(стр. 5 )

Просматривая последнюю книгу, я хотел уже сказать Николаю Григорьевичу, что он напрасно беспокоился... Но тут за толстой ножкой кровати я увидел, видимо, давно завалившуюся книгу «Государство и революция». Сочинение недавнего лидера страны, а теперь злейшего «врага народа» Льва Троцкого держать в доме в те годы было крайне рискованно. Размышлять было некогда - книгу пришлось уничтожить. Но больше Николая Григорьевича никто не потревожил. А Вася, пострадавший ни за что, как и миллионы других людей, отделался минимальным сроком: его на три года выслали на Дальний Восток.

Хождение по инстанциям

П

о окончании ВГИКа - как бы в награду за диплом «с отличием» - я был направлен на знакомый мне уже «Межраб-помфильм», переименованный к тому времени в «Союздетфильм», и стал работать ассистентом оператора на фильме Марка Донского «Детство Горького». В противоположность авторам романтического «Джульбарса», создатели этого фильма стремились по-горьковски многогранно исследовать характеры людей со всеми их недостатками и достоинствами. Горький говорил: «Люди - хорошие, только часто забывают об этом. Им нужно об этом почаще напоминать».

Больше всех запомнилась мне замечательная актриса Малого театра Варвара Осиповна Массалитинова, игравшая бабушку Алёши Пешкова. Она создала удивительно трогательный образ простой, неграмотной, но необыкновенно сердечной, доброй и мудрой женщины. Когда она появлялась на съёмочной площадке, все затихали и внимательно следили за каждым её жестом и словом. Всех покоряли её талант и актёрское мастерство.

Фильм «Детство Горького» высоко оценили и критики, и зрители. Передовая статья студийной многотиражки от 01.01.01 года сообщала: «Отмечая двухлетнюю годовщину со дня смерти Алексея Максимовича, мы выпустили фильм «Детство Горького», встреченный всеми, как замечательный образец советского киноискусства... Коллектив «Союздетфильма» по праву может гордиться своей победой». Были помещены и портреты членов съёмочной группы - не без удовольствия, я увидел и свой портрет. Фабком поздравил каждого из нас, премировал и пожелал «творить ещё более прекрасное»: «В людях» - так называлась вторая часть трилогии о Горьком.

Однако радость была омрачена непредвиденным обстоятельством: меня и трёх моих бывших сокурсников уволили со студии «в связи с сокращением объёма производства художественных фильмов».

Оказавшись безработными, мы - Абрамян, Егоров, Ногин и я - крайне возмутились: ведь по советским законам молодой специалист должен проработать минимум 3 года там, куда его направили после окончания института. А нас выставили меньше, чем через год, и без каких-либо перспектив на дальнейшую работу. Если бы я тогда обратился к Ермолову и Донскому, уже начавших подготовку к съёмкам второй серии трилогии, думаю, они бы меня отстояли. Но молодость самонадеянна, строптива и горда: я считал нечестным по отношению к моим товарищам действовать сепаратно. К тому же я верил, что правды в нашем «самом правовом в мире государстве» можно добиться. Даже арест моего лучшего друга не окончательно убил во мне эту веру.

Мы развили бурную деятельность. Сначала пытались попасть на приём к председателю Комитета по делам кинематографии -скому, но дальше его секретаря нас упорно не пускали. Тогда мы пошли в ЦК профсоюзов, в редакции газет «Правда», «Известия», «Комсомольская правда». Всюду нас внимательно выслушивали, горячо сочувствовали, соглашались, что с нами поступили несправедливо, но никаких реальных действий за этим не следовало. Шло время. Вконец возмущённые, мы прорвались в приёмную самого главы правительства, председателя Молотова. Его помощник сказал нам, что мы неправильно действуем: нужно обратиться к председателю Комитета по делам кинематографии : «Он обязан принять вас, - сказал чиновник, - тем более что сейчас повсюду не хватает специалистов с высшим образованием». Но и наша новая атака на главу киноведомства снова ничего не дала - нас убеждали, что Дукельский чрезвычайно занят. «Занят, видимо, дальнейшим сокращением объёма кинопроизводства», - мрачно иронизировали мы.

Так прошло три месяца наших мытарств по инстанциям. С отчаяния мы снова явились к помощнику .

- Как?!! Вы всё ещё болтаетесь без дела, когда страна задыхается от недостатка квалифицированных специалистов?! - возмутился он и немедленно, прямо при нас соединился по правительственной связи с Дукельским, пригрозив ему, что если тот в ближайшее же время не разберётся с нами, то он доложит самому Вячеславу Михайловичу.

