, меня знобило, но все же я тогда не простудился. Видимо, на фронте организму не до болезней. Однако после войны я немало помучался от приступов ревматизма.

А тогда я неоднократно останавливался и снимал подбитые фашистские танки, еще чадящие, окружённые трупами немецких танкистов; снимал передвижение на новые позиции нашей артиллерии и колонны моторизованной пехоты. Но до заката солнца, которого, правда, не было видно из-за туч и пыльно-дымового марева, нам не удалось найти ни нового расположения политотдела, ни какой бы то ни было военной комендатуры, ни нашей кинобазы.

Когда начало темнеть, мы съехали в небольшой догоравший немецкий городок, вернее, местечко. У большого трехэтажного кирпичного дома, полностью выгоревшего внутри, скопились наши солдаты. Они устраивались на ночлег. Некоторые уже похрапывали на земле. Мы решили заночевать с ними и въехали во двор. Под домом был большой подвал с высоким потолком - хранилище каменного угля для отопления здания. В центре его догорали остатки запасов топлива. Вокруг этого огромного очага стояли и грелись солдаты, но не подолгу, и вскоре уходили. В этом пышущем жаром «камине», закрытом со всех сторон каменными стенами, можно было насмерть угореть. Мы с водителем бегали туда по очереди на несколько минут согреться. Затем возвращались в свой «виллис» отечественного производства и почти сразу же погружались в сон.

Так мы скоротали первую ночь сокрушительной Берлинской операции. Могучий размах этого сражения невозможно забыть: массированные танковые атаки, армады пролетавших над головой тяжелых бомбардировщиков, залпы дальнобойных крупнокалиберных орудий не имели себе равных за всю войну. Этот грохот так оглушал меня, что полностью восстановить слух мне так и не удалось.

На третий день, отыскав кинобазу, я передал отснятый материал для отправки в Москву и получил новую пленку. Тогда же я узнал, что оператор Леон Мазрухо заснял с самолета-разведчика горящий Берлин. Немецкая столица уже очень сильно пострадала от наших бомбежек и артиллерийских обстрелов. На кинобазу стекались все материалы фронтовых операторов, снимавших операцию. Здесь мы узнавали новости о коллегах и их съемках. Так складывалась единая картина великого сражения, запечатленная на пленку.

«На войне - как на войне!»

Я

получил задание по горячим следам заснять прорыв наших конников. Нащупав слабое место обороны противника, кавалерийский корпус проскочил далеко вглубь Германии и с боями занял важные стратегические пункты.

По пути мне попадались по существу совершенно не тронутые войной, удивительно благоустроенные немецкие деревеньки. Заглянув из любопытства в некоторые дворы и дома, я не заметил у жителей никакого страха при моем появлении. На мои приветствия они спокойно и с достоинством отвечали: «Guten Tag!» Казалось, хозяева не успели даже испугаться стремительно проскочивших наших конников. Я не заметил никаких разрушений. Все оставалось, как в мирное время.

До войны я успел поездить по нашей стране и имел представление о нашем сельском хозяйстве, поэтому мне было интересно сравнить быт советских крестьян с местным. Контраст был разительным. К каждой хозяйственной постройке - хлеву, амбару, складу - вели прекрасные дороги, а к жилым домам - заметно приподнятые над землей и потому совершенно чистые дорожки: иди хоть в бальных туфельках! Все хозяйства были электрофицированы и механизированы: подвоз, нарезка и подача корма скоту, уборка помещений и тд. Имелись также циркулярные пилорамы для строительных и хозяйственных нужд. В домах - все удобства, городская мебель, чистота. Эта опрятность и обеспеченность восхищала, но и обескураживала. И сейчас в русских деревных мы не встретим ничего подобного, а тогда, более полувека назад, когда наши крестьяне только-только выкарабкивались из голода и нищеты, подобные довольство и благоустроенность побежденных нами немцев были нам просто непонятны. Не таким подавала нам наша пропаганда «образ врага»! Утешало одно: думалось, что после войны у нас будет не хуже, а, может, и получше, чем здесь.

