(стр. 7 )

- Я и сам подумывал об этом, - перебил меня Глебов. - Деньги в семье есть, пусть они послужат великому делу, помогут ускорить нашу победу. У меня ведь тоже на фронте сражаются родные, друзья.

От Глебова я поехал в Кстовский Райком партии.

- Ну, знаешь, ты опередил нас, - сказал секретарь Райкома.

Он позвонил по телефону Глебову, поздравил, поблагодарил и тут же соединился с председателем соседнего колхоза:

- Здесь у меня кинооператор сидит. Говорят, ты хочешь по почину Ферапонта Головатого сто тысяч на постройку самолёта дать.

Послушав ответ, секретарь улыбнулся:

- Так у твоего соседа, Глебова тоже нехватает, он занял и вносит сто тысяч. Неужели ты от кировцев отставать будешь? Подумай и приезжай. Мы митинг по этому случаю собираем. Оператор снимать будет: нужно, чтобы народа побольше собралось.

В те годы считалось большой честью попасть на экран. Все были уверены, что каждый фильм и киножурнал обязательно смотрит Сталин, а значит, увидит и оценит твой вклад в общественное дело. Люди снимались охотно и старались помогать нам в работе, воспринимая киносъёмку, как большую награду.

Вернувшись в колхоз Кирова, я обсудил с Фёдором Ивановичем, что и как показать из трудовых процессов. Заснял, конечно, и его самого на полях, у фермы.

На митинг собралось много народа. Оба председателя колхозов передали представителю Госбанка толстые пачки денег по сто тысяч рублей. Их примеру вскоре последовали колхозники других районов. Позже я снял горьковчан, приехавших на авиазавод имени Серго Орджоникидзе, чтобы на свои личные сбережения приобрести боевые самолёты для фронта. Председатель колхоза имени района Григорий Николаевич Булганин передал директору завода Агаджанову чек на 100 тысяч рублей, а колхозники Борского района - братья Алексей и Александр Лебедевы, объединившись с Аркадием Ивановичем Демановым, внесли 300 тысяч рублей и попросили на их деньги построить звено самолётов.

Сегодня очевиден пропагандистский характер такого рода акций. И даже испытываешь некоторую неловкость от неестественно бодрого тона тех сюжетов. Но была в этих мероприятиях и некая высшая правда: безусловно, люди хотели помочь фронту, действительно отдавали последние сбережения на нужды войны. Пожалуй, мы порой подавали события так, как того требовало от нас руководство. Но кто был способен тогда на правдивое освещение событий?! Да и можно ли было в первые месяцы войны, свалившейся на большинство населения страны, как ком с неба, говорить обо всей тяжести положения, в котором мы оказались! Мне кажется, это могло бы привести к полной деморализации и повлечь за собой самые трагические последствия для всего хода войны. Для каждого момента истории характерна своя точка зрения на события - сколько раз на протяжении моей жизни я был свидетелем того, как от начала до конца переписывается история и одни и те же события подаются подчас с прямо противоположных точек зрения! А тогда, в самом начале войны, такого рода организованные мероприятия, мне кажется, играли важнейшую роль для поднятия патриотического духа народа, которым, к великому несчастью, приходилось подменять военную готовность страны.

Неженский труд

В

о время войны вынужденным стало освоение женщинами мужских профессий. Весной 1942 года в Верхне-Волжском речном пароходстве был сформирован комсомольско-молодёжный женский экипаж буксирного парохода «Красноармеец». Инициатором создания первого в стране женского экипажа была 23-летний капитан, жена фронтовика, коммунистка Мария Николаевна Попова. На её призыв с первого курса Горьковского речного техникума пришла 16-летняя Клава Морозова и стала лучшим матросом. Из того же техникума встала на судовую вахту 19-летняя Валя Весёлкина. Должность старшего штурмана приняла на себя 18-летняя комсомолка Клава Соркова. Уходя в первый рейс, девушки обязались работать по-фронтовому, и добились первенства во Всесоюзном соревновании речников: квартальный план они выполнили на 197 % и завоевали переходящее Красное знамя Верхне-Волжского пароходства. Слава о первом женском экипаже пронеслась по всему Советскому Союзу. Более 80-ти тыловых и фронтовых почтовых адресатов вели постоянную переписку с командой и отдельными членами экипажа.

Запомнилась мне одна забавная, трогательная деталь. Перед самым выходом «Красноармейца» из Горького команда получила в подарок от Политотдела пароходства - патефон. К нему нашлась всего лишь одна пластинка. Её заводили каждый день помногу раз за завтраком, обедом и ужином. Погода стояла пасмурная, дождливая, мне пришлось несколько дней ждать её улучшения и наблюдать, как девушки с неослабевающей радостью, широко улыбаясь, раз за разом слушали задушевный, приятный голос Клавдии Шульженко: «У всех свой друг, мой друг, у всех - своя мечта...»

