(стр. 8 )

В экстремальных ситуациях мы часто не успеваем обдумать свои поступки, а действуем как бы самой сутью своего существа. Я размышлял потом, что же помогло мне овладеть собой в те жуткие минуты? Часто вести себя достойно помогает устремлённый на тебя взгляд другого человека, перед которым тебе позже может быть стыдно за твою трусость, например. Но в данном случае это соображение не могло мне помочь, потому что все солдаты, нимало обо мне не заботясь, сразу же после сигнала сирены - как и следовало по уставу - убежали в укрытие. Значит, я повёл себя так прежде всего, чтобы сохранить своё собственное уважение, чтобы не стыдиться за себя перед самим собой.

Таким, видно, воспитала меня моя мама, которая при всей её необразованности и неискушённости в жизни обладала редкой житейской мудростью. Она всегда была удивительно рассудительна и умела принимать происходившие с ней события, как данность, которой нужно просто соответствовать, то есть, не «зацикливаться» на переживаниях, а действовать. Уверен, что она сама никогда не анализировала этой своей черты, а просто в любых обстоятельствах действовала, стараясь сделать максимум от неё зависящего. Ведь что было бы, если бы она позволила себе впасть в отчаянье, когда совсем молодой, не имея никакой профессии, осталась одна с маленьким сыном на руках из-за того, что её муж - мой отец - в течение нескольких лет не мог выехать из Эстонии в период осложнения дипломатических отношений России с этой (тогда независимой) страной?!

Запомнился мне один случай. Когда мне было лет 10, мы жили на Сретенке в Пушкарёвом переулке. Над нами жило семейство, в котором часто происходили ужасные ссоры: крики разносились по всему маленькому, узкому, словно каменный колодец, двору. Однажды у них разразился такой скандал, что муж схватил топор (у нас тогда в доме были русские печки, и для них необходимо было рубить дрова) и с криком «Убью! Окаянная!!» носился за женой по квартире. Все комнаты у них, включая кухню, были проходными, и по ним можно было бегать по кругу. Жители дома с интересом наблюдали за чрезвычайным происшествием со двора и с пожарной лестницы, но вступиться за несчастную женщину никто не решался. Ведь разъярённый муж вместо жены мог рубануть и её непрошеного заступника. И лишь моя мама, ни минуты не раздумывая, вошла в открытую дверь на место драматических действий прямо навстречу разъяренному здоровому мужику с топором наперевес!

- Николай Иванович! - нарочито тихо спросила она. - Что же такое страшное случилось, что вынудило вас на столь решительные действия?

Вид спокойной, доброжелательно к нему обращавшейся, хорошо знакомой, но всё же посторонней женщины умиротворяюще подействовал на скандалиста. Он, видно, и сам уже начинал уставать от своей акции. С лица его тут же исчезло зверское выражение, он опустил топор и стал жаловаться маме на жену - слабую, покорную своей судьбе женщину. Как обычно в таких случаях, ссора разразилась из-за пустяков, и суть её я, конечно, не запомнил. Но зато глубоко в память врезались мне хладнокровие и рассудительность моей мамы, без колебаний решившейся на такой смелый и, в общем, не необходимый поступок, могший повлечь за собой ведь и совсем другую развязку. Видимо, уже тогда я инстинктивно понял, что секрет преодоления страха - в целесообразном действии, а не в пассивном созерцании. Наверняка, были и какие-то другие истории, только я их не запомнил. Но теперь я ясно вижу, что именно пример жизненной стойкости моей мамы и оказал решающее влияние на формирование моей личности, что и позволило мне в критический момент не выпустить страх наружу, а отвлечься действием.

Почти автоматически я вскинул камеру, прижался к ней, как к единственному близкому мне в данный момент существу, глазом и включил. Это помогло мне преодолеть чудовищный страх, парализовавший меня в первые секунды. Я больше не ощущал себя беспомощной мишенью, ждущей смерти - я боролся с врагом: так, как мог, средствами своей профессии.

Событие, казавшееся мне бесконечным, заняло на самом деле считанные секунды. Самолёты, сверкая на солнце, проскочили в мгновение ока и скрылись за ближайшими сопками. Развернувшись где-то за горизонтом, вскоре они снова появились и устремились к заливу. С новой силой ударила по перепонкам канонада зениток. А самолёты, сбросив свой смертоносный груз над заливом, скрылись...

