(стр. 6 )

Но, разумеется, Вася не мог стать механическим эхом газетных передовиц. Громогласное одобрение официальной линии партии должно было помочь ему восстановить свои гражданские права и вернуться в родительский дом, в Москву. От этого мучительного раздвоения Васю спасало литературное творчество. Мобилизуя все свои силы, не щадя здоровья, не досыпая, он совершил своего рода подвиг: написал объёмистый роман «Далеко от Москвы» о героическом труде советских людей в тылу во время войны. Материал он почерпнул из подлинной жизни на Дальнем Востоке, но поведать о том, что трудились на всех этих «стройках коммунизма» заключённые, в те годы он не мог. Роман прославлял как бы свободный труд. Это понравилось начальству, поскольку выдавать желаемое за действительное было любимым занятием тогдашних идеологических работников, и роман получил высокую оценку - Сталинскую премию первой степени, печатался миллионными тиражами, был переведён почти на все языки нашей страны и многие зарубежные. Вася стал знаменитым, подающим надежды молодым писателем, и, видимо, его сочли достаточно благонадёжным, чтобы позволить, наконец, вернуться в Москву.

Почему же всё-таки его арестовали? Многие годы этот вопрос мучил меня. В прежние годы можно было пытаться найти на него какой-то логичный ответ, пытаться рассуждать о возможной вине, но теперь, когда открылись многие секреты злодеяний сталинских органов безопасности, вопрос этот звучит наивно. Глупо усматривать логику у этих заплечных дел мастеров: руководство и, в конечном счёте, лично Сталин требовали с них непрерывной поставки «врагов народа» в качестве бесплатной рабочей силы, поскольку коммунистическими средствами производительного труда добиться не удалось. Средства для заполучения новых рабов годились любые. Вася и попал в эту кровавую мясорубку, как одна из миллионов случайных песчинок. Можно было пытаться найти лишь формальный повод для ареста.

Много лет спустя мы всё же коснулись этой больной темы. С большой неохотой и даже, я бы сказал, отвращением Вася признался, что на одном из допросов на столе у следователя он краем глаза увидел нечто вроде доноса на него, написанного секретарём комсомольской ячейки Госсалицилового завода Миррой Франкфурт, с которой мы вместе учились в химической школе. Вася дружил с ней ещё со времён учёбы, знал её почерк, поэтому её донос сразу и бросился ему в глаза. Однако, несмотря на всю очевидность, он не хотел верить, что именно она явилась причиной его ареста.

Больше к этому злосчастному вопросу мы с ним никогда не возвращались.

Камчатка

Р

одина!.. Где она начинается? Мне хотелось взглянуть на дом, в котором я родился, и - с особым чувством волнения - я поехал во Владивосток снимать очередной сюжет.

На свет Божий я появился где-то у бухты Золотой Рог. Как раз там мне довелось снимать первый в стране праздник Военно-морского флота. Повсюду на берегу и на кораблях развивались яркие флаги расцвечивания. Снимая праздник, я часто вглядывался в берег: хотелось угадать - где мой родимый дом? Нет, никогда не смогу я узнать место, где родился...

Из Владивостока я отправился на пароходе «Ильич» в Петропавловск-Камчатский на поиски интересных сюжетов. А в том, что они найдутся, сомнений не было. Утренние августовские лучи солнца стремительно растопили нависший над Авачинской бухтой туман. Берег начал отдаляться, и толпа провожающих с бесчисленными, трепещущими в воздухе разноцветными платочками постепенно слилась в сплошную пёструю массу. Я переключился на съёмку работы палубной команды и не заметил, как пароход вышел в открытое море. Пять суток нас окружали безбрежные просторы волнующегося Тихого океана...

Мне повезло: пока Великий океан оправдывал первое свое название - был Тихим, не вздыбливался. Я подумал: может быть, он только поначалу так встречает новичков, чтобы потом внезапно поразить всей своей необузданной мощью, обрушить колоссальные волны тяжелой солёной воды и заставить страдать «морской болезнью». Но на сей раз могучий океан отнёсся ко мне снисходительно, по-отечески, словно признав во мне уроженца его берегов, и до конца рейса оставался сравнительно спокойным. Мне удалось доснять свой первый сюжет «Рейс на Камчатку» без больших затруднений.