Пожалуй, ещё более тяжёлая работа легла на плечи колхозниц. В деревнях мужчин почти не осталось, мобилизованы были трактора и кони. Большую часть труда приходилось выполнять вручную. Вернулись к косам и серпам. Однажды на севе мне довелось видеть особенно тяжёлую картину: женщины на своих плечах тащили плуг на колхозном поле.

В первую весну после разгрома фашистских войск под Сталинградом для возрождения уничтоженного города на Дубосековском сплавном участке Космодемьянского рейда Марийтранслеса в небывало короткие сроки был смонтирован самый крупный за время войны плот длиной в полтора километра и шириной 75 метров. Эту махину в 30 тысяч кубометров строительного леса сооружали в основном девушки марийки. Они же и сопровождали гигантский плот. Вели его - опытный лоцман Пётр Иванович Тарханов и капитан буксирного парохода «Александр Ульянов» Иван Андреевич Горбачёв. Работая днём и ночью, дружный коллектив доставил плот в Сталинград всего за 9 суток - намного раньше намеченного срока.

Запомнилась мне и киносъёмка в колхозе «Искра» Богородского района, ставшего инициатором народной помощи освобождённым от фашистской оккупации районам. Колхозники выделяли продукты из своих личных хозяйств. По-праздничному приодевшись, они вели на приёмный пункт свой скот, несли продукты. Под впечатлением этого благородного народного порыва я назвал сюжет «Салют колхозников».

Пожилая женщина, мать фронтовика Анна Васильевна Турина привела свою единственную козу. Отец солдата, председатель колхоза Павел Михайлович Дёмин отдал двухгодовалую тёлку и десять пудов хлеба. По общему решению собрания колхозники выделили из общественного хозяйства 15 голов крупного рогатого скота, две рабочих лошади с упряжью, тысячу пудов хлеба и обратились ко всем колхозам страны с призывом оказать братскую помощь освобождённым Красной Армией сёлам и городам. Текст обращения был опубликован в газете «Социалистическое земледелие» за 7 сентября 1943 года и нашёл широкий отклик в сердцах многих крестьян страны.

Позже мне довелось самому увидеть и снимать, как быстро, благодаря всенародной помощи, восстанавливались сожжённые дотла деревни. В мае 1944 года я проводил съёмки конников гвардии старшего лейтенанта Ивлева. Гвардейцы по пути на фронт встретились с колхозниками освобождённого Волоколамского района у деревни Нелидово, где 28 панфиловцев отразили атаку 30 фашистских танков. Они погибли, но врага не пропустили.

Встреча происходила на «Панфиловском поле» у памятника погибшим героям. Открывая митинг, инструктор Волоколамского райкома партии, бывший партизан, Герой Советского Кузин - «гроза волоколамских лесов», как величали его оккупанты, призвал конников отомстить за гибель и мучения советских людей. Колхозница, мать погибшего на войне танкиста, награждённая медалью «За трудовое отличие», рассказала со слезами на глазах, как гитлеровцы сожгли её родное село, как зверски мучили и убивали женщин, стариков, детей.

Всесоюзный староста

Н

емало мне пришлось поснимать мощную промышленность города Горького, сыгравшую большую роль в великой Победе.

Гордость первых пятилеток - Горьковский Автозавод с начала войны наладил массовый выпуск грузовых машин. В начале 1942 года группа передовых работников завода была награждена орденами и медалями. В то время ещё работала Горьковская студия кинохроники, имелся парк осветительной аппаратуры, и потому удалось подробно отснять для специального киновыпуска наиболее отличившихся автозаводцев, показать сборку на большом конвейере грузовиков, отправку их на фронт.

Вручать награды приехал Михаил Иванович Калинин - всесоюзный староста, как называли его в народе. Мы заранее собрали всё необходимое для съёмки и утром выехали на завод.

Зима в тот год выдалась снежная. Улицы и дороги основательно замело. На нашей полуторке мы не без труда добрались до места. По всему шоссе от вокзала до Автозавода (а это - 12 километров) большие группы штатских и военных усиленно расчищали лопатами снег, плотно укатанный автомашинами.

Мы загодя расставили в большом зале заводского Дворца Культуры осветительные приборы, договорились с техниками-осветителями, в какие моменты зажигать и куда направлять приборы, чтобы подробно заснять президиум и зрительный зал.

