(стр. 2 )

От меня не потребовали никаких справок, не спросили даже, учусь ли я в этой школе, и сразу приняли. Занятия меня очень увлекли. Все упражнения я делал старательно, с удовольствием. И это не прошло незамеченным: учительница поставила меня впереди цепочки для примера остальным. К несчастью, я простудился, проболел больше месяца и с сожалением подумал, что ребята за это время многому научились... В общем, после достигнутого успеха не захотелось выглядеть отстающим. Тем и закончилась моя балетная карьера. Но самостоятельность, инициативность, связанные с безнадзорностью, остались на всю жизнь.

А ведь Бога-то нет!

В

школе я подружился с сидевшим рядом со мной за партой Лёвой Савушкиным. У него была милая старенькая религиозная бабушка, по совету которой мы стали посещать церковь в Колокольниковом переулке напротив их дома (на её месте построена школа). Помню, на пасхальную службу мы пришли с ним заблаговременно, чтобы занять места около самого алтаря и всё хорошо видеть. Я знал, что во время крестного хода будет фейерверк, и, чтобы внести свою лепту в торжество, захватил «пугач» - заранее заряженный он лежал в кармане моего плаща. Народ собирался медленно, и мы с другом о чём-то тихо беседовали. Вдруг мой «пугач», опередив события, самопроизвольно выстрелил, да так гулко, что все стали озираться, особенно внимательно поглядывая на нас. И не удивительно: ведь лишь мы одни замерли, устремив взоры на алтарь, словно ничего не произошло. Но всё обошлось. Рядом с нами стояла моя мама, и это, возможно, отвело от нас подозрения.

Жили мы с Лёвушкой примерно на одном уровне бедности. Мой отец не мог тогда ещё вырваться из буржуазной Эстонии, а его - погиб на фронте. Приехавший из зоны военных действий раненый солдат привёз Савушкиным оставшиеся после отца вещи. Среди одежды, - рассказывал Лёвушка, - якобы лежал завёрнутый в носовой платок, отрубленный палец отца. Теперь-то мне кажется, что Лёвушка сам сочинил это нелепое послание, чтобы произвести на меня впечатление. Я и в правду содрогнулся от ужаса и, понимая, как это должно было потрясти моего друга, ни о чём его не расспрашивал.

Нас с приятелем увлекли религиозные идеи, и мы стали посещать церковные занятия по закону Божьему. Уютный батюшка с окладистой вьющейся бородой рассказывал о житии святых, о вездесущем, всеведущем, всемогущем Боге, переживающем за все наши прегрешения. Напрашивался вывод: надо быть хорошим. И мы старались, а когда пришло время исповедоваться, то не смогли найти у себя какие-нибудь подходящие грехи и в замешательстве стали советоваться по этому поводу друг с другом. Но всё оказалось проще, чем мы думали. Опытный батюшка не в первый раз сталкивался с прихожанами нашего возраста и понимал наши затруднения. Он сам монотонно спрашивал:

- Всегда ли слушался родителей? - Углубляться в эту тему, по счастью, оказалось необязательно. Достаточно было ответить:

- Грешен, батюшка!

- Не обижал ли кого из младших?

- Грешен, батюшка! - и тут подходило. Да так и проще было ответить, чем припоминать какие-то реальные ситуации.

- Не брал ли чего потихоньку, без спроса? - В переводе это означало: не воровал ли.

- Грешен, батюшка!

Вопросов оказывалось не так уж много, и в заключение батюшка отпускал наши «грехи». Но всё-таки эта процедура была для нас тягостна: грешным-то быть не хотелось, и признаваться в проступках, даже в такой завуалированной форме было стыдно. Но желание быть прощённым превозмогало, и мы шли на это испытание. Почувствовав себя безгрешными, мы радостно шествовали по своим переулкам домой или заходили в гости к кому-нибудь из приятелей.

Время было трудное. Школа зимой не отапливалась - приходилось сидеть в пальто и шапке, но и это не помогало. Пальцы коченели, и вместо букв выводились причудливые каракули. Часто из-за сильных морозов уроки отменялись. Бывали дни, когда в школе нас подкармливали маленькими кусочками чёрного хлеба с дольками селёдки. Особенно радовало, когда доставался селёдочный хвост: его можно было сосать сколько угодно, и чувство голода отступало.