Авачинская бухта встретила нас плотным туманом и мелким дождём. В непроглядном белом мареве гулко громыхала тяжёлая якорная цепь. Пароход остановился на рейде - морского причала в Петропавловске не было. Пассажиры тесно прилипли к борту, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь сплошную пелену тумана, долго скрывавшего таинственный полуостров. Мне вспомнилось строки из книги М. Ильина «Сегодня и завтра», которую я читал перед отъездом из Москвы: «Камчатка считалась самым последним местом в нашей стране. Последние парты в классе, где обитали самые бездарные второгодники, именовалась «камчаткой». В этот момент я действительно ощущал себя на самом краю света. Мелькало навязчивое ощущение, что мы не в нескольких сотнях метров от берега, а затеряны в какой-то бескрайней пустоте. Даже всплывали представления древних о Земле-диске: казалось, ещё немного и мы увидим гигантский провал пустоты.

Но вот, когда чувство затерянности в пустоте стало просто-таки жутким, и даже разговоры притихли, как нередко бывает в тумане, вдали вдруг начали проглядывать неясные ещё силуэты. Мне показалось это похожим на то, как на белой бумаге в проявителе проступают контуры будущей фотографии: вроде бы знаешь, что должно быть на снимке, но миг появления первых тёмных чёрточек и пятен на белом листе всегда загадочен и томителен, словно изображение может оказаться не таким, какого ты ждёшь. Вот и тут смутные пока ещё очертания берега на мгновение показались дивной вязью каких-то сказочных восточных дворцов с висячими садами. Но уже в следующую минуту очарование рассеялось, замки Шехерезады превратились в будничные силуэты судов, стоявших на приколе, по палубе пронёсся общий вздох облегчения. Словно расколдовывая нас, раздалась неожиданно громкая команда спускать на воду шлюпки, и под непрерывным моросящим дождём началась высадка заждавшихся пассажиров.

Впервые в эту гавань вошёл для зимовки знаменитый путешественник-исследователь Витус Беринг в 1740 году. По имени его пакетботов «Святой апостол Пётр» и «Святой апостол Павел» и был позднее назван город-порт.

Петропавловск оказался небольшим, в основном одноэтажным деревянным городком, зажатым ущельем, в глубине которого виднелась Корякская сопка - действующий вулкан. Каменными были здесь лишь колонна-памятник Берингу и напоминающее часовню маленькое строение с трубой, из которой струилась кристально чистая горная вода. Даже глиняный монумент Ленину у обкома партии стоял на топорно сбитом деревянном пьедестале.

За послереволюционные годы население города увеличилось в 15 раз, появились новые жилые и общественные здания. В недавно отстроенной школе занималось 800 детей - до революции столько не обучалось на всём полуострове! Теперь в 200 школах Камчатки училось 14 тысяч ребят. И это всего за 20 лет Советской власти!

Исследователь Камчатки академик в середине 18 века утверждал: «Оная страна больше к обитанию зверей, нежели людей пригодна». В 20 веке на этой дикой прежде земле возникла промышленность, были построены фабрики и заводы. Я заснял вступившую в строй первую очередь фабрики железных банок для рыбных консервов. Раньше их завозили с континента по морю. От солёной воды и влажного воздуха они ржавели, часто становились непригодными. На окраине Петропавловска работал новый судоремонтный завод с плавучим доком для океанских судов. Успешно развивалось сельское хозяйство: появились поля с посевам хлебов, опытные ягодные плантации, плодопитомники. Обилие горячих источников и гейзеров сулило богатые возможности для создания парников и теплиц.

Отсняв всё это, я отправился на пароходе «Петропавловск» в Усть-Камчатск, чтобы запечатлеть работу большого механизированного рыбокомбината, производившего многие тысячи банок разных сортов рыбных консервов. На всю жизнь остался у меня во рту незабываемый вкус свежей, едва подсолёной кетовой икры. Такого деликатеса мне не доводилось попробовать больше никогда.

Дальше мой путь лежал вверх по реке Камчатка в посёлок Ключи, выросший вместе с лесокомбинатом. Над посёлком возвышалась знаменитая Ключевская сопка - символ Камчатки. На полпути к кратеру этого действующего вулкана отважно расположилась горная метеорологическая станция.

Всю дорогу меня преследовал назойливый моросящий дождь. Но вдруг тучи начали расходиться, открылось ярко синее небо, и гора показала свою величественную, ослепительно сверкающую в лучах солнца, белую голову, покрытую вечным снегом. А кругом простиралась изумительно живописная тайга. Меня настолько очаровала красота дикой природы, что я решил на обратном пути снять, как было потом отмечено в обзорной рецензии из Москвы, «первый видовой географический сюжет» для киножурнала.

