(стр. 3 )

На самой Сретенке, недалеко от нашего дома, тогда работало три кинотеатра: у Сретенских ворот «Фантомас» (позже - «Искра»), «Уран» - в центре улицы и просто «кинотеатр» (без названия) на углу Большого Сухаревского переулка. Вход в него был с угла, а зрительный зал - на втором этаже. А на углу Селиверстовского переулка в клубе показывали иногда новаторские проблемные картины. Помню, мы посмотрели там «Землю» А. Довженко и долго потом обсуждали её.

Нет теперь ни одного из этих кинотеатров. Больше всего мне жаль разрушенный «Уран». Мы приходили туда за час до начала сеанса, читали свежие газеты, журналы, слушали в фойе концерты. Одно время там был тир. Вася метко стрелял, (недаром над его кроватью висела мелкокалиберка). Служитель тира недовольно косился на меткого стрелка, отдавая лучшие призы. В «Уране» часто появлялся художник, вырезавший за считанные минуты из черной бумаги профили. Мы не сочли свои профили достойными увековечения. А однажды увидели в фойе брюнета во всем черном и в темных очках. Табличка у его столика уведомляла: «Графолог Зуев-Инсаров определяет по почерку характер человека». Вася заинтересовался. Накануне, в день своего рождения он получил от дяди денежный подарок не успел ещё растратить его на свои любимые ириски, тянучки, барбарис. Характеристика была написана четким почерком на листе почтовой бумаги. Зуев-Инсаров утверждал, что Вася обладает целенаправленным избирательным характером, упорен в достижении цели, стремится всегда быть первым, старается выделиться из массы, но может потерпеть и жестокую неудачу, если возьмет в советчики излишнюю дерзость и несдержанность. Впереди ждут тяжелые испытания, выйти из которых потребуется немало сил и мужества - резюмировало пророчество. К сожалению, последняя часть предсказания сбылась сполна, но об этом - позже.

По праздничным дням мы любили посещать более комфортабельные кинотеатры: «Арс» на Тверской, где теперь театр имени , «Колизей» на Чистых прудах (теперь театр «Современник») ходили в «Колосс», размещавшийся в Большом зале Консерватории, где с восторгом посмотрели «Багдадского вора» с участием Дугласа Фербенкса. Фильм сопровождал большой струнный оркестр.

Зимой особой любовью у нас пользовался каток. С наступлением первых заморозков, выстояв большую очередь, мы покупали льготные сезонные билеты, и два-три вечера в неделю проводили на катке. А в воскресные дни приходили к открытию и уходили последними, когда рабочие уже начинали поливать лёд. Если на катке было мало народу, мы затевали игры на коньках: прыгали в длину, в высоту - на снег, окружавший каток, или через лавки, играли в салки. Вася любил фигурное катание. Нас, конечно, никто не обучал, всего мы добивались собственным опытом, не жалуясь на полученные синяки. Мы даже научились танцевать вальс на льду. Но особенно лихо Вася освоил «задний ход». Он носился, обгоняя всех, и самый шик заключался в том, чтобы никого при этом не задеть, даже когда на катке становилось совсем тесно. Задача усложнялась, если мы с ним катались вдвоём, сцепившись руками. Правда, люди и сами шарахались от нас в разные стороны.

Событием в нашей жизни явилось открытие на месте первой Всероссийской сельскохозяйственной выставки Центрального парка культуры и отдыха имени . Там привлекало многое. В спортивном городке трапеции, кольца, параллельные брусья, шведская стенка и ещё масса спортивных снарядов. Мы любили прыгать через «кобылу», и так натренировались, что легко перелетали, поджав ноги к животу, через всю длину «кобылы». Постепенно мы всё дальше отставляли трамплин для исходного толчка, а любопытные в это время с интересом ожидали, кто из нас первым свернёт себе шею. Шеи остались невредимыми, но Вася однажды всё же больно ударился о снаряд и шлёпнулся на землю.

В ЦПКиО имелось несколько десятков волейбольных площадок, на которых стихийно собирались команды любителей и играли до потери сил. Затем катались на лодках, купались в Москве-реке. А вечером в павильонах парка слушали интересные лекции по литературе, искусству, смотрели концерты на открытых площадках. Всё было бесплатно.

Вспоминаются и аттракционы! Они, правда, и сейчас есть, и даже гораздо более совершенные с технической точки зрения. Но тогда эти устройства требовали от участников большей активности и смелости. Не каждый, поднявшийся на знаменитую круглую парашютную вышку, решался спрыгнуть на землю с высоты, равной 2-3-хэтажному дому. С вышки можно было и съехать по крутому винтовому жёлобу на коврике. Неловкие теряли его по пути, но он догонял их и при приземлении шлёпался на голову, каждый раз вызывая взрывы хохота окружающих. Очень нам нравились «американские горки», которые в Америке называют «русскими». Малые горы этого типа были в ЦПКиО, большие - на Ленинских горах. Начало спуска было сооружено где-то на месте современной смотровой площадки у университета. Нужно было лечь на санки, оттолкнуться ногами и лететь вниз головой по отвесному спуску, не видя, куда, и с такой скоростью, что дух захватывало. В первый момент казалось, что ты отрываешься от жёлоба и в невесомом состоянии низвергаешься в бездну. Скатившись с огромной скоростью, сани по инерции неслись по льду через всю Москва-реку и останавливались далеко на другом берегу в Лужниках. После такого острого ощущения каждый испытывал чувство гордости: ведь он решился на это, преодолев страх!