Несколько придя в себя после конца налёта, на дрожащих ногах я стал пробираться назад. Вот тут-то я и понял, насколько правильно поступил, оставшись на стене: слезть неё и в относительно спокойном состоянии было не так-то просто. Так что, если бы я проявил в той ситуации чуть меньшую выдержку и задёргался, то, скорее всего, на том бы и закончилась моя карьера фронтового оператора, по существу, ещё по-настоящему не начавшись. Это был неплохой урок. Я хорошо запомнил, что на войне надо выбирать такую точку съёмки, откуда при необходимости можно моментально переместиться.

Бронепоезд

Н

а другой день в Политуправлении я узнал, что вышел из ремонта один из зенитных бронепоездов, и поехал его снимать.

Одетый в стальной панцирь, зенитный бронепоезд выглядел приземистым, неуклюжим. Бросались в глаза широкие бугристо-рваные швы толстых, грубо сваренных стальных листов. Особенно нескладным казался паровоз. Прикрывавшие его со всех сторон массивные вериги делали его совершенно неузнаваемым.

Едва я погрузился со своей аппаратурой, как был отдан приказ о выходе бронепоезда на охрану Мурманской железной дороги.

Встретили меня приветливо, добросердечно. Я оказался первым из кинооператоров, вступивших на их бронированную территорию, и интерес друг к другу у нас оказался взаимным.

Для помощи в работе мне выделили сержанта Жгунцова. На его боевом счету был уже не один сбитый вражеский самолёт. Грудь сержанта украшал орден «Отечественной войны».

Мой чичероне с нескрываемым чувством гордости провёл меня по всему составу. Познакомил в первую очередь со своими земляками-белорусами, отличившимися в боях: младшим сержантом Логуновичем и рядовым Гриценко, каждый из которых сбил по вражескому самолёту.

Жилые помещения, склады боеприпасов, кухня, столовая, красный уголок - были защищены толстой бронёй. Но зенитные орудия стояли на открытых платформах, стальные листы прикрывали их лишь с боков от осколков при бомбёжке.

После осмотра бронепоезда меня пригласили в столовую. Но пообедать не удалось: объявили воздушную тревогу. Захватив «Аймо», я выскочил вслед за бойцами на платформу.

Зенитчики выполняли приказы своих командиров, быстро приводили в боевую готовность дальномеры, зенитные орудия, четырёхствольные пулемёты. Едва я успел снять пару кадров, как всё уже было готово к бою.

Низко над железнодорожным полотном появился немецкий самолёт. Бронепоезд неожиданно резко остановился. Не поддержи меня Жгунцов, я бы упал. Машинист сразу же двинул состав в обратном направлении, а, как только самолёт поравнялся с нами, снова резко затормозил. Меня всё время страховал Жгунцов, и, благодаря его надёжной помощи, мне удалось снять выразительный кадр: на первом плане - стреляющий четырёхствольный зенитный пулемёт, а над ним проносится самолёт с чётко обозначенными на крыльях большими чёрными крестами, окантованными белой краской.

Чтобы снять общий вид бронепоезда в действии, мы соскочили с платформы. Жгунцов, сильный, хорошо тренированный боец, уверенно прокладывал путь по глубокому снегу. Я - с кинокамерой в руках старался - от него не отставать. Снова послышался шум самолёта. Мы улеглись на какой-то куст, чтобы не провалиться в снег.

В визире камеры вражеский самолёт выглядел небольшим и нестрашным. Более грозное впечатление производил нарастающий рык авиамоторов, оглушающая стрельба зенитных орудий всех калибров и пронзительный свист падающих бомб. Фашист сбросил их над самым бронепоездом. Я повёл камеру за бомбами вниз, но бронепоезда уже не было: бомбы рвались рядом с железнодорожным полотном.

В этот момент в аппарате кончилась плёнка: «Аймо» вмещал всего 30 метров - на одну минуту съёмки. Чтобы перезарядиться, я хотел бежать к бронепоезду, но Жгунцов предостерёг:

- Нужно подождать.

Действительно: самолёт возвращался. Теперь он шёл повыше. Видимо, бомб не осталось, и лётчик просто хотел посмотреть результат своих действий: но они не могли его порадовать: бронепоезд оставался невредим.

Снимать боевую службу зенитного бронепоезда мне пришлось недолго: я получил телеграфное предписание выехать в действующую армию на Мурманском направлении, где предполагалось оживление военных действий.