К восьми часам вечера вместительный зал заполнили знатные автозаводцы. Но Михаил Иванович, отличавшийся, как известно, необыкновенной точностью, запаздывал. Наконец, около 9 часов на сцену стремительно вышел Калинин, встреченный громом аплодисментов, и приступил к вручению правительственных наград. Ордена вручил кузнецу , инстументальщику , главному инженеру . Награды получили многие и, хотя всех заранее предупредили, чтобы не очень усердствовали, пожимая руку Калинину, мало кто вспоминал об этом в торжественную минуту, и Михаил Иванович, стараясь делать это незаметно, иногда потирал правую руку - пожатия были крепкими.

После вручения наград Михаил Иванович вышел на край высокой авансцены, отделённой от зрительного зала широкой и глубокой оркестровой ямой, и обратился к автозаводцам с речью. Необходимо было снять его крупный план. А у меня - тяжёлая стационарная камера на штативе: в руки её не возьмёшь, и длиннофокусной оптики нет. К счастью, я на всякий случай захватил старенькую ручную камеру «Аймо», но она осталась за занавесом. Я послал за ней ассистента. Жду с нетерпением, но он что-то долго не появляется. Наконец, приходит, но без аппарата. Оказывается, приехавшие из Москвы вместе с Калининым охранники не разрешают ничего выносить.

Как же быть?! Нельзя же не показать крупный план выступа-ющего Калинина. Не долго думая, я забежал за занавес, выхватил из кофра «Аймо», подошёл почти вплотную к Калинину и снял не-сколько планов. Калинин продолжал спокойно гово-рить, не обращая на меня внимания. Но по ту сторону занавеса, как мне потом рассказали, произошла весьма напряжённая мизансцена. Едва я взял «Аймо», охранники, сидевшие в разных концах большой сценической площадки, резко поднялись и застыли, пока не услышали звука заработавшей камеры. В те помешанные на вредительстве времена все только и ждали повода проявить «бдительность».

Отсняв крупные планы, я стал прислушиваться к речи. Закончив с поздравлениями, Калинин приступил к «критике»:

- Вы выпускаете такие хорошие машины - а дороги содержите скверно: машина, на которой я ехал с вокзала, застряла в снегу. Почти час её откапывали. Не беда, что я прождал. Плохо, что вам пришлось долго ждать...

Разумеется, никто не решился возразить Калинину и рассказать, сколько людей было брошено на расчистку дороги к его приезду. А дело было в том, что, желая проявить заботу, всесоюзного старосту встретили на правительственном ЗИМе - тяжёлом лимузине с низкой посадкой. А непрекращающийся снегопад, словно нарочно, не позволил вручную полностью расчистить путь. Специальных машин по очистке дорог от снега тогда не было. И вот там, где наша полуторка кое-как прошла, тяжёлый ЗИМ застревал.

Сормово

П

озже мне довелось снимать награждение и знаменитого тогда завода «Красное Сормово», освоившего в короткие сроки выпуск тяжёлых танков. Вручать орден Ленина заводу и высокие награды сормовичам приехал , председатель Президиума Верховного Совета РСФСР. Он был из тех, кто входил в тогдашние коммунистические «святцы», и его имя я помнил со школы: с 1912 года он являлся депутатом 4-й Государственной думы от партии большевиков.

На сей раз, снимать мне было сложнее. Вместо Горьковской студии остался Кинокорреспондентский пункт Центральной студии кинохроники (ЦСДФ), в штате которого остался лишь один техник-осветитель. Взять на съёмку можно было всего пять стареньких осветительных приборов, а напряжение повсюду было неполное, и создать хотя бы минимальную освещённость для съёмок было возможно лишь на очень небольшом пространстве.

Я заранее заснял вереницу выходящих из цеха только что собранных танков. Подробно показал вручение правительственных наград. Ордена Ленина получили: директор завода Рубинчик, начальник цеха Ассир Исакович Гайзер, бригадир Василий Сергеевич Токарев, полвека проработавший на Сормовском заводе. Болел и не мог прийти старейшина завода - Пётр Андреевич Заломов - прототип Павла Власова, героя романа М. Горького «Мать».

На заводе трудилось много потомственных рабочих. Среди награждённых был замечательный прокатчик Владимир Константинович Панкратов. О нём я снял отдельный сюжет и узнал, что дед Панкратова - Павел Иванович начал работать на Сормовском заводе с его основания в 1849 году. Дед выучился прокатному делу, проработал 40 лет и передал опыт сыну Константину, который в свою очередь проработал 46 лет и уступил место своему сыну. Владимир Константинович за 18 лет в совершенстве изучил прокатное дело и с 1936 года работал бригадиром большого прокатного стана. Его бригада с первых дней войны освоила новые виды проката, необходимые для оружия фронту, и ежедневно давала по полторы-две нормы.