Стояло «бабье лето», ласково грело солнышко. Примерно по границе вечных снегов богатырскую гору опоясывала полупрозрачная серебристая лента облаков. Вершина сопки, словно отрезанная от подножья белым поясом, представлялась мне гигантской «сахарной головой», парившей высоко в небе. Громада льда и камней, как будто наступающая на меня по мере того, как я удалялся от неё на моторном кунгасе, с которого я снимал, казалась в таком ракурсе бесплотным воздушным замком, чудесным образом сопровождавшим меня.

Всё в этом краю поражало меня. Даже привычные деревья - берёзы, рябины, черёмухи, клёны, осины, росшие на прибрежных сопках, были не такими, как у нас в средней полосе: они причудливо извивали свои стволы и почти стелились по земле от нехватки плодородной почвы, тонким слоем лежащей на вечных ледниках. Трава же, корням которой хватало глубины, напротив, местами поднималась выше человеческого роста: здесь ее никто не косил. Ландшафт изумлял своей необычностью и богатством красок. Кое-где ещё сохранились листья, иные пожелтели до звонкой охры, некоторые отражали ярко красный, фиолетовый, даже синий цвет - такой чарующей палитры я не встречал ни у одного художника!

Удивительное зрелище дополняла голубая, серебрящаяся на солнце, извилистая лента реки, прорезающая пространство между мной и сопкой. Река и синее небо с легкими белыми облачками словно обрамляли пейзаж. Вулкан еще долго неотступно следовал за нами, словно оберегая в пути. И было, от чего: река таила сюрпризы.

Река Камчатка являлась единственной магистралью центральной части полуострова - других проезжих путей не было. Навстречу нам тянулись катера с тяжело гружёными баржами. Величественно проплыл небольшой белый пароход «Коммунист» с пассажирами. Мы плыли вниз по течению. Внезапно оно значительно ускорилось, и наша огромная лодка понеслась среди всё сужавшихся скал - «щёк», как местные жители называли это сказочное место. Река запенилась, стало сыро, прохладно и жутковато от несущихся навстречу громадных, давящих с боков, нависавших над головами каменных глыб с торчавшими повсюду длинными острыми краями. Нам удалось проскочить благополучно. Но когда за поворотом реки мы выскочили на просторы свободного течения в снова расширившееся русло, то Ключевской сопки уже не было видно. Расстаться с ней было грустно, словно я чувствовал, что больше никогда её не увижу...

Из Петропавловска я возвращался глубокой осенью на товарно-пассажирском судне. Тихий океан полной мерой опроверг своё название: бушевал со страшной силой все 10 суток обратного пути. Страдая морской болезнью, я не вставал с постели, поднимался лишь перекусить. Кормили свиной солониной. Как мне рассказали попутчики, на Камчатке свиней откармливали рыбой, поскольку её - в отличии от обычных кормов для скота - было в избытке на полуострове. Из-за этого мясо пахло тухловатой рыбой и на вкус было просто тошнотворно. Но ничего другого в столовой не было.

Однажды среди ночи я вышел из каюты в туалет. Держаться на ногах было невозможно - отрывало от поручней и швыряло в узком коридоре от стенки к стенке. Оглушал рокот вздыбившегося океана. Одна дверь на палубу оказалась незадраенной, и сквозь неё я увидел чёрное небо со сверкающими звёздами. Я замер от неожиданности, потому что мне казалось, что раз на море шторм, то и небо должно быть затянуто облаками. Но не успел я как следует поразмыслить над этим феноменом, как вдруг над бортом начала подниматься тёмная стена бурлящей воды, и судно словно полетело в бездну. Величественность этого зрелища захватила меня. Я был молод и неопытен, и никакие опасности не могли пересилить во мне великий соблазн взглянуть на шторм собственными глазами.

Что было сил держась за поручни, я выбрался на палубу. Судно начало неправдоподобно медленно подниматься из пучины, а стена воды размером с многоэтажный дом съезжала вниз. Корабль поднялся над поверхностью воды, показался сияющий диск луны, серебривший контуры простиравшихся до горизонта огромных, как горные хребты, волн. А пароход всё продолжало поднимать, словно щепку. Казалось, он вот-вот оторвётся от гребня волны и полетит к звёздам. Но помедлив мгновение на вершине гигантской водяной горы, судно покачнулось, накренилось и сорвалось в пучину. Корабль скрипел и скрежетал, словно собирался вот-вот развалиться, распасться на куски. За бортом снова поползла вверх нескончаемая, бурлящая стена воды. Я почувствовал, что тело моё теряет тяжесть, меня отрывает от палубы и может выбросить за борт в клокочущую пучину. Неожиданно осознав, какой чудовищной опасности подвергаюсь, я из последних сил впивался в скользкие от морской воды поручни, пытаясь продвигаться обратно к своей спасительной каюте. Мучения морской болезни казались мне в тот момент мелкими и чуть ли не милыми неприятностями. Ничего подобного по остроте ощущений испытать до этого мне не приходилось, и лишь несколько лет спустя, во время массированных налётов фашистских бомбардировщиков, когда уцелеть, казалось, не было никакой надежды, я вспоминал тот мой мальчишеский поступок и думал, что сейчас, пожалуй, всё-таки страшнее. Но на палубе океанского судна, казавшегося ничтожно малым в сравнении с бушующим океаном, я испытывал не столько страх, сколько радостное чувство превосходства человеческого разума над неистовством природы: опытный капитан со своей командой уверенно вели судно по обезумевшим волнам, побеждая стихию.