Однажды моя тетя Шура принесла нам вареного рака: не помню уже, откуда она его взяла. Разумеется, деликатес предназначался мне: мама и тетя радовались, что могут разнообразить рацион полуголодного ребенка, и долго рассказывали мне, какой рак вкусный, словно стараясь тем самым усилисть мое удовольствие. Но, несмотря на все эти красноречивые предисловия, когда я начал его есть, он мне совсем не понравился: вкус, да и запах были какие-то неприятные. Но я понимал, что обижу тетку, если не стану есть ее угощение: ведь она специально принесла его для меня! Хорошо, что моя мама заметила, что я ем через силу. Поскольку о привередливости в еде тогда не могло быть и речи, то мама сразу заподозрила что-то неладное, и только тут попробовала кусочек рака. Оказалось, что он испорчен - протух. Видимо, потому его кто-то и отдал моей доверчивой тёте. Но тех нескольких проглоченных мной кусочков хватило, чтобы на всю жизнь вызвать у меня стойкое отвращение к ракам.

На таком фоне настоящими праздниками для нас были завтраки АРА - Американской администрации помощи, которая подкармливала детей из бедных семей в бывшем ресторане «Эрмитаж» на углу Трубной площади и Неглинной улицы. Счастливые, мы с Лёвушкой поднимались по широкой мраморной лестнице на второй этаж в обширный парадный зал с огромной хрустальной люстрой, свисавшей с высокого потолка. Ничего подобного в своей жизни мы, конечно, не видели. Впечатление было сравнимо лишь с моим первым посещением храма на Пасху. На накрытых белоснежными скатертями столах на чистых красивых фарфоровых тарелках подавали маленькие, белые, мягкие французские булочки с румяной хрустящей корочкой и кусочек масла или сыра, иногда яйцо и стакан горячего молока или сладкого ароматного какао. О-о-о, как это было вкусно!! Как красиво, аккуратно и чисто! И какой разительный контраст составляло с нашими буднями! До сих пор, как бы в память о тех островках сытости среди голодной повседневности, я люблю какао.

Столь шикарного «дворца еды» я никогда прежде не видел. Да и во взрослые годы совершать трапезу в такой роскошной обстановке случалось редко. Роскошь представлялась нам тогда атрибутом сказок.

По окончании третьего класса Лёвушка на всё лето уехал в детский лагерь для сирот войны, и мы не виделись до осени. Встретившись, долго бродили по Сретенке, разговорам не было конца. Он увлечённо рассказывал о трудовой жизни в летнем лагере, восторженно вспоминал о руководителе, взрослом парне, от которого узнал много интересного. И вдруг Лёвушка прервал сам себя:

- А знаешь: Бога-то ведь нет!!

Я в ужасе застыл на месте, не веря своим ушам: как?! Неужели это сказал мой близкий друг, глубоко верующий, совсем недавно вовлекший меня в изучение священного писания?! И вдруг - Бога нет!! Меня это просто потрясло, словно мир перевернулся...

Я стоял, как вкопанный, видимо, сильно побледнев. Лёва стал меня успокаивать, отвлекать. Когда я немного пришёл в себя, мы снова вернулись к теме религии. Взволнованно бродили мы по улицам и переулкам чуть ни до полуночи. За считанные часы мой друг навсегда отучил меня от веры. Он пересказал мне услышанное от вожатого-студента. Тот логично доказывал, что мир не мог быть создан за 7 дней, как это утверждалось в Библии. И человека, - продолжал Лёвушка материалистические доказательства своего интеллектуального учителя, - невозможно было создать за один день: на это потребовались миллионы лет эволюции. Существование же рая на небе легко опровергалось современными астрономическими исследованиями. Из всего этого неопровержимо следовало, что Бог - это злонамеренная выдумка эксплуататоров в целях закабаления малокультурных людей. О том, что трактовать столь древний текст, как Библия, следует всё-таки скорее фигурально, нежели буквально, студент Лёвушке не рассказывал. На меня же неумолимая логика материалистического взгляда на мир произвела глубокое впечатление. Я был совершенно дезориентирован и, наверное, не согласился бы с такими доводами, если бы со мной говорил кто-то другой, пусть даже намного более умный и образованный. Но мнение закадычного друга было для меня крайне важно, и я не мог его проигнорировать.

Вернувшись домой, я никак не мог уснуть, до утра меня трясла лихорадка. И немало времени прошло, прежде чем я сумел оправиться от этого потрясения.

Лёвушка же, совершив в отношении меня своё «чёрное дело», вскоре после этого поступил в ремесленное училище, жил в пансионате, и навсегда пропал из моей жизни, словно уже исчерпал свою роль.

Разговор же тот не забылся, хотя больше я эту проблему ни с кем не обсуждал, может быть, потому что для меня это было слишком тяжело. Время было атеистическое, и для большинства окружавших меня людей отсутствие Бога было чем-то само собой разумеющимся. В школе о Боге, конечно, не говорили, в церковь без Лёвушки я уже не ходил. Мама всегда оставалась религиозной и, когда она была уже совсем старенькая, просила её отпеть по-церковному, потому что, как она мне написала в своей последней записочке, «я знаю, что помнить ты меня будешь всегда, а поминать не станешь», а для неё это было важно. Но, начиная с самого раннего моего детства, она очень уважительно относилась к любым проявлениям моей самостоятельности и никогда не навязывала собственных убеждений.