На Мурманском направлении

Карельского фронта

Д

ни заметно увеличивались. Солнышко поднималось всё выше над сопками, но было прохладно. Накануне отъезда на фронт я пешком возвращался из Мурманска на свою базу в Политуправление Западного фронта ПВО. Из установленных по всему городу динамиков, обычно передававших сводки Совинформбюро или сигналы воздушной тревоги, на сей раз гремел голос Лидии Руслановой, исполнявшей русские народные песни. Радиорепродукторы, со всех сторон многократно повторяя, усиливали и без того необычайно мощный контральто. Но прекрасная песня не отвлекала от тревожных мыслей. Со стороны залива в спину дул сырой холодный ветер. В такую погоду меня всегда мучила крапивница: тело покрывалось красными пузырьками, опухали руки, ноги и лицо, начинало зудеть и чесаться всё тело. Сколько я ни пытался лечиться, ничего не помогало. Спасал лишь продолжительный покой в тёплой сухой постели, рассчитывать на которую во фронтовых условиях не приходилось.

На другой день задолго до рассвета я выехал на виллисе в военно-морской порт. Дорогу застилал густой туман, усиливавшийся по мере приближения к порту. Когда мы доехали, выйдя из машины, я не увидел даже собственных сапог, а на протянутой руке в белой пелене оказалось невозможно рассмотреть пальцев. К счастью, водитель был бывалым солдатом. Он начал службу в этих краях ещё до войны и ориентировался так, словно и не было тумана. Он взял меня за руку и уверенно довёл до придорожного столба. От него тянулась на уровне пояса пеньковая верёвка, которую поддерживали вбитые в снег деревянные столбики. Толстая бечева, подобно нити Ариадны, привела меня к Комендатуре порта, где я узнал, что переправа не может начаться, пока не рассеется туман. Это и так было понятно. На рейде повсюду стояли военные суда, и при такой видимости (вернее, полного её отсутствия) можно было врезаться в любое из них.

И вновь по верёвке я добрался до деревянного барака, в котором разместился импровизированный зал ожидания. Здесь собралось много военного люда, в том числе, моряков. Облюбовав свободный уголок, я присел на кофр своего «Аймо», невдалеке от уютно потрескивавшей круглой железной печурки.

Тускло, вполнакала светила электрическая лампочка. Помещение застилал слой табачного дыма: курили все. Что же делать, когда нечего делать? - Закурил и я.

Ждать пришлось долго. Согревшись и походив бесцельно, я вышел из барака. Посветлело, но туман не рассеялся. Подышав свежим морским воздухом, я хотел вернуться в тепло барака, но вдруг, словно по волшебству, передо мной стали быстро прорисовываться контуры соседнего здания и грузовой автофургон, стоявший у подъезда. Туман рассеивался стремительно, обнажая пространство всё дальше и дальше. Я смотрел, как зачарованный: открылись очертания берега, начали возникать силуэты военных кораблей, стоявших на рейде...

Вскоре объявили посадку, и все разом двинулись к причалу, торопливо поднялись на самоходный паром, и он почти сразу отчалил. Откуда-то сбоку выскочил и пронёсся мимо военный быстроходный катер, подняв сильную волну, качнувшую наш, основательно нагруженный паром. Впереди возвышался крутой железный борт большого военного корабля. Мы обогнули его. Сквозь ещё сохранившуюся дымку начали проступать очертания противоположного берега. И тут пронзительно взвыли сирены. Почти сразу же послышался нарастающий рокот приближающихся самолётов. Слух пронзила резкая дробная пальба многочисленных зениток и грохот авиабомб, рвавшихся где-то позади в районе Мурманска.

Наш паром подошёл к берегу. Невдалеке, у подножья невысоких сопок ожидало несколько грузовых машин. Во время переправы мне посчастливилось познакомиться с инструкторами из Политотдела Армии, возвращавшимися из города. Они везли свежие газеты, литературу, письма. Вместе с ними и другими офицерами и солдатами я взобрался в кузов грузовика, и машина тронулась.

Удивительная это была дорога. С обеих сторон поднимались снежные стены в три-четыре метра высотой, за которыми, естественно, ничего не было видно. Ширина проезжей части не везде позволяла разъехаться и двум машинам. Но через определённые промежутки по бокам дороги прорыли ответвления - «карманы», служившие укрытием от бомбёжек. В них можно было отдохнуть, проверить состояние машины.

Однообразная дорога располагает к размышлениям. Подумал я о том, что спать придётся в холодных, сырых землянках, глубоко под снегом. Там не согреешься, и меня непременно замучает проклятая крапивница. Однако с удивлением я обнаружил, что, несмотря на встречный сырой ветер, сильно обдувавший в открытом кузове мчавшейся машины, у меня нет никаких признаков этой напасти. Нещадно терзавшая меня накануне, сегодня крапивница бесследно исчезла. С тех самых пор, как это ни поразительно, эту хроническую болезнь у меня навсегда словно сдуло фронтовым ветром.