В заключение сюжета о награждении сормовичей я показал всю группу орденоносцев, оживлённо беседующих с . В общем, мне казалось, что при ограниченных возможностях удалось запечатлеть наиболее существенное, и я испытывал некоторое удовлетворение. Однако из Москвы пришло заключение с упрёком:

«Редактор - М. Король

Горьковский корреспондентский пункт

Оператор - В. Томберг

Сюжет «Высокая награда»

Большое событие снято оператором хорошо, ново, наблюдательно. Сюжет войдёт в СКЖ. Но от такого оператора, как В. Томберг, мы вправе требовать большего, чем одну фиксацию момента вручения орденов. Едва ли тов. Бадаев ограничился только вручением орденов. Он, наверное, осматривал завод, интересовался работой, беседовал с людьми. Вот так и надо было снять. А вручение орденов должно было быть завершением сюжета.

Зам. нач. Главкинохроники - Кацман

Зав. редакцией - Вакс»

Бадаев действительно перед вручением наград прошёл с руководством завода по огромному затемнённому цеху, где собирались танки, - но, чтобы это снять, необходимы были десятки осветительных приборов и осветителей, которых уже давно не было на нашем корпункте. В колоссальных, чуть не километровых цехах горьковских военных заводов-гигантов все окна в целях светомаскировки были густо закрашены чёрной краской и наглухо закрыты фанерой или досками, так что дневной свет совершенно не проникал. Моего же света хватило лишь на то, чтобы показать сборку одного танка - всё остальное тонуло в полной темноте.

Можно было подумать, что руководство ничего этого не знает, а я просто по глупости не догадался снять то, что предлагали мне мои многомудрые руководители!!

Однако время было такое, что приходилось делать выводы даже из абсурдных указаний. Поэтому, когда из Москвы пришло задание - заснять к 25-летию ВЛКСМ бригаду комсомольцев, работающих на оборонном заводе, я ни на минуту не забывал о заключении на мою предыдущую работу, и решил во что бы то ни стало превзойти самого себя.

Я поехал на хорошо мне знакомый Ново-Сормовский завод, где прежде снимал вступавшие в строй новые цеха, рационализацию производства... Один из снятых мной эпизодов о производстве орудий и массовой отправке их на фронт вошёл в документальный фильм «День войны», вышедший на экраны в канун празднования 25-летия Октября. В фильме была отражена жизнь всей нашей страны в один из будничных дней - 13 июня 1942 года. Это был 356-й день войны.

На сей раз, в парткоме и комитете комсомола мне порекомендовали показать бригаду недавних выпускников ремесленного училища. С имевшимися в моём распоряжении осветительными приборами я мог показать в кадре лишь нескольких ребят на фоне одной пушки, в то время как в сборочном цеху на конвейере собирали многие десятки пушек. Как же быть? Ведь если снять, как в прошлый раз, то могут, пожалуй, ещё и во вредители зачислить: эпизод-то должен войти в большой юбилейный фильм о комсомоле, - а тут вдруг: несколько ребят копошатся на фоне размытого силуэта пушки!

Парторг завода развёл руками:

- Ничем помочь не могу. - И посоветовал: - Иди к Еляну!

Имя «Елян» говорило тогда о многом. Герой Социалистического Труда, волевой человек, Амо Сергеевич Елян, возглавлявший завод «Новое Сормово», пользовался огромным авторитетом и неограниченной властью.

В те годы к кинохроникёрам относились с особым уважением: телевидения ещё не было, и все важные новости можно было увидеть только на киноэкране. А во время войны хроникальные сюжет смотрели даже с большим интересом, чем игровые фильмы. Поэтому нас принимали обычно без задержек даже самые крупные руководители.

В обширном кабинете Еляна на большом письменном столе и примыкавшей к нему широкой тумбе располагалось бесчисленное количество телефонов. Когда я присел у стола, раздался мягкий сигнал зуммера. По прямому проводу из Москвы Еляна вызывал первый заместитель председателя Берия. Я хотел выйти, но директор жестом показал, чтобы я остался. Разговор был непродолжительный: Амо Сергеевич доложил о выполнении суточного плана производства и отгрузки пушек и о перспективах на сегодня.

Положив трубку, Елян взглянул в мою сторону. Я коротко рассказал о своей задаче и выразил восхищение могучим сборочным цехом, один вид которого внушает уверенность в приближении нашей победы.

- Но, к сожалению, - завершил я, - у меня нехватает света для его съёмки.