Поиски родины завершались, меня неудержимо тянуло в Москву. Я окончательно понял: родина начинается там, где в памяти навечно закрепляются самые первые воспоминания. У меня они неразрывно связаны со столицей. В Москве я научился размышлять, там у меня возникли первые желания, мечты, зародилась первая дружба, первая любовь. И куда бы мне ни приходилось позже уезжать из первопрестольной, как бы интересно, удобно, хорошо ни было мне на новом месте, меня всегда неотвратимо влекло обратно в Москву.

Дальний Восток меня по-настоящему увлёк, в этом краю было очень много интересного. Но уезжал я оттуда с огромным чувством радости, что возвращаюсь к себе домой - в Москву...

II. В тылу.

Эхо Победы

В

1946 году я работал на «Таллиннфильме». Как-то ночью меня разбудил телефонный звонок. Нехотя я поднялся и пошёл в другую комнату, где стоял телефонный аппарат. Звонили из редакции «Советской Эстонии». Там работала жена, и у нас было много друзей среди журналистов. Кто-то из них - спросонок я не узнал голос - торопливо проговорил в трубку:

- Рад поздравить с присуждением Сталинской премии первой степени (теперь - Государственная премия СССР) за участие в киносъёмках фильма «Берлин». Прошу принести своё фото, хорошо бы снятое во время войны, и написать, хотя бы коротко, о фронтовых киносъёмках. Постарайся не позже пяти утра быть в редакции. Материал нужен в сегодняшний номер. Привет!

В киносъёмках Берлинской операции участвовало 39 фронтовых кинооператоров. И, конечно, всех не могли представить к награде, а тем более тех, кто, как я, уже давно не работали на Центральной студии документальных фильмов. Короче говоря, я поверил, что фильму присуждена премия. А то, что касалось меня, посчитал розыгрышем, к которым так любят прибегать журналисты, и, чтобы дать понять, что розыгрыш принят, очень серьёзно ответил:

- Непременно прибуду.

Жена озабоченно спросила:

- Что случилось?

- Ошиблись номером, - успокоил я её, и почти сразу же заснул.

Однако вскоре меня снова разбудил телефонный звонок. Теперь уже злой я снял трубку с намерением выдать всё, что думаю о подобных ночных розыгрышах. Но услышал голос заведующего отделом Агитации и Пропаганды ЦК партии Эстонии. Он сообщил, что только что получены по телетайпу списки деятелей искусства, удостоенных Сталинских премий за 1945 год, и тоже поздравил меня с высокой наградой.

Это было событием не только для меня, но и для всей республики: званием лауреатов Сталинской премии были впервые удостоены эстонцы - известный композитор Эуген Капп и я. Так во второй раз довелось мне отпраздновать великую Победу. В первый раз это было в Берлине...

...Труден и долог был путь к окончательному разгрому немецкого фашизма. Прошли десятилетия со времени окончания Второй мировой войны, но и сейчас, думаю, не я один просыпаюсь иногда среди ночи в холодном поту от видений её кошмаров.

Как и все кинохроникёры, во время съёмок я вёл записи, необходимые для монтажных листов - описания содержания отснятого материала, который мы отправляли в Москву на киностудию для обработки и выпуска на экраны. Читая теперь эти, пожелтевшие от времени листочки, поражаешься, как вдруг мгновенно воскресают в памяти не только сами события, но и многие, казалось, навсегда забытые подробности.

Нижний Новгород

В

ойна застала меня в городе Горьком (Нижний Новгород). Там была студия кинохроники, выпускавшая местные киножурналы и короткометражные документальные фильмы.

