(стр. 11 )

После завтрака батальон с собаками на поводках вышел на разминирование недавней прифронтовой полосы. Там среди рвов, надолбов, проволочных заграждений, бесчисленных воронок от бомб и снарядов оставалось много мин. Земля ещё местами дымилась. Лежали подбитые немецкие орудия, миномёты, трупы убитых солдат. На этом участке наши войска прорвали оборону, форсировали Одер и захватили узкий плацдарм на западном берегу. Восточный берег местами просматривался со стороны противника. Когда мы подходили к минированному полю, начался вражеский артиллерийский налёт. При первых же взрывах собаки забеспокоились, тревожно прислушиваясь, навострили уши, залегли, прижимаясь к земле. Некоторые предусмотрительно полезли в воронки. Сапёры подтянули поводки и легли рядом.

Огневой налёт продолжался недолго, но собак он сильно обеспокоил: они никак не хотели трогаться с места, скулили, перебирали лапами, И когда подошли к минному полю, их трудно было заставить работать.

Первой начала искать мины овчарка Альма. Она пошла вперёд, сосредоточенно принюхиваясь к земле. Невдалеке от проволочных заграждений, прикрывавших траншеи, в которых ещё недавно сидели немцы, Альма остановилась, несколько раз обнюхала землю. И вдруг, расслабилась, радостно завиляла хвостом, уселась на задние лапы и посмотрела на своего хозяина, младшего сержанта Шаповалова. Сапёр подошёл, погладил Альму, сунул в рот кусочек сахара.

На земле никаких следов видно не было. Шаповалов неторопливо, осторожно, понемногу стал руками разрывать поверхность. На глубине сантиметров 15-ти показалась головка круглой противотанковой мины. Пальцы сапёра касались мины нежно, словно это была очень хрупкая, дорогая вещь. Отвернув головку, сапёр вынул капсуль-взрыватель и начал подкапывать землю вокруг мины. Фашисты нередко снабжали их несколькими взрывателями, и малейшая неосторожность грозила смертельной опасностью. В земле обнажилась тоненькая проволочка, тянувшаяся от мины. Пальцы Шаповалова застыли, на лбу выступили капельки пота. Сапёр зацепил мину «кошкой» с длинной верёвкой, отошёл метров на 15 и залёг в воронку. Альма, не отставая ни на шаг, последовала за ним, улеглась рядом и прижалась к земле, как и её хозяин. Я устроился позади них с аппаратом, так, чтобы было видно, как Шаповалов дёрнул за шнур, и у проволочных заграждений, разбрасывая осколки и землю, взметнулись два взрыва: вместе с миной, которую обнаружила Альма, рядом от детонации разорвалась и другая.

Примеру Альмы последовали и другие собаки. Я заснял, как сержант Фалин, комсорг роты, у которого овчарка Пушка обнаружила мину неподалёку от немецких трупов, углубил в землю взрыватель с бикфордовым шнуром, поджёг его и укрылся с собакой за бугорок. Бикфордов шнур догорел, и сразу взорвалась целая группа мин. Сержант Лебединский с собакой Женей обнаружил и подорвал мину у подбитого немецкого орудия. Хорошо работала чёрная лохматая дворняжка - Галчонок, каждый раз извещая о своих находках тихим лаем. Работа шла всё быстрее. Сапёрам удалось расшифровать систему минирования, и многие мины стали обезвреживать, не прибегая к помощи собак. За день сапёры извлекли и обезвредили несколько сот мин. Подступы к Одеру на этом участке были обезврежены, и с наступлением темноты сапёры начали наводить понтонную переправу. Заснятые мной кинокадры вошли в документальный фильм «Померания».

У артиллеристов.

П

ервый Белорусский фронт готовился к новому наступлению. Я поехал снимать артиллеристов корпуса полковника Кобрина. Машина шла по голой местности, лишь кое-где виднелись жидкие заросли кустарника и отдельные невысокие деревья. Временами раздавался неприятный свист, и то впереди, то сзади, то сбоку гулко ухали вражеские снаряды, поднимая в воздух землю, кусты и деревья. Я сидел на заднем сидении «виллиса» с сопровождавшим меня офицером-артиллеристом. Он не обращал никакого внимания на взрывы, даже когда снаряды разрывались близко от нашей машины. Мне же казалось, что противник наблюдает за нами и ведёт прицельный огонь именно по нашему «виллису». Я спросил:

- А почему не отвечает наша артиллерия?

- Нельзя демаскировать позиции. Противник и палит наугад, куда попало, чтобы спровоцировать ответ и засечь наши огневые точки.