Резкий толчок прервал мои размышления. Водитель круто, не снижая скорости, свернул в «карман», и, проскочив его почти до конца, прижал кузов вплотную к рыхлой стене, обдав нас серебристой снежной пылью. Мотор заглох, и отчётливо послышался рокот самолёта, пронёсшегося вдоль трассы почти на бреющем полёте.

Я так и не понял: чутьём или по каким-то особым признакам водитель уловил приближение фашистского стервятника. «Возможно, этот вираж спас нас», - подумал я, услышав сквозь шум самолёта длинные пулемётные очереди.

Все сразу соскочили с машины и долго прислушивались. Но самолёт не возвращался. Задымились самокрутки. Несколько солдат и офицеров ушли по «карману» в узкий проход, где располагалась какая-то воинская часть.

Водитель открыл капот и начал возиться у мотора, а я - словно что-то толкнуло меня - отошёл взглянуть на основную трассу. Из глубины приближалась рыжая лошадёнка, тащившая деревенские розвальни. Вожжи держал пожилой солдат. Позади на сене полулежал молодой человек. Несмотря на военную форму, по виду он казался штатским, что особенно подчёркивали очки в круглой металлической оправе. Сам не зная, почему, я стал внимательно к нему присматриваться, и когда дрожки приблизились - узнал своего коллегу Диму Рыморёва, фронтового кинооператора.

До чего же радуют подобные встречи на дорогах войны! Но место для дружеской беседы было мало подходящим. Я успел лишь узнать, что Рымарева отзывают на другой фронт. Мы крепко пожали друг другу руки, и низкорослая, заиндевевшая кобылка, попыхивая белоснежным паром, потрусила дальше. Подумать только: ведь если не эта случайная цепь событий, мы так и не увиделись, пройдя так близко друг от друга!..

Герои Заполярья

Н

а Мурманском направлении проходил крайний правый фланг Великой Отечественной. Гитлеровцы планировали в первые же дни своего наступления отрезать незамерзающий Мурманский залив, закрыть нам Северный морской путь и тем самым лишить связи с Европой на севере. Начавшееся 29 июля 1941 года наступление немецко-фашистской армии «Норвегия» генерала Фалькенгорста натолкнулось на решительное сопротивление пограничников, которых поддержала авиация и Северный морской флот, под командованием адмирала . Врагу не удалось глубоко вклиниться на нашу территорию на этом направлении. А на 69-й параллели подразделение пограничников лейтенанта Василия Кислякова вообще не дали фашистам перейти нашу государственную границу, и она до конца войны оставалась нерушимой. Василий Кисляков тогда одним из первых воинов Заполярья был удостоен звания Героя Советского Союза.

Необыкновенное мужество проявили и полярные лётчики. Особенно прославился Герой Советского . Он на своём «ишачке», как любовно называли истребитель И-16, врывался в строй юнкерсов и мессершмидтов, проносившихся над городом, портом и караванами судов, и - побеждал! Немецкие лётчики хорошо знали и боялись его. Сафонов сбил вражеских самолётов больше всех других, сражавшихся на Севере советских ассов. В одном из неравных боёв он погиб, посмертно став первым из пилотов Заполярья - дважды Героем Советского Союза.

К сожалению, в живых Сафонова я не застал. А позже, в 1961 году, когда я работал над созданием фильма об известном скульпторе Льве Ефимовиче Кербеле, я заснял превосходный скульптурный портрет Сафонова и его ученика, тоже знаменитого советского лётчика-истребителя, Героя Советского . Изваяния ярко воплотили суровое время. И не удивительно: - ныне академик, лауреат Ленинской и Государственной премий - в начале войны, не закончив института, добровольцем поехал на Север: мечтал пойти в рейс с боевыми кораблями. Но адмирала , узнав, что он скульптор, приказал остаться и создавать образы героев Великой Отечественной. Кербель с честью оправдал доверие. На передовых позициях он делал эскизы и создавал скульптурные портреты воинов в моменты наивысшего духовного подъёма, сразу после сражений. Именно так, в короткие промежутки между боями, создал он бюст Бориса Сафонова.

Петра Сгибнева скульптор запечатлел в момент сильного волевого напряжения: кажется, лётчик видит перед собой врага, ещё мгновение - и ринется в атаку.

Подлинных героев в Заполярье было много. Мне довелось заснять возвращение шестерых разведчиков из взвода младшего лейтенанта Дрожкина из глубокого рейда по тылам врага. Молодые бойцы в течение семи суток (!) днём и ночью шли во вражеском стане на лыжах, засекая огневые точки и скопления фашистских подразделений. Трудно представить себе, как можно столько времени обходиться без сна и отдыха. Питались они сухарями и снегом, а, чтобы хоть чуть-чуть согреться в холодные ночи, глотали капсулы со спиртом: ведь разжечь костёр было нельзя - рядом жестокий враг. Случалось, на доли секунды кого-нибудь сковывал сон, но и в эти мгновения он автоматически продолжал скользить на лыжах.