Июнь сорок первого года выдался солнечным, тёплым. За несколько дней до начала войны я позагорал на песчаном волжском берегу, поплавал. Но вода была ещё холодная, и я сильно переохладился. На другой день у меня поднялась температура и начала трясти малярия, подхваченная в детстве. Сообщение Молотова по радио о нападении фашистской Германии я слушал во время приступа, с температурой, подскочившей до сорока градусов. Соображал плохо: казалось, что это происходит во сне.

В чрезвычайных ситуациях человеческий организм как-то по-особому мобилизуется и быстрее справляется с недугами. Увеличив дозы акрихина, я начал выходить из дома. В городе уже чувствовалась военная атмосфера. Лица у людей стали озабоченные, напряжённые. Заметно поубавилось мужчин, встречались они чаще в военной форме. Проходили отряды солдат в необношенном обмундировании, тяжёлых кирзовых сапогах, с перекинутыми через плечи плотно скатанными шинелями, связанными у пояса, где болтались котелки или фляги. Над мальчишескими головами торчали длинные стволы винтовок дореволюционного образца. Новые модели хотя и существовали, но их было недостаточно. Ведь революция разрушила производство, которое нужно было создавать почти заново. Многих отраслей промышленности (таких, как станкостроение, машиностроение, авиа - и автомобилестроение, электроэнергетика) вообще не было. А наиболее квалифицированные специалисты были уничтожены или сидели в лагерях, созданных по повелению Ленина.

Киностудия опустела, многих мобилизовали на фронт. В конце июня меня командировали в Павловск, городок на Оке, издревле славившийся своими бытовыми металлическими изделиями. Работавшие там артели и небольшие заводы перестраивались на выпуск продукции, нужной фронту. Но запомнилась мне больше - не киносъёмка.

Вечером 2 июля стало известно, что на следующий день в 6 утра по радио выступит Сталин. Все были встревожены неудержимым продвижением фашистских войск. Истинного положения никто не знал, и поэтому с нетерпением ждали его слова.

В небольшой гостинице, где я остановился, имелся лишь один репродуктор - чёрная картонная тарелка, висевшая на стене в вестибюле. На рассвете поднялись все постояльцы, чтобы занять место поближе.

Меня поразил хриплый, приглушённый, сдавленный голос Сталина, словно ему что-то мешало в горле:

- Товарищи!.. Граждане!.. - Вдруг наступила пауза, показавшаяся бесконечной. Все беспокойно поглядывали на чёрную тарелку - не испортилось ли радио?.. Но услышали, как полилась из бутылки вода. (Вспомнилось, что Сталину во время докладов всегда подавали на трибуну «Боржоми», - это нередко и в кино показывали.) Край бутылки дробно застучал о стакан. Волнение Сталина для каждого слушавшего его было понятно: ведь речь шла о свободе и жизни, о существовании нашего государства.

Сталин неторопливо сделал несколько глотков - это отчётливо было слышно в прямой трансляции (в повторных передачах паузу подрезали). Дальше голос зазвучал увереннее:

- Дорогие братья и сёстры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!..

Призыв к защите Отечества нашёл широкий отклик у советских людей. Все силы, знания, мастерство, инициатива развернулись с необычайным подъёмом. Крупнейшие заводы города Горького - «Красное Сормово» и «Новое Сормово», «Автозавод» и другие предприятия - перешли на выпуск танков, автомашин, самолётов, орудий, снарядов и всего, необходимого фронту. Деревня отдавала гусеничные трактора, автомашины, коней, посылала продовольствие.

Встал вопрос о наиболее полном использовании местных ресурсов. Горьковская область богата залежами торфа. Только в Городецком районе насчитывалось 250 торфяных болот с запасами торфа до 4,5 миллионов тонн. Из торфа научились получать кокс, не уступавший по качеству древесному и даже остродефицитному каменноугольному коксу. Судоверфь и Механический завод в Городце сделали опытные плавки чугуна на торфяном коксе. Результаты превзошли ожидания. И тогда в районе начали массовое коксование торфа. Я поехал снимать сюжет о новом почине для «Союзкиножурнала».

У Чашковского болота на огромной территории пылали костры, Торфяницы вывозили по проложенным деревянным дорожкам в больших тачках подсушенные торфяные брикеты на незаболоченные участки. Здесь на площадках диаметром 5-10 метров вырывали ямы глубиной 25-50 сантиметров и укладывали в них торфяные брикеты общим весов 10-25 тонн, засыпали со всех сторон землёй и обкладывали дёрном. Затем торф поджигали и поддерживали слабое горение с малым доступом воздуха в течение 5-10 суток.