Я с нетерпением ждал, когда мы, наконец, доедем. Но артиллерийских позиций нигде не было видно. Несмотря на открытую местность, я заметил их, лишь когда мы подъехали к ним совсем близко. Орудия крупного калибра скрывали огромные, натянутые на высокие шесты сетки с нашитыми зелёными лоскутами материи - издалека они сливались с окружающей растительностью и поэтому не были заметны.

Батарея закончила подготовку к предстоящему бою. Расчёты отдыхали, удобно расположившись под сводами сеток, словно в закрытом помещении.

Меня познакомили с наиболее отличившимися в боях артиллеристами, награждёнными орденами и медалями. Однако ничего не происходило, и я долго ходил, присматривался, не зная, что делать. Ко мне привыкли, и уже никто не обращал внимания.

После обеда бойцы как-то особенно непринуждённо расположились, каждый занялся своим делом, и мне пришло в голову: «А почему бы не заснять их именно так?!» Облокотясь на толстый ствол орудия, гвардии старший сержант Попов, сосредоточенно писал письмо. Я вынул кинокамеру и сначала прицелился к нему издалека, так, чтобы целиком были видны пушка и нависающая над ней живописная маскировочная сетка. Затем подошёл ближе, попросил не обращать на меня внимания и заснял крупнее. Другой артиллерист тоже использовал толстый ствол орудия - как стол: чтобы побриться, он поставил на него осколок зеркала. Заснял я и другие моменты нехитрого солдатского досуга. Группа читала вслух недавно полученную газету «Правда»; кто-то пришивал чистый подворотничок, читал книгу или просто задумчиво курил самокрутку.

Я обратил внимание на стоявший у орудия баян и поинтересовался, кто на нём играет. Мне не сразу и как-то неохотно ответили, что играть-то умеют некоторые, но баян принадлежал недавно убитому солдату, игравшему лучше всех.

Вырытые траншеи связывали между собой орудийные позиции и вели к наблюдательному пункту. Я заснял командира корпуса, гвардии полковника Кобрина, наблюдавшего в перископ неприятельские позиции. Из глубины траншеи с пакетом прибежал офицер связи, гвардии Майор Иванов. Прочитав донесение, Кобрин приказал собрать офицеров и стал внимательно изучать карту.

На рассвете следующего дня я заснял боевую тревогу в лучах восходящего солнца. Артиллеристы быстро убрали маскировочные сетки, расчехлили орудия, заняли боевые места, и по команде «Огонь!» - из длинного ряда толстых стволов, изрыгая огонь, в сторону врага понеслись смертоносные снаряды. Грохот тяжёлых орудий больно отзывался в ушах - нужно было открыть рот, но во время киносъёмки это не всегда получается, и начинает шуметь, ломить и закладывать уши. А залпы с небольшими промежутками, необходимыми, чтобы загнать в стволы новые заряды, один за другим резко ударяли по перепонкам.

Казалось, бесконечно долго продолжался адский грохот, сотрясавший землю и воздух. Снимая, как солдат подаёт очередной снаряд, я заметил наши танки. На них сидели солдаты в зеленоватых пятнистых маскировочных халатах, с автоматами в руках. Видя их приближения, я, к своему удивлению, совершенно не слышал их гула.

Танки прошли близко от артиллерийских позиций, и, когда начали удаляться, в воздух вокруг них взметнулись столбы дыма и земли, так же для меня беззвучно. Пехотинцы поспешно соскочили на землю и, пробежав немного, прячась под защиту брони танков, залегли.

Артиллеристы вскоре прекратили обстрел, но я ещё долго почти ничего не слышал. Лишь через несколько часов стал воспринимать голоса людей, сначала, как отдалённый неразборчивый шум. Нормальный слух вернулся ко мне только на следующий день.

VI. На польской земле.

Н

аши войска завершали бои по освобождению Белоруссии. Совсем недалеко оставалось до Буга, пограничной с Польшей реки. Заканчивалась подготовка к форсированию этой нелёгкой водной преграды.

В политотделе армии мне удалось получить небольшой автомобиль-амфибию, и на рассвете 21 июля я двинулся к Бугу, где началось сражение за освобождение Польши. Лил сильный дождь. В открытой машине крупные капли больно хлестали по лицу. Несгибаемой стала моя набухшая от влаги плащ-палатка.

Внезапно ливень прекратился, и стала отчётливее слышна артиллерийская канонада. Дорога пошла вверх. На возвышенности виднелись деревья, а по обочине попадался мелкий кустарник.

Вдруг воздух потрясли взрывы снарядов. Недалеко перед нами взлетели в воздух кусты, два снаряда разорвались позади. Водитель резко развернул машину, подъехал к круто поднимавшейся возвышенности и, прижавшись к зарослям кустарника, остановился. Наступившую тишину сейчас же разрушила заговорившая где-то совсем близко артиллерия. «Видимо, наша», - подумал я.