И угроза подействовала: Дукельский принял нас на следующий же день. Улыбнувшись, министр сказал, что произошло недоразумение, и - чуть ли не извиняясь - уверил, что наш вынужденный трёхмесячный прогул будет материально компенсирован и зачтён в рабочий стаж. Затем улыбка исчезла с его лица - в связи с временным сокращением производства игровых фильмов, нам предлагали годик поработать в кинохронике. В кабинете министра присутствовал начальник Главкинохроники Васильченко - ему и поручалось наше трудоустройство.

Но тут, когда вопрос был так великодушно «решён» главой нашего ведомства, можно было благополучно затормозить его осуществление в инстанциях. Васильченко, принявший нас на следующий день уже в своём кабинете, сказал, что пока на студиях кинохроники операторы не нужны, - как будто он не знал об этом накануне в кабинете Дукельского! Нам предлагалось поработать ассистентами, что показалось нам оскорблением после вчерашнего милостивого приёма у министра.

- Неужели кинооператоры не нужны ни на одной студии всей нашей страны?! - с возмущением воскликнул я.

Присутствовавший при разговоре главный редактор главка -ман ответил, что был запрос на двоих операторов с Хабаровской студии кинохроники. Мне показалось романтичным поработать на краю земли, тем более, что иного способа покончить с моей безработицей - в ближайшее по крайней мере время - явно не предвиделось. Кроме того, я подумал, что смогу побывать во Владивостоке, городе, в котором я родился и который не видел с раннего детства. Ко мне присоединился Паша Ногин.

Однако радовались мы, как оказалось, преждевременно: через пару дней выяснилось, что на Хабаровской студии имеется только одна свободная камера. Хотелось задать вопрос: зачем же они тогда посылали в Москву запрос на двоих операторов?! Или все эти обещания чиновников были только способом отделаться от нас по методу Ходжи Насреддина: тянуть время, пока либо ишак не заговорит, либо паша не помрёт?

Но мы были молоды, удача нашего паломничества по инстанциям окрыляла, и мы не намерены были сдаваться. Мы подумали: раз временно сократился объём кинопроизводства в Москве, значит, уволившая нас студия может временно передать нам хотя бы одну из освободившихся кинокамер. В кинокомитете сравнительно легко удалось добиться распоряжения о передаче киносъёмочной камеры с «Союздетфильма» на Хабаровскую студию, но на «Союздетфильме» нам категорически отказали, уверяя, что им самим не хватает аппаратов. В чём тогда состоял смысл распоряжения кинокомитета?! - Мы терялись в догадках.

Огорчённые этой беспрерывной цепью неудач бродили мы с Пашей по коридорам отторгнувшей нас студии и вдруг столкнулись с оператором Марком Павловичем Магидсоном. Он был руководителем моей дипломной работы и очень тепло о ней отзывался. Импульсивный, добросердечный Магидсон сразу же принял горячее участие в нашей судьбе. И действительно ему удалось нам помочь, хотя, может быть, просто нам начало немножко везти. Во время съёмок с крыши двухэтажного дома свалилась «Дебри Л». Кинокамеру отремонтировали, но никто из операторов не хотел её брать. Благодаря энергичному вмешательству Магидсона, нам удалось заполучить эту, вполне ещё пригодную к работе камеру.

Дальний Восток

В

начале октября 1938 года мы с Пашей Ногиным выехали скорым поездом № 1 в плацкартном вагоне. В этой тесной коммунальной квартире на колёсах мы тряслись до Хабаровска 8 суток! В пути я часто думал, что, может быть, мне удастся повидать друга моего детства. Это была ещё одна причина моего согласия поработать в Хабаровске.

Вася отбывал заключение около Алексеевска, переименованного по иронии судьбы в город Свободный. Там зеки осуществляли одну из «великих строек коммунизма». Огромная бесплатная армия труда производительной не была, зато неограниченный контингент «трудовых резервов» можно было, не спрашивая согласия, не заботясь о бытовых удобствах, посылать куда угодно, когда угодно и на любой срок. Квалифицированных кадров тогда не хватало не только на воле, но и в лагерях, поэтому знания, умение и желание трудиться, энергия и сила воли очень пригодились Васе. С большой отдачей он работал на строительстве инженером, и был досрочно освобождён «за образцовое поведение». Но, рассчитывая на полную реабилитацию, он остался вольнонаёмным, с правом выходить из лагеря, когда нужно. Поступил он так потому, что после освобождения из лагеря, человек был «поражён в правах», то есть, лишался права жить в крупных городах и особенно в столице. А Васе, конечно, очень хотелось вернуться в Москву.