Добравшись до места сокрушительного удара нашей кавалерии, я заснял следы боя: догорающие дома, искорёженные немецкие орудия (у конников была артиллерия) и массу немецких трупов. А когда начало темнеть, я нашел военную комендатуру, получил место для ночлега и на следующее утро двинулся в обратный путь. То, что я увидел по дороге, меня буквально потрясло! Нетронутые накануне уютные немецкие деревеньки догорали, вокруг не было видно никого из жителей, с которыми я так спокойно здоровался ещё вчера. Проехав несколько селений, я недоумевал, какая же военная необходимость потребовала поджигать мирные деревни на уже занятой нашими войсками территории?! В одной из деревенек я увидел мощные студебекеры: солдаты в польской военной форме грузили на них хозяйственный инвентарь, мебель, всё, что попадалось под руку. Они явно спешили.

Оказалось, что для закрепления победы на отвоеванной конниками территории была направлена польская армия. Предприимчивые поляки, видимо, решили: «На войне - как на войне!» Граница с Польшей была близко, и, считая подобную контрибуцию вполне «законной» компенсацией за свою поруганную немецкой оккупацией, залитую кровью родину, они забирали свою индивидуальную дань. Сопротивляться хорошо вооруженным, полным ненависти к немцам солдатам безоружные крестьяне, конечно, не могли - это грозило неминуемой смертью. И загруженные до отказа, вместительные автомашины уехали в Польшу, а подожжённые деревни сгорели. Мне было как-то неловко, что победители, вместо того, чтобы брать пример с побеждённых в том, в чем те действительно достойны всяческого подражания, просто разрушают идеально налаженный быт ни в чем лично не виноватых перед ними людей. Тут я уже не в первый раз задумался о том, что глобальная историческая справедливость сплошь и рядом соседствует с вопиющим попранием прав и свобод конкретного человека.

Фруктовые сады

21 апреля 1945 года войска Первого Белорусского фронта вплотную подошли к немецкой столице. Погода была прекрасная, солнечная, по-весеннему тёплая, словно сама природа ликовала в предчувствии нашей скорой неминуемой победы. На окраине города пышно цвели фруктовые сады. Среди белых от цветов яблонь стояли наши орудия. Никогда не забуду, как при каждом залпе нежные лепестки осыпались, покрывая землю белой рябью. Шёл тяжелейший бой, каждую минуту кого-то убивало или ранило, но вид этих вздрагивающих, осыпающихся словно крупным снегом нарядных деревьев зачаровывал и невольно наводил на мысли, что вот уже совсем скоро придёт жизнь, когда можно будет просто любоваться цветущими деверьями, радоваться теплу и миру...

Неожиданно в небе появился немецкий самолёт, видимо, разведчик. Он кружил над нашей артиллерийской позицией. Откуда-то издалека по нему начали бить зенитки, не достигая, однако, цели. Вдруг, также внезапно прилетел наш истребитель. Завязался воздушный бой. В визире камеры я видел, как далеко в небе самолёты проделывали сложные развороты, то стремительно взмывая ввысь, то камнем падая вниз. Наш ястребок ловко уклонялся от ответного обстрела. Наконец, фашистский самолёт задымил, начал терять высоту и, оставляя за собой длинный шлейф дыма, рухнул на землю и взорвался. К сожалению, у меня не было телеобъектива, и все запечатлелось на пленке слишком мелко, чтобы выразительно выглядеть на экране.

Артиллеристы, довольные результатом воздушного поединка, с удвоенным азартом продолжили обстрел Берлина - последнего оплота гитлеровцев. Метким попаданием они разбили видневшуюся далеко в перспективе улицы большую баррикаду. Туда двинулся расчёт самоходной пушки, за ней пехота с ручными пулемётами, автоматами, малокалиберными пушками.