Уже совсем прояснилось, показалось солнце. От земли поднимался белый, прозрачный пар. Я сбросил в машину мокрую, плотную, словно из брони, плащ-палатку и внимательно посмотрел на карту. По всем признакам Буг - рядом. Взяв в руки кинокамеру, я стал подниматься вверх. Грохот орудий и разрывы снарядов, очереди автоматов и пулемётов слышались всё отчётливее.

Вскоре я вышел на край высокого крутого берега. За излучиной широкой реки на обширной равнине передо мной открылось сражение. Цепи наших бойцов перебежками, паля из автоматов, наступали, тесня отступающих немцев к видневшемуся вдалеке лесу. Из леса немцы вели миномётный огонь, и мины разрывались вблизи наших наступающих солдат, поднимая облака пыли и земли. Из леса выскочили два немецких танка и с хода открыли огонь. Пехота залегла. И тогда с нашего высокого берега артиллерия ударила по танкам. Один танк запылал и остановился, другой повернул обратно к лесу. Наши бойцы дружно поднялись и двинулись вперёд, волоча по земле тяжёлые станковые пулемёты. Сопротивление немцев захлебнулось...

Я вернулся к своей машине-амфибии. Мы с водителем переправились на другой берег и двинулись вперёд по польской земле. Бои уже откатывались на запад. Наступила тишина. О недавних боях здесь напоминал лишь всё ещё дымившийся, закопчённый немецкий танк. По обеим сторонам безлюдной дороги росли развесистые деревья. Присмотревшись, я заметил на ветвях массу крупных жёлто-красных плодов. Остановившись, мы с водителем подошли взглянуть, что же это такое. Оказалось: спелая, вкусная черешня. Нигде прежде мне не доводилось видеть таких больших черешневых деревьев, да ещё прямо у проезжей дороги. Набрав полные горсти аппетитных ягод, мы поехали дальше. За лесочком показалась утопавшая в зелени деревня. В ней тоже никого не было видно. «Почему поляки попрятались?» - недоумевал я, вспоминая, как в наших освобождённых, даже разбитых и сожжённых деревнях встречи с местными жителями превращались в настоящие праздники.

Я вошёл в крайний дом и попал на кухню. Чистое помещение со светлой деревянной, очень добротно сделанной мебелью. На большом крепком столе лежали куски серого домашнего хлеба, стояли глубокие тарелки с недоеденным борщом. Пощупал плиту - она не совсем остыла, а в чугуне были ещё тёплые остатки борща. Было ясно, что дом покинут совсем недавно. Но кто здесь жил? Я обошёл комнаты, но следов пребывания немцев не обнаружил. Но и хозяева бесследно исчезли. Заглянув в другие дома, мы увидели примерно такую же картину.

- Видно, не хотят поляки с нами встречаться. Бояться. Или?..

Проехав ещё две довольно хорошо сохранившиеся деревушки без единого человека, я окончательно решил, что поляки объявили бойкот: не желают нас видеть. Мне стало обидно за наших солдат. Стольких лишений и жизней стоило дойти сюда советским воинам, глубоко верившим, что они несут славянским братьям свободу и независимость, не преследуя, в противоположность фашистам, никаких корыстных целей! И мне показалось оскорбительным, что встречают нас так, как французы встретили гитлеровцев в Париже.

К вечеру мы обогнали устало шагавших по дороге, запылённых потных пехотинцев с винтовками, автоматами, миномётами за плечами. Впереди показалась ещё одна, утопающая в зелени деревушка. И когда мы к ней подъехали, произошло неожиданное: к нам навстречу выбежало несколько женщин и девушек. Мы остановились, и одна из самых молодых вырвалась вперёд, налила из пузатой бутылки в стакан розового сухого вина и, радостно улыбаясь, протянула мне. Я с удовольствием выпил и, отдавая стакан, поблагодарил:

- Бардзо дзенькую! - на войне языки учатся быстро!

У девушки в глазах сверкнули искринки радости, она расцеловала меня и спросила:

- А когда придёт Войско Польское?

- Теперь очень скоро: они следуют за нами.

В селе стояло несколько наших танков, и польские женщины наперебой угощали танкистов всевозможными домашними яствами, вином, предлагали даже поесть горячих щей из глиняных горшочков. Здесь царило настоящее веселье. Из башни танка вылез солдат в шлемофоне с гармошкой в руках, уселся на броню и лихо заиграл. Другой танкист пустился в пляс, вызывая девушек принять участие. Они не заставили себя ждать, и над селом, розовевшем в закате солнца, высоко в небо поднялись облака пыли.