Перед выездом из Москвы я послал Васе телеграмму, но по дороге выяснилось, что наш поезд прибывает на станцию, где мы могли встретиться, в три часа ночи, да и стоит там всего 3 минуты. Я терзался сомнениями - сможет ли он придти?! Выйдя из вагона, я выжидательно вглядывался в непроницаемый мрак пустынного перрона. Во мгле показалась одинокая фигура: это был он. Мы крепко обнялись, цепко вглядываясь друг в друга.

Вася похудел, возмужал. Передо мной стоял уже не наивный романтик, не счастливый юноша, а зрелый человек. Мне показалось, что он стал старше меня. Хотелось о многом спросить его, многое рассказать о себе, но, понимая, что у нас в запасе лишь пара минут, мы не находили нужных слов. Каждый как бы тревожно спрашивал другого глазами: «Что с нашей дружбой?» И, видимо, оба по-своему поняли: она стала несколько иной, словно её чуть-чуть прикрыла патина прожитых врозь и очень по-разному лет.

Не успели мы опомниться, как раздался гудок паровоза. Второпях мы договорились переписываться.

На всю жизнь мы остались с Васей достаточно близкими друзьями. Он стал писателем, я - режиссёром, у нас было много общих знакомых, мы встречались на различных конференциях, следили за творчеством друг друга, поздравляли с успехами, общались семьями, вместе справляли праздники, обсуждали политические события и художественные новинки, но той, полной, опьяняющей, восторженной детской дружбы вернуть, конечно, было уже нельзя. Разумеется, Вася всё равно бы повзрослел, и наши с ним отношения не могли бы навсегда остаться на том пылающем градусе, когда кажется, что понимаешь каждое душевное движение, каждую мысль друга. Но арест и лагерь слишком резко вырвали его из мира юности. И хотя Вася всегда был где-то рядом, меня так и не покинуло чувство, что я потерял друга своего детства…

Жизнь на Дальнем Востоке во многих отношениях стала для меня испытанием на зрелость. От беззаботного домашнего быта и родительской опеки я попал в обстоятельства, вынуждавшие самостоятельно преодолевать все трудности.

В тот момент Дальний Восток, и особенно Хабаровск, испытывал прямо-таки шоковую ситуацию. Дело в том, что здесь традиционно жило много выходцев из Китая, Японии, Кореи. Восточное трудолюбие и самоотдача общеизвестны, и нашим было очень трудно конкурировать с китайцами в выращивании овощей. В суровом климате Дальнего Востока те умудрялись снимать по три урожая овощей в год! Потихоньку китайцы стали настоящими монополистами в выращивании овощей, кроме них этим уже никто не занимался: а зачем? - лучше ведь всё равно не получится! Но в то время у нашей страны резко обострились политические отношения с восточными соседями: назревала вторая мировая война. Всех китайцев, японцев и корейцев выслали, в основном в Среднюю Азию, опасаясь массового шпионажа и предательства. Одновременно Дальний Восток отключили от централизованного снабжения продуктами питания.

Привыкнув рассчитывать на китайцев и на центр, население давно уже перестало само заниматься выращиванием овощей, и времена для края наступили очень тяжёлые. С питанием стало катастрофически плохо. Очередь в ресторан приходилось простаивать по два с лишним часа, после чего можно было получить на первое - воду с макаронами под названием «суп», а на второе - макароны без воды под названием «макароны», а на третье - воду без макарон под названием «компот». И больше ничего. Подобные комбинации повторялись и в другие дни с крупами и картошкой. В кафе очереди были поменьше, двигались быстрее, но кроме пирожков и чая там ничего не было.

В магазинах выбор был тоже весьма скудный. Но зато крайне дефицитную в Москве кетовую икру нескольких сортов, добыча которой была важной статьёй дохода края, можно было купить в любом магазине без ограничения. В изобилии продавались также консервированные крабы. Сначала они мне - не привыкшему к деликатесам - не понравились, но меня научили готовить из них превосходное блюдо: крабы надо очистить от перепонок, смешать с нарезанным репчатым луком, сырыми яйцами и поджарить.

Значительно легче с питанием было в командировках - там удавалось попадать в закрытые обкомовские или райкомовские столовые, где кормили дешевле и вполне приемлемо.