Химическая школа

О

днако, кроме проверок личной храбрости, были ещё и настоящие жизненные испытания. В 1927 году я окончил школу-семилетку на Цветном бульваре. Встал вопрос: что делать дальше? Тогда полное среднее образование было 9-летним. Чтобы попасть в девятилетку, нужно было выдержать конкурсные экзамены. Кстати сказать, 8-й и 9-й классы давали тогда специальность или, как приято было говорить, были «с уклоном». Таким образом, передо мной встала и задача: выбор специальности.

На лето я уехал в Серпухов - небольшой городок под Москвой, омываемый двумя реками: Окой и Нарой. Здесь тогда работала моя мама. Ко мне приехал Вася, чтобы вместе готовиться к экзаменам. Репетитор нам был не по карману, но на одно консультативное занятие мы сходили. Проэкзаменовав нас, репетитор сказал, что не взялся бы за одно лето подготовить нас с гарантией на успех. Но мы - не теряя веры в свои способности - попросили его указать, на что нам следует обратить особое внимание, и удалились.

Каждое утро, сразу после завтрака, мы методично принимались за учебники. Причём, каждый готовил свою главу: если я читал первую, то Вася - вторую и так далее. Затем мы шли купаться и по дороге, которая занимала минут 40, один из нас рассказывал всё, что усвоил по своей главе, и задавал контрольные вопросы. На обратной дороге мы таким же образом разделывались с другой главой. После обеда вновь усаживались за учебники. Это стало для нас железным правилом. Месяца за полтора мы отработали всё, что рекомендовал репетитор, и перед Васиным отъездом снова зашли к нему. Проэкзаменовав нас, он удивился, сказав, что не ожидал от нас столь быстрых успехов, и дал новые рекомендации.

Вернувшись осенью в Москву, мы узнали, что почти все ребята из обоих классов нашей семилетки, не считая пары сотен из других школ, намерены поступать в девятилетку с химическим уклоном, находившуюся в Милютинской переулке. Школа эта - бывший французский лицей, от которого, правда, кроме небольшого, давно не действовавшего костёла во дворе, ничего не осталось, - была образцовой. Специальные предметы вели профессора московских вузов. Поступить в такую школу было заманчиво, тем более что она находилась недалеко от нашего дома. Однако, уверенности, что удастся выдержать такой большой конкурс, у нас не было, и мы с Васей решили параллельно держать экзамены в другую девятилетку с физическим уклоном, находившуюся на Первой Мещанской (Проспект Мира) у Рижского (тогда - Ржевского) вокзала. В этой школе экзамены проводились вечером, а в Милютинском переулке - утром.

Это первое ответственное жизненное испытание мы выдержали. Из 40 конкурентов из нашей бывшей школы-семилетки в девятилетку с химическим уклоном приняли нас троих: Васю, меня и нашего близкого друга Лазаря Аппельбаума. Это было приятно, тем более что мы с Васей прошли и в школу с физическим уклоном. Недели две мы посещали оба учебных заведения: одно утром, другое вечером. А Лазарь сразу выбрал специальность, твёрдо решив стать химиком. С ним нам не хотелось расставаться, и во имя дружбы мы отказались от физического образования. Тогда мы с Васей ещё не нашли нашего истинного призвания. Правда, Вася уже мечтал стать писателем. Кстати, повезло нам с преподавателем литературы. Это была Берта Яковлевна Брайнина, позже за свои работы удостоенная Государственной премии СССР.

Увлекали нас и профессора из Менделеевского института, но на экзаменах по химии приходилось нелегко. Каждому давали по колбочке с жидкостью, не отличавшейся по внешнему виду от обыкновенной водопроводной воды, и предлагалось определить: какие в ней содержаться химические элементы и в каком количестве. Быстрее всех, даже быстрее Лазаря, ставшего впоследствии кандидатом химических наук, решал такие задачи Вася.

Историю преподавал директор школы, замечательный педагог Зимин. Однажды на уроке он рассказывал о всеобщих законах развития природы, общества и мышления и, увидев наш неподдельный интерес, предложил создать кружок по изучению философии, которую он преподавал в вузе. Все охотно согласились. Я сидел на первой парте напротив Зимина и жадно слушал его. Видимо, поэтому он и предложил избрать меня старостой кружка, что обернулось для меня большим конфузом.

После первого же занятия в кружке Зимин решил применить модный тогда активный метод изучения. Указав немалый список литературы, он предложил кому-нибудь из нас сделать доклад о законах диалектики. Желающих, конечно, не нашлось. И снова его выбор пал на меня. Я самонадеянно согласился: ведь когда говорил Зимин, всё казалось совершенно понятным! Но когда я сам в свои 15 лет погрузился в Тургеневской читальне в философскую литературу, то к своему ужасу обнаружил, что совершенно ничего не понимаю. Короче говоря, доклад, несмотря на все попытки Зимина мне помочь, я провалил, испытав при этом ужасный стыд. Пытаясь потом хоть как-то изгладить в себе воспоминания о своём провале, я упорно «грыз» эту науку до конца года, что позже очень приходилось мне на конкурсных экзаменах при поступлении в институт кинематографии.