Олег Самуцевич

У

тром я двинулся дальше и, миновав вместе с войсками другое полыхающее огнём село, въехал в город Хелм. Поваленная, разбитая немецкая военная техника, многочисленные трупы наглядно свидетельствовали о свирепом сопротивлении фашистов. Однако выбили их из Хелма столь стремительно, что они не успели ни разрушить, ни поджечь этот городок, теперь возбуждённый до предела. Поляки с присущим им темпераментом, шумно и радостно встречали своих освободителей.

На площади женщины обступили виллис, в котором сидел польский офицер в большой, высокой конфедератке, в которой голова казалась больше нормального размера. В руках он держал большую охапку цветов, а женщины наперебой протягивали всё новые букеты. Он не в состоянии уже был их удержать, и цветы падали в машину. Запечатлев эту трогательную сценку, я подошёл ближе, чтобы заснять крупный план. Но офицер, словно нарочно, поднял букет, закрыв своё лицо. Подождав, я попросил его опустить букет пониже. Он начал медленно опускать цветы, и я нажал спусковой крючок. Офицер смотрел прямо в аппарат, как-то очень знакомо улыбаясь, и вдруг громко расхохотался.

- Олег! - радостно вскрикнул я, чуть не уронив от неожиданности камеру. Это оказался мой товарищ, однокурсник, с которым я не виделся со времени окончания института, - Олег Самуцевич. Мы радостно обнялись и крепко расцеловались. Оказалось, что он меня сразу заметил и решил разыграть.

- Ну и встречают же тебя, словно какого-нибудь вельможного пана! - И Олег рассказал, почему ему оказывали столь почётную встречу.

Фашистов выбили из Хелма рано утром, и, пока не подошли свежие войска, в опустевший центр города кинулись местные мародёры и начали грабить магазины. Жители забеспокоились: ведь так можно остаться и без продуктов, - но ничего поделать с грабителями не смогли. В это время на площади появилась первая автомашина с кинооператором в польской форме. Женщины бросились к нему и, вместо приветствия, взмолились о помощи.

- Мне ничего не оставалось, - рассказывал Олег, - как оправдать доверие. Я вытащил пистолет, быстро вошёл в магазин и скомандовал: «Немедленно очистить помещение! Магазин заминирован!!» Мародёры испугались, побросали награбленное и смылись.

Самуцевич и в студенческие годы отличался юмором и находчивостью. Это пригодилось ему и теперь.

- Мне попался кусочек мела, - докончил свой рассказ Олег, - и я, для верности, написал крупными буквами на двери магазина «ЗАМИНИРОВАНО! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!» - и туда уже больше никто не входил.

- Как ты сам-то попал в польскую армию? - заинтересовался я.

Дело обстояло так. Офицеры, эмигрировавшие в Россию после раздела Польши, создали Союз польских патриотов. Весной 1943 года - при помощи советского правительства - Союз организовал национальные воинские части для борьбы с фашистскими захватчиками. Так была сформирована и обучена дивизия имени Костюшко, в которую вступили и поляки, жившие в Советском Союзе. Среди них был и Олег Самуцевич. Постепенно дивизия выросла в целую польскую армию, которую возглавил прославленный герой оборонительных боёв за защиту Польши 1939 года - генерал-лейтенант Зигмунд Берлинг.

В хозяйстве политуправления польской армии оказался комплект киносъёмочной аппаратуры и негативная плёнка. Что с ними делать, никто не знал. А когда выяснилось, что Самуцевич - профессиональный кинооператор, ему поручили вести киносъёмки.

Углубляться в воспоминания у нас не было времени: в Хельм входила польская армия. Ликующее население бросилось навстречу. Мы начали снимать, сразу же потеряли друг друга и больше не встречались до самого окончания войны.

Радость польских женщин и стариков, впервые - после пятилетнего фашистского плена - увидевших своих соотечественников, да ещё в польской национальной военной форме, была безмерной. Девушки бросались на шею, обнимали и целовали солдат, смеялись, плакали. Увидев на радиаторе автомашины польский национальный флажок, одна пожилая женщина бросилась к нему, остановилась, с восторгом разглядывая, затем нежно, бережно, как самую дорогую реликвию, прижала к губам и разрыдалась.

Мне понравилось, как польские воины, даже совсем молодые, с достоинством, сдержанно, словно по-отечески, принимали темпераментные проявления чувств юных девушек и по-отечески - объятия женщин.

Люблин

Н

аступление наших войск успешно продолжалось, и на следующий день, после освобождения Хельма, танкисты майора Кирилова ворвались в город Люблин.