Я заснял процесс работы, показал лучших работниц: за укладкой торфа, , обкладывавшую его землёй и дёрном. Обе они выполняли по две нормы, укладывали вместо 1,5 - по 3 тонны торфа ежедневно.

Опыт горьковчан получил широкое распространение. На Чашковское болото приезжали учиться коксованию торфа со всего Советского Союза. Заснял я и одну из приехавших делегаций.

Но мне хотелось участвовать совсем в других, самых важных киносъёмках.

Детский сад

В

ойна круто разделила жизнь на фронт и тыл. Хотя и в тылу было нелегко и порой тоже небезопасно. Горький бомбили ежедневно и жестоко. И всё-таки казалось несправедливым и даже стыдным оставаться в тылу. На мои неоднократные просьбы отправить на фронтовые киносъёмки из ГЛАВКа приходили однообразные ответы: «Отозвать сейчас не можем. Снимать необходимо не только боевые действия, но и то, как тыл создаёт всё необходимое для победы».

Это налагало большую ответственность: как и что снимать? Известно, что если посеешь семена травы - дерево не вырастит. Так и без значительного замысла ни интересного фильма, ни хорошего сюжета для киножурнала получиться не может. Но если в игровом кино даже во время войны в создании фильма участвовали сценаристы, режиссёры, администраторы, ассистенты и помощники, то в кинохронике оператор один должен был выполнять все эти функции. А снимать тогда приходилось тяжёлым стационарным аппаратом с громоздким штативом. И вот, бывало, приедешь ночью, один, на глухую железнодорожную станцию со своими чемоданами, нагрузишься так, что тебя за ними не видно, и идёшь пешком искать правление колхоза, приступившего первым к уборке зерновых культур или льна, которым славилась Горьковская область; или отправляющем на рассвете Красный обоз с хлебом нового урожая. Всё это требовало такой же оперативной работы, как и в мирное время. К тому же хотелось снимать как-то по-новому, по-особенному, чтобы чувствовалась атмосфера войны, отражался энтузиазм людей, готовых отдать всё для фронта, убедительно показать самоотверженный героический труд.

И вдруг получаю телеграмму из Москвы: «Снимите для СКЖ («Союзкиножурнал» - так тогда назывался киножурнал «Новости дня») сюжет о детском саде». - Меня это озадачило. Как же так?! В такое время - о детском саде?! Какая уж тут атмосфера военного времени? Чем же такой сюжет может отличаться от того, что снималось до войны?

Но задание есть задание, его нужно выполнять. Посоветовавшись в Горкоме, я поехал в Детский сад № 80. Там меня встретила, конечно, вполне мирная атмосфера: чистые, опрятные помещения, хорошо одетые и ухоженные дети. С ними занимались пением, рисованием, читали сказки. В игровой комнате Таня Михеева убаюкивала куклу, шёпотом напевая колыбельную песню. Боря Шашин решил сделать кота кавалеристом и усадил его на медведя. Игорёк Кротов одержим мечтой стать лётчиком - самолёт в его руках выделывает замысловатые фигуры в воздухе, пикирует и сбивает кота-кавалериста со спины медведя. Всё как в доброе мирное время. Но... отцы детей сражаются на фронте, а матери весь день допоздна, иногда и без выходных работают в заводских цехах, заменив мужей.

Чтобы обсудить предстоящую киносъёмку, я зашёл в кабинет заведующей Детским садом Анны Николаевны Трифоновой. Она разбирала только что полученную почту. Меня заинтересовало, много ли приходит писем с фронта, читают ли их детям и как те реагируют.

- Письма приходят почти каждый день, - сказала Анна Николаевна, - адресованы они обычно самим детям. Мы и читаем каждому в отдельности.

«Ну, а если кому-то не приходят? - подумал я. - Ведь это, вероятно, травмирует». - И предложил:

- Давайте устроим коллективную читку писем с фронта. А потом пусть ребята изготовят подарки отцам. Пусть каждый сделает то, что сможет.

Последующие события превзошли все ожидания. Ребята с огромным вниманием, не обращая никакого внимания на камеру, слушали, как воспитательница Александра Ивановна Зенина читала письмо полковника Соколова:

- «Дорогие ребята! - писал фронтовик, - ваши письма и рисунки, которые мы иногда получаем, наполняют наши сердца радостью, вливают новые силы и уверенность в победе. Руки сильнее сжимают оружие, и хочется идти в атаку, чтобы в решительной схватке разбить врага, коварно напавшего на нашу родину».

Задумчивы ребячьи лица. Вспомнилось каждому, что нет рядом отца, редко приходится видеть маму... Война...