Свою потребность в вере (которая была, видимо, очень велика, раз я так мучительно переживал её потерю) я подсознательно перенёс на людей. Я очень сильно привязывался к людям, которых любил, как я теперь понимаю, сильно идеализировал их, стремясь увидеть в них божественную безупречность. Без этого любовь и дружба казались мне вообще невозможными. Может быть, в силу этих же причин в более поздние годы я не особенно легко сходился с людьми, а им казался холодным: чем старше я становился, чем больше знал людей, тем меньше они отвечали моим идеальным представлениям и тем «дальше» в психологическом смысле мне надо было от них «отодвинуться», чтобы не переставать испытывать по отношению к ним хоть что-то положительное. А на отрицательных чертах даже очень нехорошего человека я концентрироваться не мог и не хотел. Но зато и расставаться с людьми мне было так же тяжело, как и сходиться с ними, и, бывало, что я по много лет тянул за собой груз практически уже не существующих отношений.

Несмотря на страшный удар, нанесённый Лёвушкой моим религиозным представлениям, уважение к верующим и их чувствам у меня всегда оставалось, а дикарское, варварское отношение большевиков к религиозным обрядам, к церкви и священнослужителям меня всегда возмущало. Необыкновенно тяжёлое впечатление оказало на меня впоследствии разрушение Храма Христа Спасителя. И хотя во время работ по восстановлению храма многие деятели искусства высказывали сомнение в исторической и художественной оправданности восстановления именно этого памятника архитектуры, для меня возрождение Храма Христа Спасителя стало чем-то вроде воскресения маленького кусочка моего детства. Я с нетерпением ждал его открытия, и, когда выпадает случай, с удовольствием в него захожу.

Однако существование Бога, рая и ада с тех пор кажется мне просто нравоучительной сказкой. Ведь далеко не все люди, почувствовав свою «свободу» от Бога, могут удержаться от безнаказанного в таком случае зла. Следовательно, правильнее с малолетства воспитывать людей с идеей всевидящего Бога, которая будет предохранять их от дурных поступков и помыслов. Невозможно отрицать и потребность человека в вере. Только Бог, как мне кажется, должен быть не где-то там, в небесах, в церкви, в обрядах, - а внутри тебя самого. Бог, с моей точки зрения, - это вера в добро, во все священные постулаты, это твои собственные чистые мысли, бескорыстное желание помогать другим, потребность быть порядочным. Всё это легко произнести, но значительно труднее следовать таким принципам, тем более, следовать всю жизнь. Значительно труднее, нежели правильно и регулярно исполнять религиозные обряды, а, выходя из церкви, позволять захватить себя чувствам стяжательства, зависти, злобы, мести.

Перечитывая Библию сейчас, я не со всем могу согласиться, многие несоответствия, нелогичности вызывают досаду. Не выглядят абсолютным добром, с моей точки зрения, скажем, казни, насланные Богом без разбора на весь народ Египта за преследования евреев. Я понимаю, что речь в данном случае идёт об очень древнем тексте, из которого за тысячелетия «выпали» многие логические связки, и воспринимать его надо в значительной степени иносказательно. Да и вообще моральные представления древних сильно отличались от наших современных. Но ведь эта история, наряду с другими, не менее жестокими, включёна в канонический текст Библии, почитаемой христианами не как памятник древней литературы, а как священное откровение! Я признаю Бога справедливого, более объективного, чем я сам и, конечно, доброго ко всем, без избранных любимчиков, тем более таких же грешников.

Не могу я поверить и в возрождение разлагающихся трупов. Да и противоестественным образом сохраненное нетленным (забальзамированное или замороженное) тело не может удержать жизни человеческого духа. Бессмертие людей, по-моему, только в памяти тех, кто их любит. Может быть, люди и тянутся друг к другу, подсознательно надеясь продлить свою жизнь в чувствах и мыслях других.

Во время войны я повидал смерть. Видел, как погибали в бою и на больничной койке, видел горы трупов замученных фашистами мирных жителей в Люблинском замке, снимал лагерь уничтожения людей в Майданеке. Видел и безутешных родных. А позже узнал и горе потери собственных близких. Если бы на дне человеческой души теплилась подлинная надежда на последующую встречу, если бы уход из жизни действительно был похож на освобождение, то и страдания наши при потере умерших не были бы столь жестоки.