- Ну, так что ж я-то могу сделать? - с недоумением спросил Елян.

Понимая всю безнадёжность своей просьбы, я всё-таки решительно произнёс:

- Есть только одна возможность: размаскировать окна в цеху.

- Хм... А на какое время?

- Ну, хотя бы часа на два, - не веря своему счастью, ответил я.

Елян решал вопросы сразу. Он вызвал заместителя по хозяйственной части и сказал:

- Для киносъёмки завтра утром нужно открыть в сборочном цеху все окна. А к вечеру всё привести в прежнее состояние.

- Так для этого необходимо поставить человек 40 рабочих!..

Властный Елян не любил возражений. (Такой стиль руководства всегда вызывал у русских людей глубокое уважение, хотя практически никогда не выражал их собственных интересов.) Елян поморщился и не успел ещё взглянуть на своего заместителя, как тот подтянулся и отчеканил по-военному:

- Есть! - и поспешно вышел.

Так мне и удалось заснять масштабные планы огромного сборочного цеха и на его фоне работу комсомольско-молодёжной бригады: Константина Беляева, Илью Голубицкого, Михаила Табашникова и их сверстника бригадира Павла Шаронова...

Фильм «Комсомольцы» вышел на экраны в октябре 1943 года.

«Танки уходят на фронт»

Д

окументальная, тем более событийная киносъёмка требует оперативности. Народная поговорка «волка ноги кормят» относится и к хроникёрам.

В апреле 1943 года рано утром я поехал на завод «Красное Сормово» договориться о съёмке и к середине дня, вернувшись на корпункт, встретился с кинооператором Петром Матвеевичем Оппенгеймом. Он был старше меня, опытнее, прожил всю жизнь в Горьком. У него было много друзей, знакомых, школьных товарищей, которые постоянно сообщали ему о важных событиях и значительных новостях. Это помогало ему отбирать наиболее интересные темы. Я же в Горький приехал незадолго до начала войны и, конечно, не мог тягаться с ним в получении оперативной информации.

Пётр Матвеевич, как всегда, загадочно, несколько иронично улыбаясь, спросил:

- Ну что, видел патриотическую семью?

- Нет. Какую семью?

- Ну вот! Был у сормовичей и не знаешь, а я сижу здесь - и узнал: сегодня утром отец и двое его сыновей получили новый танк и отправляются на фронт.

Откровенно говоря, я позавидовал Оппенгейму: сумел найти такую тему! Не очень надеясь, что он пригласит меня участвовать в съёмке, я спросил:

- Вы сразу же, сейчас поедете?

- Куда? - удивился он.

- Снимать эту семью танкистов?

- Э-э-э, для этого не ехать - мчаться нужно. А я не могу.

«Не шутит ли он? - подумал я. - Как же можно упустить такую боевую тему?!»

- А если я попытаюсь успеть, Вы не будете против?

- Напротив, - улыбнулся Оппенгейм ещё более загадочно-иронично. - Могу даже помочь.

«Да-а, без этого не обойтись», - подумал я.

- Как же разыскать эту семью?

- Думаю: не просто. Но один телефончик могу дать.

И я взялся за дело. По телефону мне сказали, что какую-либо информацию могут дать только лично, и разрешили приехать. Внимательно проверив документы, меня соединили по полевому телефону с другой воинской частью и туда тоже разрешили прибыть. Но машины нет, городского транспорта не дождёшься, пришлось мне в буквальном смысле немало побегать. Побывал у нескольких военачальников и в городе, и за городом, пока удалось, наконец, найти именно того командира, который мог дать разрешение на съёмку. И к моему удовольствию он разрешил, но высказал сомнение:

- Как же ты снимешь!? Сейчас уже темнеет, а на рассвете танки уйдут.

И снова пришлось долго уговаривать, чтобы задержали танкистов хотя бы на пару часов. И тут выяснилось ещё одно препятствие: танкисты находились далеко за городом, а на последний поезд я уже не успевал. В конце концов, договорились так: я выеду первым утренним поездом, а на станции меня встретят - иначе ведь не найти: никто не скажет, где расположились танкисты.

На корпункт я вернулся ночью, подремал пару часов, собрал аппаратуру, добрался на попутной машине до вокзала и к рассвету прибыл на место. Меня встретили, помогли дотащить тяжёлую камеру «Дебри «Л» со штативом.

Под разлапистыми ветвями соснового бора стояли новенькие, готовые к походу 10 танков. Знакомлюсь с семьёй Мироновых. Отец - механик-водитель Степан Егорович. Младший сын - стрелок-радист Алексей. Старший сын - командир танка и всей танковой роты, старший лейтенант Сергей Степанович.