Когда я въехал в город, бои завершались. Из миномётов и мелкокалиберных орудий прямой наводкой добивали последние очаги сопротивления гитлеровцев. Проезды загромождали обломки разрушенных домов, подбитые немецкие орудия, перевёрнутые грузовики, ещё не убранные вражеские трупы, изуродованные, помятые чемоданы и другой скарб, брошенный гитлеровцами в паническом бегстве. У перекрёстков на стенах домов польские названия улиц были перечёркнуты густой чёрной краской, а рядом висели дощечки с иными названиями на немецком языке. У люблинского железнодорожного вокзала на запасных путях стояли длинные немецкие товарные составы с военным грузом, подготовленным к отправке.

Я знал, что достопримечательностью древнего Люблина был старинный замок. Он стоял на холме, возвышаясь над городом, и был виден издалека. Его окружали высокие каменные стены. Ворота оказались открытыми. В них входили, опасливо озираясь, две пожилые женщины в чёрных платьях. Я последовал за ними и, пройдя обширный двор, вошёл внутрь замка.

Огромные мрачные каменные помещения с небольшими окнами под потолком наполняли горы трупов мирных жителей. Присмотревшись, я стал различать в полумраке на лицах, руках и ногах убитых следы пыток. Среди замученных были старики, женщины, подростки. Толстенные стены замка и окружающая его высокая каменная ограда заглушали стоны истязаемых, их отчаянные крики не доносились до города. Поэтому гитлеровцы и выбрали для застенка пыток и убийств эту старинную крепость. Но уничтожить, скрыть следы своих кровавых преступлений они не успели: молниеносный удар советских войск заставил фашистов поспешно убраться из города.

Сквозь узкие окна замка проглянули лучи солнца, придав ужасающей картине ещё более зловещий характер. На лицах и телах несчастных рельефнее стали видны огромные синяки, кровоподтёки. Солнечные лучи упали на юношу, лет 15-ти, пристреленного в затылок. С пальцев его рук фашистские палачи сорвали ногти и прижигали до того, что кожа обуглилась. Рядом лежала девушка с чёрными кругами под глазами, вся с головы до обнажённых ног в кровоподтёках, с содранной во многих местах и свисающей клочьями кожей.

Сотни трупов лежали друг на друге, заполняя несколько помещений чуть не до самого потолка. Потерянные, не произнося ни слова, ходили польские женщины вдоль этих чудовищных завалов, пытаясь обнаружить родных, близких. Но как в тёмных помещениях, в грудах изувеченных людей можно кого-нибудь узнать?! Подавленные ужасом, женщины только тихо всхлипывали.

Поснимав немного, я поехал в политотдел армии и попросил прислать пленных, которых в Люблине было много. Застигнутые врасплох, немцы всё ещё продолжали вылезать из подвалов с поднятыми руками. Мне выделили 6 пленных, которые под охраной нашего младшего лейтенанта пришли в замок и начали выносить ещё кровоточащие трупы в обширный двор и укладывать рядами на траву. При дневном свете следы гнусной расправы над беззащитными мирными жителями стали ещё более явными.

В замок приходили всё новые женщины. Теперь им хорошо были видны несчастные жертвы. В одном из трупов пожилая полька узнала своего 16-летнего сына. Узнала не по лицу, которое было до неузнаваемости изувечено, в страшных кровоподтёках, синяках, залито сгустками крови. Она увидела сшитую её заботливыми руками рубашку. Ужас, невыразимое горе отразилось в глазах бедной матери. Её звали, как я позже узнал, Болеслава Слотвинская. Она пошатнулась, поддержать её не успели, и она рухнула на окровавленное тело сына.

Военнопленные продолжали выносить новые трупы. Образовалось несколько длинных рядов покойников. А в замок приходили всё новые люди, и в разных концах двора раздавались стоны, крики отчаяния: матери узнавали своих детей, жёны - мужей, девушки - женихов или отцов и матерей. Горестные вопли охваченных ужасом и безмерным отчаянием людей разрывали душу. Но нужно было снимать.