Огнемёты

Б

ерлинские бои были, конечно, самыми трудными и страшными из всех, какие мне довелось снимать. Я продолжал продвигаться с войсками Пятой ударной армии Берзарина, отличившейся ещё в Сталинграде. Тогда бойцы этой армии приобрели небывалый в истории мировых сражений опыт ведения боя в условиях крупного города. Теперь историкам легко объяснять, что город был фактически захвачен немцами, которым во многих местах удалось даже выйти к Волге. Но тогда в 1943 сдать врагу город исходя из военной необходимости, как некогда Кутузов сдал Наполеону Москву, чтобы тем вернее его после этого разбить, - было невозможно: ведь город носил имя самого Сталина! Никому бы и в голову не пришло выходить к генералиссимусу с таким предложением! Вот и клали тысячи и тысячи жизней за фактически уже несуществующий, сровненный с землёй, ставший полем боя город. Не за город уже - за одно название!

Немногие из берзаринской армии пережили то сражение, но выжившие приобрели уникальный опыт ведения уличных боёв, который теперь как нельзя больше, пригодился. Но, как говорится, в родном городе и стены помогают, а здесь город был чужой, принцип застройки - незнакомый, за каждой стеной таилась смерть, на всех этажах скрывался жестокий, коварный враг. Из окон и проёмов торчали автоматы, пулемёты, пушки, вылетали фаустпатроны. Фашисты, превосходно знавшие все закоулки, прятались на чердаках, в подвалах, в туннелях метро, в бесконечных запутанных ходах городских подземных коммуникаций.

Наши войска с великим трудом продвигались по земле от дома к дому, подрывая и расстреливая баррикады и ведя бой не только за каждый этаж, но часто и за каждую комнату. Но едва лишь какой-то участок казался нашим очищенным от немцев, как те неожиданно появлялись из подземелий, из подвалов, а иногда и перебегали по крышам домов и открывали ураганный пулемётный огонь с тыла. Поэтому бои за Берлин были особенно кровопролитными. К таким боям нужно было готовиться заранее.

И такая подготовка велась: был разработан новый тип оружия - огнемёты.

Еще перед Берлинской операцией я получил особое задание - связаться с отдельным ордена Александра Невского огнемётным батальоном майора Корчагина. Я познакомился с действием нового специально подготовленного оружия. Испытания проводил взвод Героя Советского Союза лейтенанта Мясникова. Усовершенствованные фугасные огнемёты в действии производили страшное впечатление. Широченная огненная струя стремительно вырывалась из ствола огнемёта на много десятков метров, сжигая всё на своём пути.

Снимать это было бессмысленно: испытания проводились в открытом поле и ничем не напоминали сражение. Но то, что я увидел, очень пригодилось мне в дальнейших съемках.

Однажды, в разгар берлинских боев на кинобазе я узнал, что на следующее утро огнемётчики вступают в бой. Я решил непременно попытаться запечатлеть новое оружие в бою. Я уже слышал, что там, где никак не удавалось сломить сопротивление гитлеровцев, засевших в более выгодных условиях, огнемёты нередко помогали выйти из совершенно неразрешимых, казалось бы, ситуаций. Присоединившись к огнемётчикам, вместе с ними я добрался до передовой. Мы въехали в подворотню основательно разбитого дома, проходными дворами вышли к другому полуразрушенному зданию, из которого доносились частые автоматные и пулемётные очереди.

Когда огнемёт подкатили к подъезду, санитары выносили из него тяжело раненого сержанта. Слышалась непрерывная перестрелка, свистели пули. Здесь мало было сказать, что мы находились на самой передовой: как таковой, линии фронта уже не было, бои шли повсюду в городе. Бойцы с огнемётом вошли в сильно покорёженный боями дом. На втором этаже у разбитого оконного проёма прижимался к кирпичной стене наш пулемётчик. За ним на противоположной стороне неширокой улицы виднелась стена многоэтажного дома. Оттуда пулемётные очереди звонко ударяли по стальному щиту нашего пулемёта, проскальзывали в щель и поднимали ряды фонтанчиков пыли на полу, покрытом слоем раздолбанной штукатурки и щебня. Воздух насыщал неприятный запах гари и порохового дыма. Выбить оттуда немецкого стрелка никак не удавалось: все подступы к нему на нижних этажах хорошо охранялись. Это был как раз тот случай, когда без огнемёта нашим было не выиграть этого противостояния.