Вообще же об этих материях судить очень трудно, тем более, что вера в истину без возможности проверки не кажется мне лучшим способом познания. И получается, что поверить в существование Бога, как недоступного познанию, противоречит науке. А мне бы не хотелось отказываться ни от того, ни от другого.

Интересно, остался ли мой Левушка таким же отчаянным атеистом, каким был перед нашей разлукой?

Вася Ажаев

Б

ез друга я почувствовал себя одиноко, а по заказу дружба не возникает. Как правило, помогает случай.

В начале зимы 1922 года у своего дома я встретил парнишку моего возраста, которого прежде никогда не видел. Видимо, что-то нас привлекло друг в друге, но сначала этот взаимный интерес вылился в банальную мальчишескую ссору. Не подрались мы только потому, что открылась дверь подъезда, и парнишку позвали домой. Погрозив друг другу кулаками, мы расстались.

Через несколько дней на большой перемене в школе я снова увидел его. И удивительно: на сей раз мы, не попомнив зла, искренне обрадовались встрече, словно старые друзья:

- Это ты?

- А это - ты? - ведь имён-то друг друга мы ещё не знали.

Видимо, решительное, напористое столкновение при первом знакомстве внушило нам взаимное уважение: раз не побоялся тебя, значит, не устрашится и другого, и при случае сможет заступиться и за тебя самого, то есть, в товарищи годится, - рассуждал, наверное, каждый про себя.

Так началась моя дружба с Василием Ажаевым.

В школу с тех пор мы всегда ходили вместе. Вася учился в 4 «Б», а я - в 4 «А», и если у кого-то из нас было на урок больше, то другой приходил в класс приятеля - учительницы привыкли к этому и не возражали.

Постепенно у нас выработалась потребность в постоянном общении. Мы делились всеми возникавшими мыслями, секретами, о которых не решились бы сказать никому другому.

Однажды Вася поведал мне, что ему нравится девочка из его класса - Надя, и он хочет подарить ей свою фотографию, но фотографии у него не было. И вот, учитывая важность и особую секретность мероприятия, в один прекрасный день мы сбежали с последнего урока, чтобы никто из одноклассников нас не засёк. Мы отправились на Петровский бульвар, где жила Надя и постоянно дежурил фотограф-«пушкарь» - так его называли потому, что снимал он огромным, установленным на треноге деревянным ящиком-фотоаппаратом с торчавшим, словно жерло орудия, толстым медным цилиндром объектива. «Пушкари» снимали на фотобумагу, сразу же проявляли её в этом же ящике, просунув руки в длинные чёрные рукава, глядя через красный глазок в ящике, где стояли ванночки с проявителем и фиксажем. Проявив бумажный негатив, фотограф тут же переснимал с него этим же деревянным агрегатом на другую фотобумагу. Проявлял теперь уже позитивный снимок в тех же ванночках, и за считанные минуты заказчик получал мокрое, с трудом узнаваемое изображение. Все эти подробности мы тогда же выспросили у «пушкаря»: ребята мы были любознательные.

Рядом с «фотопушкой» на дереве висел полотняный задник с нарисованной развесистой веерной пальмой на фоне лазурного моря.

- Давай снимемся вместе, - предложил Вася.

Это показалось мне логичным: почему бы ни подарить любимой свой портрет вместе с другом?! Дело происходило зимой, шёл небольшой снег, но поскольку снимались мы на фоне летнего пейзажа, то для правдоподобия пришлось снять пальто. Однако на головах у нас остались ушанки, а на ногах - основательно запорошенные снегом валенки. На нелепость такого сочетания мы тогда не обратили внимания.

Вскоре «пушкарь» вручил нам мокрые, свёрнутые в трубочки (эмульсией внутрь) фотографии, перетянутые обрывками газеты, чтобы, взявшись за снимки, не намочить перчаток и не смазать ещё не просохшее изображение. Крепко держа полученные сокровища в таком виде за кончики бумаги, мы ждали появления Нади. Но она почему-то задерживалась, а когда появилась, то поверхность фотографий покрылась мутноватым льдом, трескавшимся при попытке расправить бумагу. Пока мы обсуждали, можно ли преподнести Васиной возлюбленной фотографию в таком замутнённо-скрюченном виде, - Надя, сделав вид, что не заметила нас, шмыгнула в свой подъезд.

Выслушав наши претензии, «пушкарь» посоветовал отнести снимок домой, опустить в холодную воду и, когда лёд растает, положить на полотенце или бумагу эмульсией вверх. Эта процедура действительно дала желаемые результаты.