Несмотря на крайнюю усталость, возвратившиеся разведчики выглядели довольными и счастливыми: необыкновенно рискованное задание выполнено, все остались живы, да ещё притащили живого немецкого унтерофицера!

Разведчики подразделения Дрожкина постоянно совершали такие опасные операции за линией фронта. С начала войны под прикрытием ночи они разрушили несколько опорных пунктов противника, взорвали 15 дзотов, уничтожили более 150 гитлеровцев, около 20 пулемётов разного калибра, захватили много ценных для разведки документов, неоднократно доставляли «языков».

Пехота и артиллерия, бившая по вражеским укреплениям прямой наводкой, стойко удерживала фашистов на Мурманском направлении. Фронт проходил между сопок в непосредственной близости позиций. Большое значение имели господствующие высоты, нередко переходившие из рук в руки в жестоких боях.

На высотах, в замаскированных дзотах стояли пулемёты, орудия, миномёты. В засадах сидели снайперы. Мне запомнился аварец Саид Алиев. Южанин, родившийся в солнечном Дагестане, он с начала войны сражался на суровом Севере.

- Сейчас в моём родном селе Урала - весна: тепло, сады цветут, - мечтательно говорил Саид.

А в Заполярье бушевала ледяная пурга, заметая дороги и землянки. Алиев рассказал, что в колхозе имени Ворошилова трудятся его престарелый отец, мать, сестра и братишка-школьник. Они присылают письма, и Саид в курсе всех колхозных трудностей и забот.

- Скорей бы кончилась проклятая война, - вздыхал Алиев, - ох, как нужен сейчас я там, в деревне! Что могут сделать старики, слабые женщины и дети?!.

Внешне спокойный, он весь свой горячий темперамент вкладывал в борьбу с врагом: из своей снайперской винтовки он уложил 127 гитлеровцев. Особенно Саид отличился 15 мая 1942 года. Фашисты предприняли отчаянное наступление на высоту «Орлиное гнездо». В живых остался он один. Непрерывно меняя позиции, Саид удерживал высоту в течение суток! Отражая атаку за атакой днём и ночью, он уложил 40 фашистов! Алиеву присвоили звание Героя Советского Союза и направили на курсы лейтенантов. Теперь он командовал взводом автоматчиков, передавал свой боевой опыт стрельбы без промаха.

В годы войны звание Героя Советского Союза вызывало чувство особого уважения. И когда я узнал, что на Мурманском направлении сражается Герой Советского Союза артиллерист Ильдар Мананов, - естественно мне захотелось его снять. Но пробраться к нему оказалось непросто. Хотя по прямой было всего 10-12 километров, но ехать нужно было по нейтральной полосе между сопок: справа - наши сопки, слева - вражеские, и всё пространство простреливается с обеих сторон. А проезжая дорога тянулась кружным путём в несколько десятков километров.

- Значит, невозможно проскочить прямым путём? - спросил я.

- Наезженной дороги нет, но, в общем, проехать можно.

- А ездил кто-нибудь? - допытывался я.

- Когда очень нужно - проезжали ночью.

После такого разговора я счёл неудобным ехать далёким кружным путём и попросил отправить меня прямым, и через пару дней, в одну из тёмных, пасмурных ночей такая возможность представилась. Мне пообещали, что наши расположения заранее предупредят, и они, в случае чего, подстрахуют огнём, отвлекут внимание противника. «И хорошо, - подумал я, - по крайней мере, свои стрелять не будут, а то ведь в темноте разве разберёшь, кто едет».

Мы с ездовым, бывалым пожилым солдатом, одели на шинели белые маскировочные халаты с капюшонами, сели на дрожки, как две капли воды похожие на те, что повстречались мне с коллегой. Конягу тоже прикрыли чем-то белым, похожим на саван. На сани бросили несколько тяжёлых свёртков с газетами, письмами и чем-то ещё: оказалось, что поездка нужна не только мне.

Часть пути проходила по нашей территории, скрытой от врага сопками. Ехали, как мне показалось, долго. Наконец, сани начали круто спускаться вниз: между сопок открылась большая долина. Наезженная дорога кончилась, вернее, она повернула направо, в сторону наших расположений. С мелкой рыси лошадка перешла на шаг - по снегу нелегко тянуть гружёные сани. Слева от нашей сопки виднелась другая.