Огнемёт установили на третьем этаже. Здесь наши солдаты стреляли из автоматов короткими очередями и тут же получали ответный град пуль. Пока готовили огнемёт, автоматчики спустились на первый этаж и приготовились к атаке.

Немцы ещё долго стреляли, видимо, озадаченные тем, что наша сторона замолчала, но, наконец, тоже затихли, пытаясь высмотреть, что происходит на нашей стороне. И тогда вступил в действие огнемёт.

Я заснял, как огромная огненная струя рванулась в разбитый проём через всю улицу к противоположному дому и накрыла вражеский пулемётный расчёт, не успевший даже открыть огонь. Там всё заполыхало: и люди, и пулемёт, и даже каменные стены. Уцелевшие немцы пытались отстреливаться, но огневая струя вихрем пронеслась по этажам, залив все огнём, и у противника началась паника. Наши автоматчики двинулись в атаку, но сопротивления уже почти не было: уцелевшие немцы подняли руки.

Когда снимаешь событие и видишь его через визир камеры, то даже жуткое зрелище сгорающих у тебя на глазах, дико вопящих от ужаса и боли людей как бы отдаляется от тебя, абстрагируется, и собственное переживание уходит куда-то в подсознание: основное внимание поглощает процесс киносъёмки. Думаешь о том, чтобы найти выгодную точку, навести фокус, определить экспозицию, успеть запечатлеть существенные подробности, по которым позднее режиссёр сможет восстановить событие. Зато потом, ночью, картины ужасов словно проявляются в сознании и не дают заснуть. Так было со мной в Донбассе, когда я снимал трупы извлечённых из шахт юношей и девушек, над которыми рыдали родные. Так было в Люблине, где я снимал изуродованные трупы молодых ребят и безутешно рыдавших родителей. И после съёмок в Майданеке... Но в Берлине мы так уставали за день киносъёмок уличных боёв, что сразу засыпали, как только удавалось где-нибудь прилечь. А может быть, дело было не только в усталости, но и в не покидавшем нас ощущении, что уже совсем скоро - конец, и что, сколь ни тяжелы и кровопролитны эти бои, но они - последние, за ними маячила Победа!

«Бабушка,

можно я возьму этот маленький кусочек хлеба…»

П

о мере продвижения к центру города бои становились всё более трудными. Многие подъезды и углы домов были забетонированы и превращены в доты. Заложенные кирпичём окна нижних этажей стали удобными бойницами. Улицы ощетинились баррикадами и большими завалами. Фашисты дрались с отчаянной злобой, как затравленные звери.

Канонада не стихала ни днём, ни ночью. Из домов вырывались языки пламени и тучи едкого дыма. От разрывов мин и снарядов во все стороны разлетались осколки кирпичей, штукатурки, обломки рам и стёкол. Рушились целые стены, заваливая улицы и людей.

Отсняв одну из атак нашей пехоты, овладевшей домом на соседней улице, я заглянул в подвал большого дома. Со мной, как всегда, был мой водитель и «оруженосец» Иван Туляков, не выпускавший из рук добытый где-то новенький немецкий автомат. В подвале прятались немецкие женщины с детьми, старики. Они сидели на своих сундуках, корзинах, чемоданах, прижавшись друг к другу, лежали на грязном полу, прикрывшись пальто или одеялами. При нашем появлении они насторожились, начали приподниматься, и в их глазах отразился ужас. В подземелье неприятно пахло человеческими выделениями и пороховым дымом. Для съёмки было слишком темно, и мы не задерживаясь вышли обратно на улицу.