Старший Миронов в начале войны служил в рабочем батальоне. Узнав, что фашисты заняли его родное село Хорошёво Смоленской области Рославльского района, и семья эвакуировалась куда-то, он, в свои 46 лет, попросил отправить его на фронт. Так как по специальности он был трактористом, работал бригадиром, его направили в танковую часть. К этому времени старший сын Миронова, танкист Сергей уже успел отличиться в боях. Его боевой экипаж уничтожил немецкий танк, две автомашины, четыре миномётных батареи и две роты пехоты противника. Сергея представили к награде и назначили командиром танковой роты. Во время её формирования и встретились отец со старшим сыном. Вскоре к ним приехал и Алексей. Началась интенсивная учёба, и все трое Мироновых завершили её на «отлично». Так сформировался танковый экипаж Мироновых.

Но что же снимать? Всё готово к походу, осталось лишь дать команду «По танкам!» - и колонна двинется на фронт. А ведь нужно представить семью, рассказать о ней. Вот если бы можно было снять, как они на заводе получают танки. Но думать об этом было уже поздно. Миронов-командир взвоза уже посматривал на часы. И тут мне пришла счастливая мысль:

- Письма домой успели написать!?

- Написали, когда ещё прибыли сюда.

- Ну, а про то, что вас в кино снимать будут, написали?

Идею с удовольствием приняли, и я заснял, как боевое семейство Мироновых прямо на броне танка пишет письма родным. Это занятие отвлекло их от аппарата, и мне удалось запечатлеть их непринуждённые портреты.

Пока они писали письма, прибыл ко-мандир учебного ба-тальона, капитан и с ним - почтальон. Среди корреспонденции оказалось и письмо для Мироновых. , Иван, сообщал ра-достную весть: удалось установить адрес места эвакуации жены Сте-пана Егоровича - Анны Ивановны и самого младшего сына, семилетнего Валентина. Теперь оставалось разыскать четвёртого сына, Владимира. О нём знали лишь то, что служит он где-то в действующей армии артиллеристом.

Всё было готово к походу. По линейке в боевом порядке стоят 10 танков. Перед ними выстроилась вся рота. По приказу командира экипажи занимают боевые места. Закрываются люки. Колонна трогается, выезжает на лесную дорогу и вскоре скрывается в утренней туманной дали.

Этот сюжет - «Танки уходят на фронт» - вошёл в апрельский номер СКЖ № 28 за 1943 год и стал как бы предвестником и моей судьбы: я получил, наконец, долгожданный вызов на фронтовые киносъёмки.

III. Заполярье

Мурманск

М

осква встретила меня салютом в честь освобождения Белгорода и Орла. Это был ноябрь 1943 года. Столица впервые за время войны празднично осветилась взметнувшимися в небо многокрасочными огнями фейерверка. Пресса сообщала подробности о героическом сражении. Лондонское радио передало: «Такого поражения, как под Орлом и Белгородом, немецкая армия не испытала даже в 1918 году. Поколения будут вспоминать о том, как Красная Армия нанесла тяжёлый удар по врагу, продемонстрировав тем самым своё мужество и мастерство».

Всё это чрезвычайно радовало, вызывало желание скорее принять участие в священной освободительной войне. Но фронтового опыта я не имел, даже с воинского учёта был снят ещё до начала войны по состоянию здоровья. Чтобы я освоился с новой обстановкой, меня направили снимать боевые действия ПВО в прифронтовой Мурманск.

Этот город являлся важным стратегическим пунктом. В незамерзающий Мурманский порт, с боями прорывая блокаду противника, союзники доставляли караваны судов с боевой техникой, боеприпасами, продовольствием, меди-каментами. Дальше воен-ные грузы перебрасывали по железной дороге. Но у гитлеровцев близко к прифронтовой полосе располагались военные аэродромы, и их самолёты постоянно бомбили не только Мурманский порт, но и железную дорогу, стремясь уничтожить всё, что по ней передвигалось.

Фашисты оккупировали почти всю Карелию, отрезали линию железной дороги. Осталась лишь узкая полоса земли у Белого моря, вдоль которой пришлось срочно проложить новую железнодорожную ветку. Поезда в Москву пошли дальним кружным путём через Архангельск.

Получив военное обмундирование, наган, запас киноплёнки и продовольственный аттестат, я двинулся в путь. Вокзалы тогда были буквально забиты людьми и бесчисленным багажом. Многие тысячи пассажиров непрерывно куда-то перемещались. Объединённые общим несчастьем войны и верой в победу, они были общительны и доброжелательны, готовы в любой момент придти друг другу на помощь. К военным относились с особым уважением, и мне, впервые надевшему военную форму, это было приятно.