Этот случай произвёл на меня глубокое впечатление. Сниматься мне до этого, конечно, приходилось, и я часто видел «пушкарей» за работой, но в этот раз я впервые столкнулся с его работой без взрослых. Когда мама водила меня фотографироваться, то подобных проблем никогда не возникало: взрослые всегда всё откуда-то знают, а тут нам пришлось самим во всём разбираться. Кроме того, нельзя забывать, сколь важным был для нас сам момент преподнесения портрета даме сердца. Всё это вместе взятое, может быть, и способствовало пробуждению моего интереса к этой профессии, ставшей в конце концов моей судьбой.

На другой день мы убежали из школы к заветному месту раньше всех ребят. Когда появилась Надя, я отошёл в сторону, но всё же заметил, что, получил фотографию, она обрадовалась. Во всяком случае, переведя взгляд со снимка на моего друга, она громко хмыкнула и убежала с подарком домой.

Любовь

У

меня тоже была «дама сердца» - Лиза Калмыкова. Она, единственная в классе, да, пожалуй, и во всей школе, носила гимназическую форму: тёмно-коричневое платье с большим чёрным фартуком и белоснежным кружевным воротничком. С её тщательно причёсанной головки на спину ниспадали две длинных пышных косы каштанового цвета. Они были очень аккуратно заплетены и завязаны широкими, чёрными, как фартук, лентами. От неё веяло какой-то особой ухоженностью, чистотой, что, видимо, и произвело на меня неизгладимое впечатление.

Портретов своих я Лизе не преподносил, но у нас была тайная переписка. Однажды, преодолев смущение, я передал ей своё послание, в котором признавался, что она мне очень нравится. На другой день Лиза попросила у меня какой-то учебник и вернула его в конце дня. Догадавшись, что это неспроста, я принялся листать книгу и обнаружил между страниц пасхальную открытку с изображением девочки-ангелочка с белыми крылышками в розовом платьице с букетом вербы в руке. А на обороте я прочитал взволновавшую меня надпись:

«На память Володе от 1 февраля в четверг».

Через неделю, когда она уже получила мой ответ, Лиза шепнула мне на перемене: «Посмотри в парте!» Обнаружив там новую открытку, я сразу же её спрятал, чтобы не привлекать ни чьего внимания, а прочитал только дома: на открытке красовалась пунцовая роза с двумя большими распускающимися бутонами. На обороте - шаловливая надпись:

«Вы прекрасны - точно роза.

Но есть разница одна:

Роза вянет от мороза, -

Ваша прелесть - никогда!

Томбергу от Лизы Калмыковой, 1923 года в среду 7 февраля».

В своих нежных чувствах к Лизе я, конечно, не мог признаться никому, даже своему лучшему другу Васе. Я позволял себе только намёки, но Вася, как близкий человек, прекрасно меня понимал.

Внешне наши отношения с Лизой ничем не отличались от общения с другими девочками и ребятами. Меня просто необыкновенно влекло к ней. И однажды, по окончании уроков, выйдя из школы, я увидел, как Лиза переходит улицу и поворачивает по Рождественскому бульвару направо, вниз по склону. «Неведомая сила» вдруг бросила меня за ней. Следуя за Лизой на порядочном расстоянии, я пытался хитрить с самим собой: «Спущусь до конца бульвара, - лицемерно уговаривал я себя, - и сверну на Трубную улицу к своему дому». Выходило, вроде, я просто прогуливаюсь, и Лиза тут совсем не при чём. Меж тем, Лиза миновала бульвар, птичий рынок и пошла по Трубной площади дальше к Петровскому бульвару. Я тут же передумал «просто прогуливаться» и решил, что теперь я - рыцарь, обязанный последовать за своей дамой, чтобы защитить её от неведомых опасностей. С Петровки прекрасная дама свернула влево по переулку и вдруг оглянулась. Не заметив или, скорее, сделав вид, что не видит меня, Лиза двинулась дальше и свернула в следующий переулок, ведущий к Большой Дмитровке. И вдруг, пройдя ещё немного, она исчезла в подъезде. Я был разочарован. Мне представлялось, что сейчас на мою благородную красавицу нападёт сбежавший из цирка лев или хотя бы банда уличных хулиганов, и я буду сражаться за неё до последней капли крови, а оказалось, что я всего лишь выслеживал свою одноклассницу. Потрясённый неумолимой реальностью, которая так грубо оборвала мои литературные мечтания, я замер, наверное, на целую минуту, не в силах ни продолжать игру, ни смириться с действительностью. Но тут я увидел ситуацию с другой точки зрения: теперь я знал, где живёт моя возлюбленная, и мог при случае спеть ей серенаду под балконом. Счастливый этой мыслью, я двинулся в обратный путь.