Первый сюжет

Р

абота на Хабаровской студии кинохроники заставила меня - по образованию оператора художественного фильма - осваивать по существу новую профессию кинорепортёра. Правда, я занимался раньше фоторепортажем, и мне это пригодилось. Поначалу всё было для меня проблемой: особенно выбор темы. Тут меня выручил обаятельный Завен Бабасьев, приехавший в Хабаровск вместе со своими однокурсниками - операторами Николаем Лыткиным и Павлом Русановым три года назад.

- Что же здесь трудного?! - изумился «бывалый» кинорепортёр, желая блеснуть своим опытом перед новичком. - Вот, учись, как это делается! Берём телефонный справочник, выбираем любое, желательно крупное, предприятие и звоним кому-нибудь из руководства. - Набрав номер, он попросил к телефону парторга, бывшего тогда более важным человеком в любом учреждении, чем сам директор, и заговорил строгим официальным голосом, весело при этом мне подмигивая: - Здравствуйте! Говорят с киностудии. Что у вас новенького? Вот, хотим снять сюжет для киножурнала «Советский Дальний Восток». Что можете предложить?

Разумеется, любой начальник заинтересован прославить своё предприятие, а мелькнуть в киножурнале означало ещё и возможность, чтобы о тебе узнали в других регионах, может быть даже в самой Москве, а от этого уже напрямую зависели награды и повышения. Короче, окрылённый открывавшими перспективами парторг, уже мысленно сверливший дырку на пиджаке, долго распинался перед Завеном, расписывая свои достижения, потому что думал, что разговаривает по крайней мере с директором киностудии. Завен важно поддакивал и задавал наводящие вопросы. Наконец, он снисходительно пообещал в ближайшее время прислать съёмочную группу. Повесив трубку, Завен - «от имени руководства студии» - великодушно предложил мне немедленно отправиться в речной грузовой порт, где осваивали так называемый «метод Блидмана».

В стране тогда развивалось движение за максимальное использование техники и рациональную организацию труда. Одесский стахановец - грузчик Блидман соединил несколько транспортных лент в одну непрерывную линию и стал доставлять мелкий рассыпной груз со склада прямо в трюм баржи, что во много раз повысило производительность труда. Ещё в Москве мне удалось посмотреть киноочерк, рассказывающий об этом новом методе работы, успешно распространявшемся по всей стране. А теперь я узнал, что у Блидмана появились последователи и в Хабаровском порту. «По методу Блидмана» - назывался мой первый сюжет в киножурнале.

Воодушевлённый открывающимися мне творческими перспективами и свободой, я торопился применить на практике свои ученические представления о кинохронике. В этом виде кино, как я был убеждён, надо снимать именно так, как событие происходит в реальной жизни. Я говорил себе, что оператор не должен, не имеет права сам вмешиваться в жизнь, вносить в неё что-либо от себя, так как при этом он будет неизбежно подменять документальную точность собственными представлениями. Кроме того, если съёмка касается живых людей, то в постановочных кадрах они и вести себя будут неестественно. Глубокое впечатление ещё во ВГИКе на меня произвели суждения «киноков», согласно которым снимать жизнь нужно, «как она есть», «жизнь врасплох», «как бы подсмотренную в замочную скважину», без попыток восстановления того, что по каким-либо причинам не успел снять. Вот теперь настал момент применить эти теоретические суждения на собственном опыте.

Часа за полтора-два я израсходовал весь установленный лимит плёнки и снял, как мне казалось, всё совершенно так, как оно и происходило - в этом я видел смысл документального репортажа. Я не предупреждал рабочих, что буду их снимать, не вносил абсолютно никаких поправок в их действия, а просто старался уловить самые выразительные моменты работы людей и механизмов. Мне казалось, что всё это мне в какой-то степени удалось. Я снял последние моменты сборки транспортёров, показал инициатора работы по методу Блидмана - бригадира грузчиков. Во время съёмки он давал какие-то решительные указания рабочим и довольно выразительно размахивал при этом руками, что, как мне представлялось, должно было хорошо выглядеть на экране. Заснял я и, как выполнялись его указания, показал на ряде кадров весь ход погрузки угля на небольшой речной пароходик, вплоть до самого трюма.

Мне казалось, что я ничего не упустил, и снятый материал получился вполне естественным, ведь действие на экране развивалось именно таким образом, как оно и происходило в жизни на моих глазах. Короче говоря, я был почти уверен, что выполнил свою работу вполне добросовестно, даже с некоторым знанием дела. Поэтому на просмотр материала я явился в несколько приподнятом настроении, ожидая увидеть свою первую удачу. Однако уже первые кадры заставили меня нахмуриться. Действие развивалось как-то удивительно медленно, хотелось, чтобы начало как-нибудь поскорее проскочило. Но и последующие кадры не улучшили моего восприятия: всё выглядело серо, хотя и снималось при ярком солнечном свете, буднично, вяло и не вызывало никакого зрительского интереса даже у меня самого.