- Вот там, - показал мне ездовой, - заседают немцы.

На моё счастье, один раз он уже здесь проезжал. Время тянулось несказанно медленно. Показалась вторая вражеская высота. Мы старались держаться поближе к правому гребню высот, где были наши расположения.

- Здесь - самое опасное место, - предупредил ездовой. - Заметят, гады, - обязательно откроют огонь. Тогда - давай Бог ноги: в сторону и ныряй в снег.

Несмотря на очень пасмурную погоду, укрытые белоснежным покровом вражеские сопки отчётливо вырисовывались на фоне тёмного неба. В напряжённом ожидании: заметят или не заметят?! откроют огонь или нет?! - время, казалось, остановилось. Угнетала тишина - лошадь брела осторожно, словно понимая, что шум может привлечь внимание противника. Только слабо шуршал снег под полозьями саней.

Наконец, первая вражеская сопка осталась позади. Приближалась вторая. И когда мы доехали до неё, внезапно из-за туч проглянула луна: всё засверкало, снег ярко засеребрился.

- Холера тебя вынесла! - подосадовал ездовой.

При ярком свете не вовремя показавшейся спутницы Земли мы стали видны, как на ладони. Ясно, что фашисты нас заметили и почти сразу же открыли пулемётный огонь. Пришлось стремительно броситься в снег. Рыхлый, он поглотил нас.

Но стрельба скоро прекратилась. Немного обождав, я приподнялся: луну уже вновь закрывали плотные облака. В нескольких шагах от нас лежала лошадь. Весьма кстати начали падать крупные хлопья снега, скрывая нас от врага.

Мы подошли к саням. Однако дальше ехать не пришлось: лошади раздробило ногу. Она тяжело дышала, её полные слёз глаза смотрели тревожно и, казалось, молили о помощи. Подняться ей было не под силу, а помочь мы ничем не могли. Раненые в ногу лошади погибают.

Нам предстояло подниматься в гору, и мы захватили лишь съёмочную аппаратуру.

Подъём оказался крутым, но не очень длинным и занял всего около получаса. В середине пути нас встретили два бойца и помогли донести вещи. Оказалось, что за нами наблюдали, видели, что произошло, и сразу выслали на выручку солдат из разведроты.

На другой день проснулся я поздно. Маленькое, сильно заиндевевшее окошко над небольшим столиком у стены едва освещало землянку. Топчаны стояли аккуратно заправленные, всё было чисто прибрано, но кроме меня никого не было.

Я вышел на улицу. В глаза ударили лучи яркого и низкого весеннего солнца. Кругом лежал слепящий белый снег. Над вырытой в сопке землянкой почти вертикально поднималась снежная стена. Её украшал длинный ряд высоких, необыкновенно толстых сосулек. Возникали они где-то вверху из нависающего козырьком снега и упирались в подножье землянки. Прозрачные сосульки, по которым стекали тонкие струйки воды, сверкали на солнце, словно гигантские хрустальные колонны.

Однообразная, на первый взгляд, природа сурового Заполярья порой творит подлинные чудеса. Помню, как потрясло меня северное полярное сияние. Заворожила удивительная гармония, чарующий ритм невообразимого свечения, охватившего всё небо. Многоцветные, переливающиеся, словно живые световые волны величаво бороздили тёмное, как чёрный бархат, воздушное пространство. Небесные колебания переходили в вертикальные светящиеся линии, которые, словно волшебные струны, перебирали невидимые руки гиганта, скрытого глубокой ночью. И, казалось, звучит колдовская музыка, а не слышно её лишь из-за несовершенства нашего слуха...

Из-за сопки вышел стройный, подтянутый, с хорошей военной выправкой лейтенант. Поравнявшись со мной, он представился. Это и был Ильдар Мананов, ради которого я добирался сюда.

Татарин по национальности, Мананов начал службу на русской земле под Тихвиным. В первые месяцы Великой Отечественной орудийному расчёту, в котором он был заряжающим, пришлось отражать крупную танковую атаку. В горячем бою вышли из строя один за другим все орудийные номера, пал командир. Оставшись один, Мананов не растерялся: 20-летний воин в течение долгих часов один расстреливал прямой наводкой танки и пехоту фашистов. Атака их захлебнулась. За этот подвиг Ильдару Мананову присвоили звание Героя Советского Союза и послали на курсы лейтенантов, окончив которые Мананов и прибыл в Заполярье.

На его участке фронта сейчас было затишье. Стрелять в таких условиях бессмысленно и даже опасно. Можно обнаружить замаскированные, скрытые сопкой огневые точки. Поэтому я смог показать Мананова только во время ежедневных боевых учений подразделения, которым он командовал...