Хотя мы и держали наши «отношения» в тайне, как это было принято в рыцарских романах, которые мы тогда с большим удовольствие читали, всем они, конечно, были известны. Однако в те времена к чужим тайнам относились уважительно, и никто не позволял себе никаких намёков, едких шуток и тем более насмешек. Думаю, в этом немалую роль играла наша замечательная, ещё «старорежимная» учительница - Мария Филипповна. Она держала себя с большим достоинством, всегда была строго причёсана, опрятно одета, не носила никаких украшений, не пользовалась косметикой. К каждому из нас она относилась внимательно, и мы её уважали и любили. Мария Филипповна учила нас на протяжении первых четырёх лет и была как бы второй мамой - мудрой воспитательницей.

Помню, как-то войдя в класс после перемены, Мария Филипповна сообщила:

- Завтра утром состоится слёт школьников Москвы, и на него от каждого класса нужно выбрать по два представителя - мальчика и девочку. Кого вы предлагаете?

Все долго молчали. сама предложила:

- Может быть, избрать Володю Томберга и Лизу Калмыкову, как вы думаете? - Все согласились.

Интересно, что в Васином классе произошло то же самое: избрали его и Надю. И на другой день утром, вместо уроков, мы, довольные и счастливые, вчетвером поехали от Мясницких ворот на трамвае куда-то далеко в Сокольники. Конечно, мы о чём-то оживлённо болтали вчетвером, но больше всего запомнилась волнующая теснота трамвая...

По окончании четвёртого класса Лиза Калмыкова переехала в другой район города и исчезла из моей жизни навсегда. Я был так огорчён, что новая «дама сердца» появилась у меня только в восьмом классе уже другой школы.

Увлечения и развлечения

В

те далёкие годы телевидения не было, радио только зарождалось, и всё, что сейчас ребята узнают, не выходя из дома по телепередачам, радиобеседам, а теперь ещё и из компьютерных программ, - мы черпали из книг и общения друг с другом.

Огромное впечатление на нас с Васей произвело посещение первой Всероссийской сельскохозяйственной выставки, открывшейся в Москве осенью 1923 года на территории современного ЦПКиО имени М. Горь-кого. В небольших, сколоченных на скорую руку деревянных павильонах перед нами предстали богатства природы и плодов человеческого труда. Особенно поразили натуральные юрты со всеми бытовыми атрибутами, привезённые с крайнего Севера и Дальнего Востока вместе с хозяевами этих круглых переносных домиков. Мы словно совершили путешествие в те края. Может быть, именно тогда нам впервые захотелось увидеть всё это в реальной жизни.

Зачарованные мы долго ходили из павильона в павильон, а к концу дня забрели на опытное поле, где росла, как мы подумали, необычайно большая репа. Мы попытались одну подкопать, но подошёл сторож. Мы с восторгом спросили у него, как это удалось вырастить такую крупную репу. Наше восхищение подкупило его, и он добродушно предложил:

- Да, возьмите одну на память. Только это - не репа, а брюква.

Мы тут же извлекли её из земли, уложили трофей в кепку, чтобы никто не видел, и, довольные, двинулись к выходу.

Но тут обнаружилось, что денег ни у того, ни у другого не осталось ни копейки. За целый день весь наш «капитал» ушёл на сладости и воду. Значит, трамвай отпадал, а как идти пешком к дому, мы не представляли. Знали только, что Садовое кольцо подходит к Сретенке. По кольцу и пошли, только повернули не к Крымскому мосту, а почему-то к Калужской (теперь - Октябрьской) площади, что, конечно, подальше.

Ни разу не присев за целый день хождения по выставке, усталые, брели мы домой. Та часть Садового кольца, по которой мы шли, не блистала архитектурными памятниками, но нам скучно не было. В этом возрасте всегда находится, что обсудить с приятелями и с приятельницами. О чём только мы ни говорили! Пожалуй, одна погода нас не занимала: она нас устраивала любой. Во взрослой жизни мне посчастливилось общаться со многими интересными, талантливыми людьми, я гордился, что могу поддерживать с ними «умные» разговоры, но то счастье детского взаимопонимания не сравниться ни с каким взрослым единством взглядов.

Прошли мимо ныне не существующего старого здания Курского вокзала, скрытого обширным сквером с высокими деревьями. Теперь огромную унылую привокзальную площадь загораживают бесчисленные автомашины.

Дальше дорога была нам знакома. Примолкли мы от усталости, лишь дойдя до Красных ворот. Миновав Спасские казармы, дошли, наконец, до Сухоревой башни. Как жаль, что больше нет этих уникальных зданий, придававших этому району Москвы неповторимый облик!

Короче, кольцо не подвело: через пару часов усталые, но довольные мы явились домой. Прогулка развила аппетит. В первую очередь мы разделили брюкву и угостили родных. Невиданный доселе плодоовощ нам понравился.