Поезд отошёл вовремя. На одной из крупных станций я получил по своему аттестату первый в жизни военный паёк.

На третьи сутки, когда едва начало светать, меня разбудил глухой рокот самолётов. Почти сразу же отвратительно засвистели падающие бомбы. Состав резко со скрежетом остановился. Выглянув в окно, я увидел встречный эшелон с военным грузом, прикрытым толстым брезентом. В двух местах он дымился. Как только гул бомбёжки затих, наш поезд, быстро набирая скорость, пошёл дальше.

В Мурманске я связался по телефону с Политуправлением Западного фронта ПВО, и за мной прислали машину. Город пострадал сильно. От многочисленных каменных многоэтажных домов остались лишь выгоревшие остовы. Мы ехали вдоль длинного ряда однообразных мрачных огромных коробок с чёрными проёмами бывших окон и дверей. По тротуарам, неплохо расчищенным от снега, спешили немногочисленные прохожие, главным образом военные моряки, некоторые в английской и американской форме.

Город резко прервался пустынной местностью. Машина стала подниматься по наезженному грунту к видневшимся невдалеке сопкам. Справа промелькнули два одноэтажных, деревянных домика. Мне запомнился стоявший возле них колодец с воротом, у которого двое солдат пили воду прямо из ведра, привязанного растрёпанной верёвкой.

Но вот и сопки. Вглядываясь в их однообразный неприглядный облик, я спросил водителя:

- Далеко ещё?

Он улыбнулся, останавливая машину:

- Приехали.

И только тогда я заметил в каменистой расщелинå сопки тёмную дощатую дверь. За ней и располагалось Политуправление Западного фронта ПВО. Также тщательно здесь были замаскированы все службы управления, столовая, клуб.

Ещё надёжнее был укрыт Мурманский Обком партии и местные органы власти, что довелось мне увидеть на следующий день. У северной окраины города возвышалась почти отвесная скала. У её подножия нависал огромный каменный козырёк со впадиной, скрывавший расположенную в глубине массивную деревянную дверь, заметить которую можно было только вблизи. Внутри скалы вырубили громадное пространство и встроили многоэтажное здание с изрядным количеством комнат, коридоров, лестниц. Большой, благоустроенный дом вмещал всё управление городом и областью. Восхищало рациональное оборудование помещений: ничего лишнего, но и тесноты не ощущалось. Даже отсутствие окон не давило - повсюду горел яркий электрический свет. Такое бомбоубежище надёжно защищало от ежедневных воздушных налётов, позволяло спокойно и оперативно решать все сложные вопросы трудного военного времени.

В Мурманске мало сохранилось зданий, но вывести из строя незамерзающий порт фашистам не удалось. Он работал непрерывно в любую погоду, днём и ночью, зимой и летом. В этом была неоценимая заслуга зенитных войск, действия которых мне и предстояло показать.

Зенитные орудия с длинными узкими стволами, четырёхствольные, скорострельные зенитные пушки, многоствольные пулемёты занимали боевые посты на крышах уцелевших домов, на берегу залива, на всех окрестных сопках до самой линии фронта. За воздухом велось повсеместное круглосуточное наблюдение. Оповещение о появлении и направлении движения вражеских самолётов немедленно передавалось связистами всем зенитным подразделениям, охранявшим порт и город.

Среди бойцов-зенитчиков было много совсем юных девушек, вчерашних школьниц. Они жили рядом со своими орудиями в землянках или замаскированных бараках. По сигналу воздушной тревоги - пронизывающей душу сирены - они немедленно выбегали и занимали боевые посты. Орудия и зенитчицы стояли под открытым небом с глазу на глаз с жестоким противником. Над их головами проносились армады стервятников со смертоносным грузом. Фашистские лётчики строчили из пулемётов, сбрасывали бомбы. А эти, хрупкие на вид девушки, как и все бойцы зенитной артиллерии, мужественно встречали летящую на них смерть метким огнём. Приказы и команды выполнялись молниеносно, и разрывы снарядов со всех сторон пушистыми облачками обкладывали вражеские самолёты, заставляя фашистских лётчиков поспешно освобождаться от бомб, не донеся их до намеченных целей. И нередко гитлеровские асы с дымящимися хвостами самолётов врезались в сопки или падали в воды залива.

Я снимал работу оповещения и действия боевых расчётов в разных частях города, за городом, на аэродроме. Немало надо мной пролетело немецких бомбардировщиков и разведчиков, прежде чем удалось запечатлеть, как зенитчики сбили самолёт с чёрными крестами на крыльях.