Женщины стали с ненавистью поглядывать на пленных, всё ещё выносивших трупы. Может быть, именно эти немецкие солдаты не были ни виновниками, ни участниками зверской расправы. Возможно даже, они сами ужаснулись злодеяниями своих соотечественников-фашистов. Тем не менее, возмущение и гнев польских женщин нарастали. Я приметил одну хрупкую молодую польку с чёрным кружевным платком на голове в светлом шарфе и с очень светлыми волосами, которая долго ходила среди трупов с высокой пожилой дамой в чёрном платье. Но они никого не могли найти. И вот, когда один из военнопленных, рослый кряжистый детина, вынес и опустил на траву неподалёку от них изувеченный труп юноши, нервы молодой польки не выдержали: она подбежала к нему. Немец, видимо, почувствовав ярость, сверкнувшую в глазах женщины, застыл, словно по команде «Смирно!» Хрупкая женщина судорожно вздрогнула и с такой яростью хлестнула ладонью по лицу немцу, что он - могучий детина - пошатнулся, продолжая ещё крепче прижимать руки по швам. А ей силы уже изменили, руки повисли, плечи безвольно опустились, вся её тонкая фигурка как-то обмякла. Мгновение спустя она истерически разрыдалась. К ней бросилась пожилая дама в чёрном, прижала к груди, и у неё самой покатились по щекам слёзы...

Я пошёл в замок, чтобы отослать лейтенанта с военнопленными, опасаясь, как бы ни случилось худшего, но... Подходя ко входу, я услышал выстрел и поспешил внутрь. На лестнице стоял лейтенант с пистолетом в руке, а на площадке перед ним лежал убитый военнопленный.

Оказалось: немец устал, и, чтобы отдохнуть, положил труп на ступеньки. Увидев это, лейтенант приказал немедленно поднять его и нести дальше. Но военнопленный, не зная русского языка, недоумённо пожал плечами. Тогда лейтенант, который был явно пьян, выхватил из кобуры наган и выстрелил в упор.

Как старший по званию я приказал немедленно увести пленных. Они выглядели ужасно: пыльные, измятые мундиры покрывали пятна крови убитых, которых они переносили, в крови были их руки и лица, в глазах отражались страх, смятение...

Майданек

Ч

удовищные преступления гитлеровцев в люблинском замке - это лишь капля в сравнении с концентрационным лагерем Майданека на окраине того же Люблина. Я узнал об этом лагере смерти в Политуправлении армии и немедленно поехал снимать. В Майданеке фашисты уничтожили 1,5 миллиона поляков, русских, французов, евреев. Сюда пригоняли сотни колонн людей всех возрастов вплоть до глубоких стариков и грудных младенцев. При входе в лагерь смерти духовой оркестр громко играл бравурные фокстроты, заглушая отчаянные вопли несчастных матерей, у которых отбирали малых и даже грудных детей. Сопротивлявшихся тут же, на глазах у всех, расстреливали.

Гитлер обещал отдать польские земли своим усердным приверженцам, и они безжалостно истребляли население Польши. Гитлеровцы заранее привлекли немецких учёных и инженеров, которые разработали и возвели огромные предприятия по массовому уничтожению людей и утилизации останков.

Людей умерщвляли в специально сконструированных газовых камерах и сжигали в особых печах. Пепел продавали в качестве удобрения, из костей варили мыло. Волосы, одежду, личные вещи уничтоженных людей тщательно сортировали и соответственно использовали: всё должно было приносить пользу рационально устроенному хозяйству фашистского государства: кормить, одевать, услаждать изощрённый вкус сверхчеловека. Истые арийки покупали кошельки, сумки, абажуры, выделанные из человеческой кожи, и гордились такими «изысканными» трофеями, словно варвары.

О масштабах производства фабрики смерти говорили (лучше сказать: кричали!) горы рассортированных вещей убитых, хранившиеся в многочисленных подсобных помещениях. Чего там только не было! Штабеля разной одежды от новеньких фраков до жалких обносков, огромные кучи кукол, детских платьев, костюмчиков, ботиночек, игрушек, даже - сосок. Всё это, аккуратно разобранное и сложенное в отдельных помещениях. Огромное количество этих вещей производило ужасающее впечатление. В сознании не умещалось, что подобное может придти в голову представителю цивилизованного народа.

Под натиском стремительно наступавших советских войск фашистские палачи поспешно сбежали, словно крысы с тонущего корабля, не успев и здесь скрыть следов своего вандализма. Конвейер смерти остановился в разгар чудовищной работы и давал полное представление о чётко налаженной адской технологии. У печей на полу и на специальных железных тележках лежали подготовленные для сжигания трупы. В огромных чёрных жерлах топок виднелись не успевшие догореть тела. Машины и механизмы уничтожения людей были сделаны основательно, прочно, в расчёте на бессрочную службу.

Засняв чудовищный конвейер смерти, я решил взглянуть, в каких условиях томились узники в ожидании своей участи. На территории Майданека ровными длинными рядами стояли десятки низких одноэтажных деревянных бараков. Я зашёл в один из них. Несмотря на то, что двери с обоих торцов были открыты, в нос ударил душный, смердящий запах пота и человеческих выделений. Барак тесно заполняли многоярусные нары. Никакой мебели и вообще больше ничего в помещении не было. Не задерживаясь, я прошёл из конца в конец барака и вышел на свежий воздух.