В просмотровом зале загорелся свет. Я сидел, слегка покраснев, но всё же не понимая существа своей ошибки, и с волнением ждал суда своих опытных коллег.

На Хабаровской студии кинохроники работал тогда профессионально сильный, спаянный, дружный коллектив. Мои старшие товарищи, вероятно, сами прошедшие через те же ошибки, были готовы мне помочь, и многое мне удалось уяснить уже после обсуждения этого моего первого и чрезвычайно слабого, как я сам видел, сюжета.

Понял я прежде всего, что кинодокументалист, как и человек любой другой творческой профессии, не имеет права быть пассивным фиксатором событий, даже самых выдающихся и выразительных. То, что производит на меня впечатление в жизни, не будет воздействовать на зрителя также, если я просто зафиксирую событие. Я должен выразить его средствами кино, и только если я найду интересный кинематографический образ, зритель будет им захвачен. Это было для меня важнейшим профессиональным уроком.

Я видел теперь, что сюжет в Хабаровском речном порту я заснял механически, не организовав его кинематографически. Поэтому в кадры ворвалось масса случайного, не только не помогающего раскрыть содержание, но порой и прямо противоречащего пафосу сюжета. Например, в кадр попало, как на стыках ещё как следует не подогнанных друг к другу конвейеров образовались кучи угля, что прямо компрометировало новый метод. На экране в глаза бросалась масса посторонних предметов: сваленные доски, которыми пользовались как рычагами при передвижении конвейеров, какие-то бочки, железный лом. Снимая, захваченный процессом погрузки, я не обратил на них внимания, но на экране всё одинаково важно, и когда в кадре оказывается много деталей, зритель не знает, на что именно хочет обратить его внимание автор. На примере собственной ошибки, всегда более впечатляющей, нежели чья-то чужая, я понял, насколько важно документалисту тщательно отбирать то, что попадает в кадр.

Коллеги помогли мне смонтировать мой первый сюжет, работа над которым показала мне, насколько трудной, но в то же время и интересной, полной постоянных поисков будет выбранная мной профессия.

Комсомольск-на-Амуре

Н

емалым испытанием явилась и дальневосточная зима. Ещё до наступления холодов я слышал от старожилов, что в Хабаровске снег выпадает каждый год в ночь на 7 ноября. Я думал, что это - байка для новичка, но именно в канун Октябрьской революции к вечеру стало морозить, крупными хлопьями повалил снег и шёл до самого утра. Демонстрация, которую мы снимали с Колей Лыткиным, шествовала по слепяще-белому покрову. Однако часам к двум потеплело, и снег стал быстро таять. «Ну, конечно, это просто совпадение!» - решил я, поскольку верить в столь точное расписание хабаровской зимы мне - получившему сугубо материалистическое образование, - не хотелось. Но с наступлением сумерек снова ударил мороз, повалил снег и действительно не таял до середины февраля! Но самым удивительным было для меня то, что и на следующий год повторилось точно то же самое, - тут уж трудно было отделаться разговорами о простом совпадении.

Большую часть зимы мороз держался под 40 градусов! Комната, в которой мы жили с Пашей Ногиным, совершенно не отапливалась, и под утро температура опускалась до градусов. На ночь приходилось наделать на себя и набрасывать поверх одеяла всё, что только имелось в наличии, а на голову одевали ушанку и крепко подвязывали под подбородком. Меня выручала оленья доха с собачьей подкладкой, купленная по дешевке в московском комиссионном магазине. Грела доха отлично, но мех оленя обладал одним конфузным свойством: стоило кому-нибудь неосторожно прикоснуться к нему, как множество щетинок мгновенно прилипали в его пальто. А если приходилось ехать в вечно переполненном автобусе, то все окружающие моментально «ощетинивались». Я уж думал, что не дотяну до конца зимы: из дохи вылезало столько щетины, что она неминуемо должна была скоро облысеть. Но ничего подобного таинственным образом не происходило, словно шкура оленя обладала волшебным свойством восстанавливать щетину.