Праздник Севера

И

з Москвы пришло предписание срочно вернуться в Мурманск, и только там я узнал, что должен снимать традиционный Праздник Севера.

Этот праздник был учреждён в советское время, но в первые годы войны было не до него. Зимой 1943, когда уже наступил перелом в ходе боевых действий, для поднятия настроения решили вновь его отметить. К тому же он оказался юбилейным - десятым. На него съехалось около 300 участников. Конечно, он носил военную окрашенность. Прибыли лучшие лыжники страны, ставшие воинами Красной Армии и Военно-воздушного флота: разведчики, сапёры, артиллеристы, миномётчики, снайперы. Всем им мастерство хождения на лыжах помогало одерживать победы в тяжёлых условиях Заполярья. Большинство спортсменов - участников сражений - стало кавалерами боевых орденов и медалей. Грудь отважного воина, Владимира Андреевича Краткова, неоднократного участника традиционных соревнований, украшала золотая звезда Героя Советского Союза.

С приветствием к участникам Праздника Севера выступил первый секретарь Мурманского обкома партии, член Военного Совета Армии, генерал-майор Старостин.

Наиболее интересными и красочными были гонки на оленьих упряжках. Оленями управляли при помощи длинных, тонких, похожих на кий палок - хореев и собственного зычного голоса. В заездах выделялись местные жители, одетые в национальные, красиво орнаментированные одежды из оленьих шкур. Им, живущим однообразно, монотонно в уединённых чумах среди бесконечных просторов пустынной тундры, Праздник Севера доставлял особую радость. Все были возбуждены, как дети.

С диким гиканьем неслись прямо по снежной целине на оленьих упряжках ездовые, виртуозно орудуя хореями. Чтобы снять эти азартные заезды, мне приходилось и самому по пояс залезать в рыхлый снег.

Зимой в Заполярье, где нет дорог и не может пройти ни автомашина, ни лошадь, единственным видом транспорта оставались древние, как сам Север, оленьи и собачьи упряжки. На собаках вывозили с поля боя раненых. Низкорослые, по уши увязавшие в снегу, невидимые врагу собаки уверенно мчали сани с ранеными бойцами к Медсанбату.

На труднодоступных участках фронта именно собачьи и оленьи упряжки по бездорожью снабжали продуктами, обедами, доставляли к орудиям боеприпасы.

Я снимал, как на Заполярный аэродром олени подвозили в санях авиабомбы к самолётам. Огромное преимущество этих спокойных, неприхотливых и выносливых животных ещё и в том, что они круглый год сами себя обеспечивают кормом. Зимой олень разрывает рогами, отбрасывает копытами снег и с удовольствием пощипывает свой любимый ягель - лишайник, в изобилии растущий по всей тундре.

Праздник Севера проходил весело, без помех. Подразделения ПВО бдительно следили за воздухом, но гитлеровцам, по-видимому, хватало иных забот.

Перед войной в оленьих гонках участвовали в основном местные народности - ненцы, коряки. Теперь оленями научились управлять и русские солдаты-фронтовики и тоже приняли участие в гонках. Не помню уже, кто стал победителем, да и не это важно. Главное - Праздник Севера воспринимался тогда, как преддверие Великого Праздника Победы всего нашего единого многонационального народа.

Вечером 20 мая 1944 года с отснятым материалом я выехал в Москву. В Мурманске ещё упорно держалась зима. Крупными хлопьями падал обильный снег. Поезд по-прежнему шёл длинным, кружным путём через Архангельск.

На следующее утро за окнами вагона предстала картина ранней весны: на деревьях набухали почки, от земли в сырых местах поднимался пар, снега уже почти не было. Сохранились лишь небольшие, посеревшие снежные островки в тени низкорослых полярных деревьев и кустарников.

Ещё через сутки пути мы увидели нежные клейкие листочки, всегда так радующие глаз, яркую зелёную траву и первые цветы - подснежники.

А в столице - торжествовало лето. Деревья на бульварах красовались густой светлой зеленью. Было очень тепло.

Вот так в тот 1944 год весна, как в машине времени, пронеслась для меня за два дня.

IV. Украина и Белоруссия

На освобождённой украинской земле

О

бъединив две поездки в Заполярье, я опередил события. Между ними в декабре 1943 года была командировка в освобождённый нашими войсками город Сталино (Донецк).