Минуты грусти сменяются восторженным оживлением, когда Александра Ивановна предлагает всем приготовить подарки на фронт. Вова Федько начал рисовать танк. Вера Круглая и Люся Смагина - вышивать платочки. У Люси Кирилловой платочек уже вышит, она его любовно разглаживает игрушечным утюгом. Рафик Спирин склеивает конверты и старается красиво их разрисовать. Инна Симонова сооружает маленький кисет. Ребята так увлеклись, что немалых трудов стоило оторвать их от занятий на обед. Работа продолжалась и на другой день. Дети вложили столько любви и изобретательности в свои подарки, что можно было бы устроить целую выставку. И когда заведующая Детским садом Анна Николаевна попросила передать ей подарки, чтобы запаковать посылку, многим захотелось что-то ещё доделать. Но как только Инна отдала свой кисет, все сразу кинулись передавать свои изделия.

Сюжет о детском саде по заключению редакции Главкинохроники получился «свежий, живой, очень тёплый».

Мне стало ясно, что в документальном кино важно не только уметь отбирать интересный, жизненно важный материал, раскадровывать, сопоставляя и противопоставляя контрастные факты и явления, но подчас и самому организовывать события. Я имею в виду, конечно, такие события, которые могли бы произойти и без твоего участия. Однако ты мог не узнать о них, а значит, и не заснять. Важно вовремя бросить кристаллик в перенасыщенный раствор и держать камеру наготове.

Игорь Чкалов

В

те годы операторы не решались снимать проявления чувств. С сегодняшней точки зрения, вероятно, напрасно. Но как, например, можно вторгнуться с киноаппаратом в семью, получившую роковое извещение с фронта? А ведь такое случалось в каждом городе, в каждой деревне, почти в каждом доме. Не снимали мы и детей, работавших от зари до зари в деревне или стоявших наравне со взрослыми долгие смены у станков, до которых они и дотянуться-то не могли - им ставили под ноги ящики. Позже это снимали в игровых фильмах. Тогда же кощунством казалось показывать детей с опухшими от недоедания руками и ногами. Хотелось на первый план выдвинуть положительные, оптимистические явления тыловой жизни.

Незыблемой и в дни войны оставалась традиционная киносъёмка начала сезонных работ в передовых колхозах.

К началу уборки зерновых я приехал в Чкаловский район. В колхозе, который мне порекомендовали, начали убирать хлеба вручную, по старинке - серпами. Это, конечно, красиво, однако, сложилась традиция снимать только передовую технику, механизацию - так требовало руководство. Помню, я снял сюжет о сборке самолётов для эскадрильи «Валерий Чкалов» на заводе имени Серго Орджоникидзе. Показал лучшую бригаду мастера Петра Константиновича Морева, выполняющую по две-три нормы ежедневно, и получил из Москвы такое заключение:

« Король

Горьковский корреспондентский пункт

оператор - В. Томберг

Сюжет: «Эскадрилья «Валерий Чкалов»

Оператор выразительно и экономно снял сборку самолёта и портреты людей завода. Хорошо показал превращение разрозненных частей самолёта в одно целое. Но странно выглядит работа вручную. Сборка самолёта является синтезом передовой техники и передовой промышленности. Работа вручную снижает тему, несколько извращает её.

Тов. Томбергу не следовало делать акцент на показе ручного труда.

Сюжет принят для СКЖ

Зам. Нач. Главкинохроники (Кацман)

Заведующий Редакцией (Вакс)»

Но как - если не вручную - показать «превращение разрозненных частей самолёта в одно целое», если для этого нет никаких механизмов?! Как и руководство всей страны, моё начальство требовало показа жизни не такой, какова она была на самом деле, а такой, какой она должна была выглядеть. Впрочем, «потёмкинские» деревни выдумали ещё до коммунистов.

Теперь нужно было решать, как снимать уборку хлеба в деревне. Мне и самому не хотелось показывать дедовский, патриархальный труд. В колхозе, правда, был старенький колёсный трактор, да тракториста недавно мобилизовали на фронт. Случайно я узнал, что к председателю колхоза приходил какой-то мальчик, умевший водить легковую машину, и предлагал поработать на тракторе. Председатель подтвердил это, но сказал:

- Так то ж был сын Валерия Павловича Чкалова! Ему всего 13 лет! Как можно ребёнка, сына легендарного лётчика, нагрузить такой тяжёлой работой?!

чрезвычайно любили и уважали все горьковчане, а в Чкаловском районе относились к своему знатному земляку с особым почтением.