В декабре 1938 года я поехал в Комсомольск-на-Амуре. Мне хотелось заснять не только овеянный славой молодёжный город. Ещё в сентябре страну взволновало известие об аварии самолёта «Родина», на котором Валентина Гризадубова, Полина Осипенко и Марина Раскова совершали первый в истории беспосадочный перелёт из Москвы на Дальний Восток, но потерпели аварию и вынуждены были приземлиться в глухой тайге под Комсомольском. Отважных лётчиц удалось отыскать и спасти, а самолёт, как промелькнуло в газетах, лишь в декабре доставили на авиазавод в Комсомольске. Эта героическая история и послужила основной причиной моей поездки.

Мой интерес к городу Комсомольску подогревал появившийся тогда роман В. Кетлинской «Мужество» о том, как в начале первой пятилетки со всех концов страны в Приамурье съехались комсомольцы и в глухой, непроходимой тайге в неимоверно трудных условиях начали строительство города-порта, столь нужного стране.

Когда я приехал, в Комсомольске уже вырисовывались контуры улиц. Своеобразно выглядели трёхэтажные домики с закруглёнными углами, опоясанные балконами. Хорошо отштукатуренные, побелённые, на ярком солнце они буквально слепили глаза и сливались с чистым снегом, укрывавшим улицы. В сходном стиле был построен и одноэтажный универмаг с закруглённым подъездом.

В день приезда я успел лишь договориться в заводоуправлении о том, чтобы завтра утром меня пустили на авиазавод, а насчёт ночлега договориться не удалось: начальство допоздна заседало в клубе, а когда они закончили, было поздно уже обращаться к кому-либо, и мне пришлось ночевать на клубной сцене, где почему-то стоял обитый дермонтином канцелярский диван с откидными круглыми валиками по бокам. Вот тут особенно пригодилась моя доха, заменив все постельные принадлежности. На столе президиума, накрытого, как тогда полагалось, кумачём, оставалось в графине немного воды, и я подумал, что мне будет, чем назавтра умыться. Однако к утру вода замёрзла - клуб не обогревался - и освежаться пришлось снегом, благо он повсюду был девственно чистым.

До завода я дошёл минут за десять. У проходной навстречу мне шла привлекательная девушка в белой вязаной шапочке с красной полосой, таким же шарфом, заиндевевшим у подбородка, и рукавичках с длинным заснеженным ворсом. Не без удовольствия я заметил на себе её внимательный взгляд и уже собирался заговорить с ней, чтобы познакомиться, как вдруг она, не говоря ни слова, схватила в руки горсть снега и стала растирать моё лицо. Я хотел было ей заметить, что у нас в Москве не принято хватать незнакомых молодых людей за щеки, как вдруг с изумление заметил, что совершенно не чувствую прикосновения её рук. Пока она методично растирала мне щёки, я разочарованно на неё поглядывал: значит она так пристально смотрела на меня, не потому, что я ей понравился! Наконец, кожа на лице у меня снова обрела чувствительность, и только тогда она заговорила, улыбнувшись:

- Вот, теперь покраснели. Сразу видно, что вы - приезжий и не знаете, что с морозом у нас шутки плохи. Это будет вам уроком! - И так быстро ушла, что я даже не успел спросить её имени. Благоприятный момент для знакомства был упущен, и я лишь крикнул ей вдогонку: «Спасибо!» В ответ она, не оборачиваясь, помахала своей пушистой варежкой и исчезла, словно видение.

Висевший у проходной градусник показывал - 44 градуса. К тому же я только теперь заметил, что дул лёгкий ветерок, но мой порядочный операторский груз согревал, и я не обратил внимания, как в считанные минуты мороз прихватил мне лицо - единственное, что было неприкрыто.

На заводе меня ждал сопровождающий. Он сказал, что съёмочную аппаратуру брать с собой не нужно, пришлось её оставить у охраны. Осмотрев обширные цеха, я собрался снимать, но с аппаратурой меня так и не пустили. Произошло же вот что: руководство завода, видимо, собиралось разрешить съёмку, но, чтобы застраховаться, запросили разрешение центра. Спецсвязь с Москвой была превосходная. Пока меня водили по заводу и успели показать даже полуразрушенный самолёт легендарных летчиц, «сверху» пришёл отрицательный ответ.

Эта история напомнила мне ещё более курьёзный случай. Примерно за год до моего приезда во Владивосток впервые прибыла американская военная эскадра. Дружеская встреча советских и американских моряков была по тем временам огромным событием, и снимать его приехали московские кинооператоры. Им великодушно предложили осмотреть места съёмок, позволили наметить, где будет стоять каждый оператор, но на саму встречу с кинокамерами не пустили, мотивируя тем, что порт - это военный объект, представляющий собой государственную тайну. Правда, разрешили присутствовать на торжестве.