Дни заметно убывали. Погода становилась всё более пасмурной. Свинцовые тучи плотно закрывали солнце, едва поднимавшееся над горизонтом и, не задерживаясь, снова исчезавшее. Дали застилал туман. Частые дожди сменились крупными хлопьями снега. Приближалась полярная ночь.

Меня отозвали в Москву. Но на этом не кончились мои встречи с Заполярьем.

В начале марта 1944 года меня снова командировали снимать действия Западного фронта ПВО.

Мурманск ещё основательно укрывал толстый покров удивительно чистого, ослепительно белого снега, ярко блестевшего в лучах солнца. Когда машина выехала из города, я - как ни присматривался - не мог увидеть запомнившихся деревянных домиков, служивших мне в прошлый приезд хорошим ориентиром. Впереди виднелся лишь колодец с воротом у дороги. Женщина набирала в вёдра воду. И вдруг она исчезла, прямо растаяла в лучах слепящего солнца. Поравнявшись с колодцем, я вновь увидел её. Она шла с вёдрами в руках по узкой дорожке, зажатой отвесными стенами снега, к видневшейся невдалеке деревянной двери... Машина круто поднималась по дороге к сопкам. Обернувшись, я увидел торчащие из снега печные кирпичные трубы, из которых шёл дым. А дома утонули в снегу. Мне вспомнился рассказ барона Мюнхгаузена о том, как во время его путешествия в Россию он вечером привязал к торчащему из-под снега колышку своего коня, а проснувшись утром, увидел его болтающимся на кресте колокольни. Оказывается, барон в данном случае был значительно ближе к истине, чем можно было поверить европейцу.

Во второй приезд мне хотелось показать события более масштабно, передать характерную атмосферу прифронтового города и незамерзающего порта.

Аэростат

С

наступлением темноты над Мурманском повисали аэростаты противовоздушной обороны. Я решил показать на фоне города и порта, как солдаты поднимают одну из таких воздушных громадин. Большой аэростат базировался среди развалин, хорошо замаскировавших его. Однако окружающие стены разбитых домов закрывали всю перспективу. Рядом возвышалась большая выгоревшая коробка трёхэтажного дома. «Вот, если бы залезть на эту стену!» - подумал я и обошёл кругом. Крышу, все перекрытия полностью уничтожил огонь, но стены сохранились, и с противоположной стороны коробки уцелела железная пожарная лестница. Взяв киносъёмочную камеру, я поднялся наверх. Кирпичные стены оказались тоньше, чем я предполагал, всего в полтора кирпича толщиной, а пройти по ним нужно было метров тридцать. Трудно и рискованно, тем более с кинокамерой в руках. Но отступать на глазах молодых бойцов было стыдно. Медленно передвигаясь по заснеженной кромке стены, балансируя, словно на канате, я добрался-таки до нужного мне места.

С высоты открылась широкая панорама города: бесконечные кварталы пустых многоэтажных коробок, запорошенных снегом. В перспективе виднелся огромный тёмно-свинцовый залив. На рейде стояли и передвигались военные корабли. А ещё дальше розовели в лучах заходящего солнца заснеженные сопки. Но снимать в таком неустойчивом положении - стоя - невозможно: пришлось сесть на стену, свесив ноги.

Солдаты отвязали аэростат и начали поднимать его в воздух. Я включил камеру и с удивлением увидел в визире, что бойцы подтягивают аэростат обратно к земле. И тут слух резанул вой сирены: воздушная тревога! Солдаты, как положено, привязали аэростат и убежали в укрытие. Я остался один. Не решаясь подняться и двинуться к спасительной лестнице (на что у меня просто могло не хватить времени до начала бомбёжки), я в крайнем смятении продолжал сидеть на кирпичной стене, как петух на жёрдочке, представляя из себя великолепную мишень.

Едва оборвался яростный вой сирены, как послышался нарастающий гул стрелявших зениток. Из-за залива вынырнули три показавшиеся мне огромными фашистских бомбардировщика. Рокот их моторов почти заглушил адский грохот зенитной пальбы. Стена подо мной начала содрогаться. Мне казалось, что вражеские самолёты устремились прямо на меня. Их гул пронизывал всё моё существо, словно огромная бормашина врезалась в самое сердце, заколотившееся так, как будто я преодолевал последние метры марафона. Какая-то непреодолимая сила давила на плечи, прижимая к узенькой, скользкой от подтаявшего подо мной снега стене. Испытываемый мной ужас, усиливавшийся оттого, что я оказался в таком положении совершенно один, не поддаётся описанию. У меня буквально поджилки тряслись: ведь я впервые в жизни оказался в условиях боевого налёта вражеской авиации.