Знакомство со страной на Сельскохозяйственной выставке повысило наш интерес к географии. Книг у нас было мало, но их недостаток мы восполняли в библиотеках. Сначала брали книги в библиотеке на Чистых прудах у Покровских ворот. Потом в библиотеке имени у Красных ворот. (Теперь давно нет ни этих ворот, ни того дома, где родился Лермонтов.) Позже мы облюбовали библиотеку на Петровских линиях. Но особенно много времени проводили в читальне имени у Мясницких ворот. К сожалению, и этого здания, ставшего для нас вторым родным домом, тоже не существует. В «Тургеневке» мы погружались в иные миры, следили за приключениями героев, а также готовились к занятиям и зачётам. Учебников тогда не хватало, а по некоторым предметам и вообще не было. Засиживались мы в этом тесном, уютном читальном зале до закрытия, и вместе со своими сверстниками гурьбой возвращались домой.

Другим постоянным очагом познаний стал для нас большой лекционный зал Политехнического музея. Там открывалась перед нами жизнь в рассказах известных писателей. Запомнились выступления Маяковского с шумными наскоками противников его творчества. Поэт метко парировал удары, и в зале обычно поднимался невообразимый гул. Помню, однажды, когда уже ничего не было слышно (ведь микрофонов тогда не было), в задних рядах поднялся какой-то пожилой бородатый человек и стал пробираться к выходу. Заметив это, Маяковский, перекрывая своим могучим голосом всеобщий шум, воскликнул:

- Это что там ещё за из ряда вон выходящая борода?!

Все оглянулись, расхохотались и притихли. Маяковский начал читать свои стихи.

Очень интересны были выступления писателей, побывавших за рубежом. Заграничное тогда еще не было принято ругать без разбора, даже наоборот: выдвигался лозунг – соединить русский размах с американской деловитостью. Мы слушали Бориса Пильняка после его возвращения из Японии. Он увлечённо рассказывал о жизни и быте страны. Позже он написал об этом интересную книгу «Камни и корни». Слушали Ильфа и Петрова, задолго до выхода в свет их острой сатиры «Одноэтажная Америка». При том дефиците источников информации, который был у нас тогда, эти встречи с крупными писателями были для нас одновременно и лекторием, и театром, и праздником. Тем более, что учились мы в довольно «престижной», как сказали бы сегодня, школе, где было много детей из интеллигентных семей, и нам с Васей - выходцам из самых простых слоев - было стыдно отставать от них в знаниях. По сравнению с предреволюционными годами в пору моего детства и юности просвещение в России поднялось на очень высокий уровень, и открывшиеся нам горизонты удесятеряли в нас и без того свойственную юности жажду знаний.

Но это было, когда мы уже учились в старших классах. А прежде мы совершали путешествия в дальние страны по карте. Разложив на полу огромный старенький атлас (не помню, откуда он у меня взялся), мы вспоминали всё, что знали по географии, истории, литературе. Произведения Фенимора Купера, Майн Рида, Жюля Верна, Джека Лондона, Марка Твена, Сетон-Томпсона материализовывались в нашем сознании в почти зримые, осязаемые картинки.

Путешествовать помогали и марки. У Васи был большой альбом иностранных марок, и среди них много с изображениями флоры и фауны экзотических стран, что нас особенно увлекало. Мы подолгу рассматривали их, мечтая всё это увидеть в натуре. Одно время у нас даже созревал план бегства. Кое-что из необходимого для дальнего путешествия у нас имелось: у Васи над кроватью висела мелкокалиберная винтовка (правда, без единого патрона), а у меня был небольшой топорик, который, как нам казалось, мог заменить индейский томагавк. Оставалось насушить сухарей на дорогу.

Однако сбежать мы не успели, приблизилась юность, а вместе с ней и несколько более реальный взгляд на жизнь. Но приключения случались.

Одно время мы увлекались повестями о Тарзане. Глотая книгу за книгой, мы испытывали радость соучастия в невероятных приключениях. И вот, в один из дней затянувшейся зимы Вася сказал, что у его двоюродного брата есть книга о Тарзане, которой мы ещё не читали. В школе мы занимались во вторую смену и на другой день сразу после завтрака двинулись в Зарядье, где жил Васин брат. По очереди увлечённо читали вслух.