Мне с Валерием Павловичем довелось встретиться только один раз. Летом 1937 года в Горьком проходили съёмки фильма «Детство Горького». Я работал ассистентом оператора . Жили мы на улице Свердлова около Драматического театра в гостинице «Интурист». Однажды в зал ресторана, где мы обедали, вошёл могучий, широкоплечий человек, которого так и хотелось назвать русским богатырём. Всмотревшись, я узнал Чкалова, каждому знакомого по многочисленным фотографиям в газетах и журналах. С ним был хорошо знаком режиссёр фильма Марк Семёнович Донской, в противоположность Валерию Павловичу, невысокий, худощавый и очень подвижный. Друзья радостно приветствовали друг друга и после обеда отправились в биллиардную. Собралось много народа. Смотреть на игру столь непохожих партнёров было действительно очень занятно. Партия проходила с переменным успехом. Донской с необыкновенным, прямо-таки детским восторгом воспринимал каждую свою удачу и столь же эмоционально реагировал на промахи. Чкалов играл спокойно, уверенно. Но постепенно заразился азартом партнёра и уж совсем неожиданно потерпел поражение. А перед началом игры он сам поставил условие: проигравший лезет под стол.

Донской размахивал руками, прыгал, громко взвизгивал от восторга и кричал:

- Под стол! Под стол! Под стол!

Чкалов широко улыбнулся, развёл свои сильные крупные руки и вдруг неожиданно легко и быстро проскочил - словно пролетел - под биллиардным столом, вызвав дружные аплодисменты... А через год, в декабре 1938 года этот прекрасный могучий человек погиб в авиационной катастрофе...

Небольшой деревянный домик Чкаловых располагался на крутом живописном берегу Волги в селе Василёво. Меня встретила жена знаменитого лётчика, молодая, симпатичная Ольга Эразмовна. Она ничего не знала о намерениях сына и позвала его. Из соседней комнаты появился высокий, светловолосый, вихрастый, плечистый парень - весь в отца. На вид ему можно было дать лет 16. Звали его Игорь. Вместе с ним вошёл щупленький мальчик, выглядевший, пожалуй, даже моложе своих 13 лет. И звали его тоже Игорем. Они были близкие приятели.

Ольга Эразмовна спросила сына, действительно ли он хочет работать трактористом в колхозе и, услышав решительное «да!», строго сказала:

- А ты отдаёшь себе отчёт, какая это трудная работа?! Понимаешь, какую ответственность берёшь на себя? Да и на меня!

- Конечно, мама, что я маленький что ли? - обиделся Игорь.

Обсудив всё детально, Ольга Эразмовна одобрила намерение сына. Его приятель радостно сказал, что будет помогать, и, довольные, ребята, обнявшись, убежали.

Меня поразило, как уверенно, легко повёл трактор 13-летний Игорь Чкалов. Отвечая на моё удив-ление, он рассказал, что уже давно был знаком с трактористом, помогал ему в работе и иногда сам садился за руль...

Уборка закипела. Огромный старый комбайн захватывал широкую полосу, и золотой дождь зерна потёк в бункер машины. Так, на сей раз, удалось обойтись без показа ручного труда. Сюжет о юном трактористе вошёл в киножурнал «Пионерия».

Почин Ферапонта Головатого

П

о всей стране поднялось патриотическое движение помощи фронту. На оборонных заводах работали часто по две смены и даже ночевали прямо в цеху. Люди жертвовали свои сбережения, не жалея даже старинных фамильных драгоценностей.

В газете «Правда» я прочитал, что бывший батрак, саратовский колхозник Ферапонт Петрович Головатый, у которого двое сыновей сражались на фронте, внёс все свои сбережения - 100 тысяч рублей - на постройку боевого самолёта. Я подумал, что и в Горьковской области могут найтись такие патриоты, и поехал в ближайший Кстовский район к председателю колхоза имени - Фёдору Ивановичу Глебову. Мне уже приходилось снимать это превосходное, хорошо налаженное хозяйство, всегда значительно перевыполнявшее планы по всем показателям. Надо сказать, что и сам председатель нравился мне своей деловитостью, знанием дела.

- Хочу Вас, Фёдор Иванович, ещё раз показать на экране, - сказал я, здороваясь с председателем

- Зачем же меня! Снимите хозяйство. Люди у нас замечательные, каждый за двоих работает.

Я показал Глебову «Правду» и прямо сказал:

- Прочитав о Ферапонте Головатом, я сразу вспомнил о Вас, Фёдор Иванович: подумал, что именно Вы первым в области сможете ответить на этот благородный почин. Но, конечно, если...