Ожидавший меня у машины водитель как-то странно взглянул на меня, покачал головой и сказал:

- Товарищ капитан, посмотрите на свою гимнастёрку.

Моя гимнастёрка, брюки, кирзовые сапоги буквально почернели от несметного числа проворно ползавших блох. Отойдя в сторону, я долго стряхивал их на землю, но блохи всё ползли по одежде. Пришлось подъехать к реке, раздеться и ещё долго вести борьбу с атаковавшими меня паразитами. Сколько же их было в уже опустевшем бараке, если от одного быстрого прохода по нему блохи облепили меня плотным слоем?!

О Майданеке и многих других гитлеровских лагерях смерти должен знать каждый житель нашей планеты. Правда, не увидев всего этого самому, представить трудно. Но понять, через какие адовые муки прошли несчастные узники фашистских концлагерей, я думаю, можно.

Илья Аронс

У

влекшись киносъёмками в первый день освобождения Люблина, я вспомнил о ночлеге, только когда стало уже темнеть. Мы с водителем проехали по опустевшему, словно вымершему городу среди многих разрушенных и полуразрушенных домов, не зная, где остановиться. Доехали до окраины. Сумерки всё сгущались, и мы постучали в первый попавшийся дом. Долго никто не отвечал. Трижды мы принимались со всё возрастающей силой барабанить в дверь. Наконец, послышался настороженный женский шёпот: слов разобрать было нельзя. Мы постучали ещё решительнее. Тогда женщины подошли к двери и начали расспрашивать нас сначала по-польски о том, что нам нужно. Но услышав русскую речь, перешли на русский:

- А не можете ли вы переночевать где-нибудь в другом месте?

- У нас нет другого места и нет уверенности, что в другом доме к нам отнесутся более «гостеприимно».

Разговор затянулся. Не преодолев нашей настойчивости, женщины попросили немного подождать. Посовещавшись, они открыли дверь.

Перед нами стояли две пожилых женщины в длинных до пят ночных рубахах из серого неотбелённого льна, что нас, конечно, смутило. Но они, теперь уже решительно, приглашали нас войти:

- Просим бардзо!

Мы вошли. В длинном коридоре стояло ещё несколько женщин в таких же длинных рубахах с небольшими католическими крестиками на полуоткрытой груди. Женщины были самого разного возраста. Наиболее молодые оживились: им наше вторжение, как мне показалось, даже понравилось. Они с любопытством поглядывали на нас и пересмеивались. Почувствовав наше смущение и поняв, что они могут нас не опасаться, женщины предложили нам выбрать любую комнату и повели вдоль коридора. В комнатах стояли ряды коек, на некоторых из которых лежали укрытые одеялами женщины.

Стало очевидно: мы попали в женский монастырь. Польские монашки оказались не лишёнными чувства юмора. Они предложили нам выбрать любую койку, оговорив при этом, озорно улыбаясь, что свободных коек у них нет.

Пришлось поблагодарить за отзывчивость, извиниться за нарушение покоя и поспешно удалиться.

В городе была уже глубокая ночь. Не светилось ни одно окно. Получив убедительный урок, мы больше не решались вторгаться в чужие дома непрошеными гостями. Походив ещё немного, мы обнаружили сарай с сеном. Подогнали поближе свою машину, забрались на сеновал и, посмеявшись над своим неожиданным приключением, быстро погрузились в крепкий сон.

Рано утром нас разбудил приятный мягкий бас:

-Панове, прошу бардзо до каляции!

Такие слова и понятны, и приятны: нас приглашали позавтракать.

Гостеприимный хозяин, пожилой пан с тёмно-русой окладистой бородой по-доброму пожурил нас за то, что мы не постучались к нему в дом - он с удовольствием предложил был комнаты с удобными кроватями и мягкими перинами. Мы оказались на территории владельца небольшой хлебопекарни, возможно, монастырской. Симпатичный пекарь угостил нас горячими, прямо из печи, пышными булочками с маслом и суррогатным кофе с молоком. Всё это было как нельзя кстати.

Сытые и довольные, мы поехали продолжать съёмки Люблина. В городе ничего не изменилось. Разве что успели убрать трупы. Снимая следы сражений в быстро оживавшем городе, я попал на толкучку и удивился, что уже на второй день после изгнания оккупантов возникла массовая торговля. Вещей продавалось немного, в основном - старые, поношенные предметы одежды, домашняя утварь, какие-то безделушки. Но людей толпилось много: возможно, им просто хотелось пообщаться. Заметив у меня в руках киносъёмочный аппарат, поляки начали спрашивать, не могу ли я продать киноплёнку.