Когда Тарзан совершил один из своих феноменальных прыжков, Васин брат рассказал, что накануне соседские ребята прыгали с высокой Китайгородской стены в снег. Воодушевлённые только что прочитанным, мы вознамерились тут же повторить этот подвиг. Сразу одевшись, мы пошли к стене. (С тех пор её успели полностью разрушить и частично восстановить.) В одном месте она была полуразрушена, что позволило нам забраться наверх. Высота была - примерно с двухэтажный дом. Мы решили разыграть, кто будет прыгать первым. Эта «честь» досталась мне. Но остальным прыгать не пришлось. Я влетел в снег, как гвоздь в деревянную доску, на поверхности осталась торчать, как шляпка от гвоздя, только моя ушанка. В глубоком, уплотнённом весеннем снегу я завяз так, что не только вылезти, но и просто пошевелиться не мог. Голову мою они быстро откопали руками, но чтобы целиком извлечь меня на поверхность, им пришлось где-то раздобыть лопаты. Пока они их искали, я в одиночестве думал, что положение моё хуже, чем у медведя в берлоге: он-то ведь может из неё вылезти, когда захочет! Не знаю, считать ли мой прыжок с Китайгородской стены победой или поражением, учитывая его смехотворный финал, но были у нас с Васей и бесспорные спортивные достижения.

Напротив нашего дома на месте сгоревшего строения был скверик. Его мы превратили в спортивную площадку. Играли в мяч, прыгали через лавки, а однажды решили устроить марафон. Желающих оказалось много, но все быстро сошли с дистанции. Да и я осилил лишь 40 кругов. Вася не сдавался: он всегда был завидно настойчив, мог бесконечно долго заниматься увлекшим его делом. Если нравилась книга - читал всю ночь напролёт. Читал он вообще много, и его знания по литературе и истории нередко помогали и мне при сдаче экзаменов: накануне мы обычно ходили на каток - «проветрить мозги» - и могли вдоволь наговориться, в том числе и о предстоящих экзаменах. Но упорство, с которым он одолел 200 кругов марафона, поразило даже меня.

А вообще-то рекордов устанавливать мы не стремились, спортом занимались ради удовольствия. Летом плавали в Москве-реке (тогда она была достаточно чистой для этого), катались на лодках, играли в волейбол. Словом: проблемы «куда девать свободное время» - у нас не было. Если выпадало свободное время, мы любили посещать книжные развалы. Их тогда было много. Невдалеке от нас - от Института Склифосовского до конца Спасских казарм - тянулись ряды торговцев книгами. Огромный ряд книжных лотков располагался вдоль китайгородской стены от Лубянской площади до Зарядья. Весенние книжные развалы заполняли Тверской бульвар. Конечно, покупали мы книги очень редко - на это не было денег, хотя стоили они тогда недорого. Но какое удовольствие было покопаться в этом богатстве мыслей, чувств, знаний, образов, посмотреть иллюстрации великих художников! Да можно было и читать, сколько угодно: никто не возражал.

Немало времени тратили мы на кино.

В 1923 году, когда мне было 10 лет, моя мама поступила на работу главным билетёром в кинотеатр «Арлекин». Он находился на Лубянке (позже там размещался клуб НКВД). Вот когда я вдоволь насмотрелся фильмов - ведь мама могла проводить меня бесплатно! Ходил я в кино почти ежедневно. Фильмы показывали лишь вечером, по два сеанса. Репертуар менялся не реже, чем раз в три дня. Понравившиеся мне фильмы я смотрел иногда по два сеанса подряд, не выходя из зрительного зала.

В прокате были тогда в основном американские картины. Меня завораживали герои приключенческих фильмов: смелые, решительные, ловкие, не задумываясь вступающие в борьбу со злом, на защиту слабых и бедных. Этот волшебный мир кино, так резко контрастировавший с моим будничным, захватывал моё воображение, формируя чувства справедливости, преданности.

Я и мечтать тогда не мог, что когда-нибудь сам смогу снимать фильмы. Авторы этих потрясающих сказок и, в особенности исполнители ролей, казались мне существами почти божественными. Больше всего мне нравились авнтюрные картины с участием Гарри Пиля, остросюжетные – с Дугласом Фербенксом, очень смешные комедии Чарли Чаплина, Гарольда Ллойда, Макса Линдера, Пата и Паташона, мелодрамы с участием Мери Пикфорд, ставшей женой Дугласа Фербенкса. Эта звездная пара приезжала в Москву. Толпы почитателей их таланта буквально не давали им прохода. Мне, конечно, не удалось увидеть их «живьем»: к ним было не подступиться. Зато позже я посмотрел комедийный фильм об их пребывании в России, в котором вместе с американскими звездами снимался и наш знаменитый комик Игорь Ильинский. Я хорошо его знал, потому что часто видел фильмы с его участием замечательного русского кинорежиссера Якова Протазанова. Почти через полвека, когда я снимал фильм об этом замечательном режиссере, мои непосредственные детские впечатления очень помогли мне, помимо места творчества этого мастера в истории кино, передать на экране и непосредственные впечатления его современников.