Американские моряки, едва ступив на пирс, тут же вынули свои фотоаппараты и принялись безостановочно «щёлкать» всё вокруг. На недоумённые вопросы московских операторов начальник охраны резонно отвечал:

- Так ведь это иностранцы! Мы им не можем запретить!..

Спрашивать: от кого же тогда надо скрывать государственную тайну - от своих или от иностранцев? - никто уже не решился. Переспорить такую логику нелегко, поэтому и я почёл за благо не возражать.

«Другой» Вася

Т

рудности жизни с лихвой окупались возможностью наслаждаться величием прекрасной природы Дальнего Востока, тогда ещё мало тронутой варварской цивилизацией. Немало с тех пор я попутешествовал по нашей стране, но до сих пор помню свои первые впечатления от девственной тайги, прозрачных, чистых рек, в которых ловили рыбу медведи. Незабываемы и встречи с мужественными людьми, приехавшими сюда из Москвы, Ленинграда, Киева и многих других городов не с целью обогащения, а по зову сердца, - то были настоящие романтики, ценившие свободу деятельности выше материальных благ и удобств. А интересное дело находилось здесь для каждого. Правда, не все выдерживали высокой ноты романтического порыва: некоторые спивались, опускались до бродяжничества. Могучий край словно проверял людей, их способности, силу воли и характер. Надеюсь, что я выдержал это суровое испытание.

Кроме описанного казуса и нескольких подобных, я мог снимать, сколько угодно, где угодно и всё, что захочется. Никто не давал мне указаний, не навязывал своего мнения и вкусов. На киностудии не было ни редактора, ни категорий оплаты качества и никаких постановочных. Все эти ухищрения ввели позже и нередко использовали их для неограниченного давления на творчество кинематографистов. А тогда снимать можно было без опасения быть униженным насилием чиновников и снижением категории оплаты. Все мы получали только зарплату. Конечно, эта вожделенная свобода творчества распространялась только на киножурнал, но именно там я работал в начале, и это меня вполне устраивало.

Норм на количество отснятых сюжетов не существовало, операторы снимали, кто сколько хотел: некоторые - по 2-3 сюжета в месяц, а я так увлёкся свободой творчества, что выдавал по 15-16!

Но именно в этом вольном краю находились большие лагеря заключённых, где жестоко попирались права и свободы человека. В одном из таких лагерей томился мой друг Вася Ажаев. Из его письма мне стало ясно, что Васю перевели из лагеря под Свободным в сам город Свободный, где он продолжал работать, всё ещё лишённый права вернуться в родную Москву. Я поехал навестить его, не сомневаясь, что найду там сюжет для киножурнала. И действительно, в первый же день я прочитал в местной газете информацию о том, что открыт новый крупный золотой прииск «Октябрьский». Выяснив, что мой друг в командировке на трассе строительства и пробудет там несколько дней, я зашёл в местное отделение «Амурзолото». Оказалось, что прииск расположен далеко от Свободного, среди непроходимых болот, и доехать туда можно только зимой, когда морозы скуют топи. Правда, туда летали маленькие самолёты, доставляя почту и вывозя добытое золото, но пассажиров брали считанные единицы. Желающие полететь записывались за месяц и даже больше. Но, узнав, что я - оператор и хочу снять о прииске сюжет, мне разрешили лететь очередным рейсом.

В детстве я с удовольствием читал рассказы Джека Лондона о золотоискателях, мечтал когда-нибудь посмотреть, как это происходит, собственными глазами. Об этом месторождении нигде официально не упоминалось, но несмотря на это всего через два года после его открытия в далёкой глуши, среди непреодолимых болот вырос большой посёлок с тысячами людей. Золотоискатели - люди особые, чувствующие золото, словно экстрасенсы, на любом расстоянии. Одному Богу известно, как они узнали о новом месторождении, как сумели оповестить друг друга, как добрались до места по бездорожью и морозу. Энтузиасты тащили на себе по непроходимой тайге весь необходимый домашний скарб, включая даже сборные дома для жилья; дело в том, что за счёт государственного треста в Октябрьском построили только служебные помещения: магазин, ресторан, небольшой клуб, школу, а все жилые постройки возвели сами золотоискатели, слетевшиеся сюда, словно огромный трудолюбивый пчелиный рой.