- Для чего она вам сейчас? - недоумевал я.

В торговом деле, оказывается, всё годится, всё должно быть заранее предусмотрено: ведь завтра многие захотят сниматься и снимать - для этого необходима будет плёнка, и она станет большим дефицитом.

На базаре я увидел кинооператора Илью Аронса. Он увлечённо торговался, не замечая меня, но так и не купил какую-то, по-моему, никчемную вещь.

- Зачем тебе? - удивился я.

- Да, просто интересно: уж очень непривычная атмосфера.

Действительно, поляки - деловой, коммерческий народ. Внешняя бедность базара оказалась обманчивой: купить здесь можно было вещи и посолиднее. Для этого следовало заранее договориться, что именно нужно, естественно, дать задаток, и через несколько дней тебе доставят, скажем, хороший мотоцикл, парабеллум или даже немецкий автомат с запасом патронов. Но с продуктами, сигаретами, табаком было много хуже.

Встретившись с Аронсом, мы долго не расставались. Илья был немного моложе, но практичнее меня. Я это качество ценю в людях. Узнав, что у меня с ночлегом так же, как и у него, ничего не ясно, он предложил:

- Сделаем так: как встретим красивую молодую польку, познакомимся и напросимся на ночлег.

Вслух я одобрил план, подумав про себя о нереальности его осуществления, и предоставил активные действия коллеге.

Первая попавшаяся нам девушка, удовлетворявшая вкусам обоих, охотно отозвалась на знакомство. Она оживилась, приятно улыбаясь. Но, как только разговор зашёл о ночлеге, решительно отказалась нас приютить, сославшись на то, что живёт у чужих людей и там очень тесно.

Илью это нимало не смутило, и он решил, что следует атаковать даму постарше. Вскоре мы увидели идущую нам навстречу яркую красивую блондинку с тёмными выразительными глазами, - и вопрос решился с неожиданной быстротой. Буквально после нескольких слов мы были приглашены на временно поселение. Сговорчивость многих женщин - и полек, и немок, - соглашавшихся пригласить в свой дом офицеров объяснялась просто: часто в дома вламывались грубые солдаты, нередки были и случаи насилия и даже групповых изнасилований. Об этом многие знали, и женщины таким образом старались себя обезопасить.

Кинооператорские встречи обычно выливаются в бесконечные рассказы, напоминающие охотничьи, правда, без излишних преувеличений и небылиц: такие номера просто не проходят. К тому же в жизни кинохроникёров действительно происходит подчас многое, граничащее с невероятным. Вот и творческая биография Ильи Аронса началась необычно.

Окончив в 1942 году институт кинематографии, он поехал снимать дипломную работу на фронт, как и его однокурсник Виктор Муромцев, о котором я рассказывал. Илья попал в один из наиболее горячих районов битвы - в осаждённый Новороссийск. Большой город с крупными промышленными предприятиями почти полностью находился в руках противника. Наша оборона проходила по восточной окраине у завода «Октябрь». Аронса послали с оператором Георгием Голубовым на наблюдательный пункт передового батальона. Òàì áûëà âûñîêàÿ òî÷êà, ïîçâî-ëÿâøàÿ çàñíÿòь вид всего города и общий план сражения. Но подступы к наблюдательному пункту просматривались гитлеровцами, и пробираться пришлось глубокой ночью. Но и это было рискованно: в воздух поминутно взлетали осветительные ракеты, и фашистские снайперы без промаха разили наших бойцов. С тяжёлой операторской выкладкой, усталые, взмыленные, ребята добрались лишь под утро. Едва отдышавшись и наскоро пожевав с бойцами сухой паёк, операторы двинулись с провожатым по узким ходам сообщений к полуразрушенному зданию бывшей котельной. Внутри высокой закопчёной кирпичной трубы оказалась узкая лестница. Они полезли вверх. На высоте примерно пятого этажа зияла пробоина от вражеского снаряда. Существует солдатское поверье, что дважды в одно и то же место снаряды не попадают. Это могло бы порадовать операторов, если бы не было снайперов.

В пробоине хорошо был виден город, корпуса разбитого завода «Пролетарий», а вдали поблескивала Цимесская бухта. Но пейзаж казался мёртвым. Правда, вскоре громко заговорили орудия, миномёты, пулемётные и автоматные очереди, но зрительно это нимало не изменило картину. Мне было хорошо понятно разочарование коллеги: сам попадал в подобные ситуации, когда и снимать нечего, и возвращаться досадно. Аронс решил подождать.