В вагоне, конечно, не плацкартном - таких не было - а в общем, мне удалось захватить самую верхнюю, длинную полку. На ней удобно, тепло, никто не мешает спать. Довольный, я размещал аппаратуру так, чтобы не мешала лежать, и в то же время, чтобы можно было на всякий случай чувствовать её своим телом. Из-за перегородки со смежной полки приподнялся на локтях плотного сложения мужчина в военной форме и стал как-то уж очень бесцеремонно разглядывать меня и мои вещи. Я был уже готов возмутиться. Но он меня опередил:

- Как видно, мы - коллеги. Но почему я тебя не знаю?

В те годы кинохроникёров было не так-то много, и, действительно, мы почти все хорошо знали друг друга. Я внимательно присмотрелся к соседу и собирался уже сказать, что и я его не знаю, но он снова меня опередил:

- Ну, будем знакомы. Я - кинорежиссёр Александр Литвинов, - и протянул мне руку.

Я с удовольствием пожал её. Александр Аркадьевич Литвинов прославился ещё в конце 20-х годов своими документальными фильмами о Дальнем Востоке - «Лесные люди» и «В дебрях Уссурийской тайги», созданными в содружестве с замечательным русским учёным-этнографом, путешественником и литератором . Позже по сценарию Литвинов создал фильм «Корень жизни», а затем и несколько игровых картин, из которых наибольшим успехом пользовалась «Девушка с Камчатки». Удачей фильма был запоминающийся, колоритный образ молодого инженера Наташи в исполнении Зинаиды Занони.

В дни войны Литвинова назначили начальником фронтовой киногруппы. Он тоже ехал в Сталино и оказался превосходным собеседником. Озорно шутил и при этом пытливо смотрел в глаза, словно хотел проникнуть тебе в самую душу, узнать, что ты за человек. Для кинорежиссёра интерес к людям - естественное явление, почти элемент профессии. Недаром Литвинов обладал богатым профессиональным и жизненным опытом. Встреча с ним стала для меня не только интересной, но и полезной. Мы разговорились.

- Где ты собираешься жить в Сталино? - поинтересовался он.

- Не знаю, не думал об этом. Наверное, у зенитчиков.

- В землянке?! Хроникёр должен уметь (когда, конечно, есть возможность) устраиваться поудобнее - работа лучше идёт. Вот, - похлопал он по нагрудному карману своей гимнастёрки, - учись у старших! Здесь письмо к одной одинокой хозяйке маленького собственного дома. Наши ребята провели у неё пару суток перед возвращением в Москву после киносъёмок освобождения города. Уверен: места в доме хватит нам обоим.

Город Сталино был основательно разрушен. На центральных улицах не осталось ни одного целого жилого или общественного здания. Сплошь торчали остовы разбитых, выгоревших, почерневших домов. Лишь на окраине сохранились одноэтажные деревянные домики, в один из которых мы и постучали. Было уже поздно, свет за окнами не горел.

Впустили нас только после продолжительных переговоров. Хозяйка в наброшенном на плечи тёмном платке показалась мне старой женщиной.

- Без записки, - призналась она, - ни за что бы не пустила. По ночам здесь много разного сброда шляется, бывшие полицаи озоруют не хуже бандитов. Теперь с вами мне поспокойнее будет.

В домике было две комнаты. В одной из них хозяйка устроила нас. Литвинов уступил мне кровать, а сам предпочёл лечь на диван поближе к выходу.

На утро наша хозяйка появилась в светлом платье, тщательно причёсанная. Она оказалась молодой, довольно миловидной женщиной. Мы выложили на стол свои сухие пауки, чай был уже готов, и мы вместе позавтракали. Я хотел сразу же пойти в Политотдел городского ПВО, но Литвинов предложил другое:

- Туда ты всегда успеешь. Я сейчас иду в Управление Донбассуголь - пойдём со мной. Познакомишься с начальством - это фактические хозяева города. У них главное богатство района - уголь, необходимый сейчас всем. Там ты наверняка узнаешь для себя что-нибудь интересное.

Пришлось мне скорректировать свои планы.

В Донбассугле я узнал, что в заброшенных старых шахтах в окрестностях Сталино обнаружено много трупов, целые кладбища непохороненных, зверски замученных советских людей. Мне дали автомашину, и я поехал снимать.

Из штрека по вертикальному стволу поднимали в большой бадье останки истерзанных пытками и расстрелянных местных жителей. Эти жертвы, по-видимому, относились к первым дням фашистского нашествия, затянувшегося в Донбассе на два с лишним года. Одежда на трупах полуистлела, лохмотья едва прикрывали тела. Скулы обтягивала дряблая, местами содранная кожа, глазницы глубоко запали, не у всех были целы конечности. Жуткое зрелище потрясло меня.