Я заснял работу драги: большие ковши, как у землечерпалки, захватывали со дна водоёма песок и подавали его в машину, вымывающую из него золото. Но главной приманкой золотодобытчиков была возможность после работы самим попытать счастья: извлечь из обработанного драгой песка оставшиеся крупинки золота с помощью самодельных деревянных лотков.

Встречалось здесь немало потомственных старателей, промышлявших золото ещё до революции. Я поинтересовался у них, что изменилось в их работе с тех пор? Раньше работали в одиночку, каждый на свой страх и риск, теперь же - гарантированная зарплата, возможность купить или взять в долг на месте всё, что необходимо для жизни, так что от голода не умрёшь, как это нередко случалось прежде. А на лично добытое золото здесь можно было приобрести такие продукты и товары, о которых даже в Москве можно было только мечтать: изысканные деликатесы, отличную одежду заграничного пошива, редкие, необыкновенной красоты меха и многое другое.

Чтобы реализовать добытое ценой тяжких трудов и лишений золото, в царские времена старатель должен был на свой страх и риск пробираться сквозь дремучую тайгу, болота, по глухим дорогам, где подстерегали грабители. Часто золотоискатель застревал на перепутье в придорожном трактире, где его встречали дамы, промышлявшие золото не выходя из тёплой спальни с пуховиками. Одним из таких трактиров, как рассказали мне, прежде владела красавица Сонька по прозвищу «Золотой пуп». Природа наделила её таким вместительным пупом, что закутивший старатель, согласившись заполнить его золотым песком, часто вынужден был возвращаться на прииск ни с чем. Многим искателям лёгкого обогащения за всю жизнь так и не удалось вырваться за пределы ближайшего трактира.

Жизнь золотодобытчиков и теперь при ближайшем знакомстве была не стол романтична, - думал я, ужиная в местном ресторане. В сущности, это была заурядная столовая с почерневшими деревянными полами и стенами безо всякой отделки и украшений, с весьма ограниченным меню. Правда, водку тут заказывали весьма неограниченно. В середине зала на табурете сидел баянист. Тот, кому хотелось послушать в его исполнении любимую мелодию, подносил музыканту стакан водки. За то время, пока я ужинал, баянист настолько напился, что свалился под стол. Немного поиграв ещё из-под стола, он там и уснул. На смену ему явился другой исполнитель, но вскоре и его постигла участь предшественника.

Других развлечений не было. Клуб был небольшой и ничего интересного предложить не мог. И выбраться из этого золотого ада было невообразимо трудно: единственное средство связи с внешним миром - маленький самолёт - забирал лишь командировочное начальство, и рейсы его были нерегулярны. Вот и мне из-за скверной погоды с туманами и непрерывно моросящим дождём пришлось прождать вылета целых 10 дней.

В Свободном ждал и беспокоился о моём затянувшемся исчезновении Вася Ажаев. Ему пригодился юношеский опыт работы в БРИЗе на Госсалициловом заводе - здесь он руководил деятельностью изобретателей. Не оставлял Вася и своей мечты о литературной деятельности: после напряжённого трудового дня писал рассказы, которые публиковались в местной прессе.

В наших беседах всё было, как будто, как прежде, но меня не покидало ощущение, что он больше меня прожил за время нашей разлуки. Иногда он вдруг задумывался, словно погружался в другое измерение. Когда возникал разговор на острые политические темы, он говорил взвешенно, словно заранее продуманное, но словно не со мной, своим старинным другом, а с секретарём райкома партии. Мне становилось немного не по себе и хотелось оглянуться по сторонам - нет ли тут ещё кого-то? Боялся ли Вася, что нас могут подслушать, ведь лозунг «И у стен есть уши» приобрёл в те годы особенный смысл? Разумеется, я не мог допустить мысли, что он способен заподозрить в стукачестве меня.

Что-то в его нынешней манере удерживало меня от желания расспросить Васю о его аресте, обвинениях на допросах, унижениях лагерной жизни. А ведь прежде у нас никаких недомолвок не было - выкладывали друг другу всё, как на духу, не дожидаясь вопросов! Уж если он молчит, значит так ему легче, решил я и не стал тревожить больные места моего друга. А в глубине души сверлили грустные мысли о навсегда убитой юношеской непосредственности дорогого мне человека. Чудовищное давление мощнейшего сталинского партийно-государственного аппарата поразило меня до ужаса. Мой друг, всегда свободно выражавший свои мысли, имевший собственное, незаимствованное суждение по любому вопросу, выражавший их часто в иронической форме, вдруг стал очень сдержанным и осторожным. И с кем?! - Со мной - своим ближайшим другом! Его высказывания целиком сливались с государственным мнением.