Раиса Фиалковская

У

чёба в химической школе зародила у меня новые реальные интересы. Но всё-таки это была ещё пора наивного юношеского романтизма. Мечты, воздушные замки преобладали над здравым смыслом. А душа стремилась к чему-то возвышенному, неизведанно прекрасному. И на моём жизненном пути, словно мечта, предстала новая прекрасная дама - Райя Фиалковская. Общались мы с ней уже гораздо больше, чем некогда с Лизой Калмыковой, уступившей, наконец, место новой властительнице дум и чувств.

Райя сразу привлекла моё внимание своим взглядом, показавшимся мне таинственно-загадочным, манящим. Разговаривали мы о многом, вызывающем взаимный интерес, начиная со школьных занятий.

В нашей спецшколе нередко задавали на дом и на экзаменах хитроумные задачи, в том числе на расчёты химических реакций. Для большинства девиц то были неразрешимые головоломки. А мне математика давалась легко, и я иногда просвещал их, особенно Райю, которая больше преуспевала в гуманитарных науках. Смущаясь, я объяснял ей недоступные женской логике возможные решения.

Встречались мы и на вечерах в нашей и в других школах, куда нас приглашали друзья. А однажды ребята в нашей школе задумали поставить любительский спектакль об интригах древнего Египта. В нём участвовала Райя, и, естественно, я часто посещал репетиции. В конце концов, и мне нашлась небольшая роль.

Но чаще мы встречались на катке. Для меня это были настоящие праздники. Приходили мы туда порознь, но когда появлялась Она, то я уже не выпускал её из рук. Катались мы парой, и я поддерживал мою Даму сердца, как уникальную вазу из драгоценного китайского фарфора. Домой мы возвращались обычно, лишь когда на катке выключали освещение. Совершив в полумраке прощальный круг, я провожал мою Дульсинею до подъезда её дома. По дороге мы без умолка болтали. Но когда я осмеливался взять её под локоток, то вести осмысленную беседу становилось труднее. А наивысшим наслаждением для меня было, когда мы оставались где-нибудь в пустынном, укрытом зеленью уголке школьного двора или в пустом классе. Взволнованные близостью, мы почти соприкасались носами и долго смотрели друг другу в глаза. Её взор казался мне бездонной глубиной счастья. Погружаясь в омут её сияющих глаз, я словно слышал из таинственно бесконечности притягательное, всё возрастающее: «Райя! Рай - Я! Я - Рай!..» - и моё сердце наполняла несказанная радость. В общем, я полагал, что со мной творится нечто, возможное лишь во сне.

Нередко Райя называла меня «моё солнышко». Вскоре так ко мне стали обращаться - правда, не без иронии - и другие одноклассницы. Но ребята, не опускаясь до сантиментов, перевели этот псевдоним в греческое звучание, и получилось: Гелиос.

- Слушай, Гелиос! Что ты там пишешь? Пойдём лучше сыграем в чехарду!

Эта забытая уже, кажется, игра заключается в следующем. Собираются две группы ребят по 5-6 человек. Одна группа становится к стене, плотно вцепившись друг в друга, образуя словно круп лошади, на которую ребята из другой группы должны по очереди вспрыгнуть с разбега и удержаться. А нижняя группа стремится стряхнуть наездника. Труднее всего последнему: ему нужно вскочить на вершину значительно выросшей «кобылы» и удержаться хотя бы в течение нескольких секунд. Эта роль неизменно доставалась мне, как признанному чемпиону по прыжкам, и я всегда оправдывал доверие моей команды.

Как-то в конце зимы после занятий в субботу несколько ребят и девчат - в том числе Райя - сговорились поехать на следующий день в Сокольники, взять там на спортивной базе лыжи и покататься на просторах парка. Хоть до этого я никогда и не катался на лыжах, но, разумеется, тоже увязался с ними. Денёк выдался чудесный, безветренный. Ослепительно белый снег по-праздничному искрился на солнышке. В прекрасном настроении пошёл я к прокатной спортивной базе. Вскоре в моей радости появилась и Райя. Но больше никого из ребят не было. Решив, что все уже уехали, мы взяли лыжи и ринулись их догонять. Пытаясь не отставать, я спешил вслед за Райей по хорошо проложенной лыжне. И хотя это был мой первый лыжный марш-бросок, к моему изумлению, я поспевал за Райей, правда, и не без известного напряжения. Видимо, мне помогала немалая сноровка в беге на коньках, а главное, неудержимое стремление к Даме Сердца. Покатавшись довольно долго и никого не встретив, мы благополучно вернулись домой. Разумеется, я не досадовал на этот неожиданный тет-а-тет.

В течение двух лет учёбы в химической школе Райя была моей мечтой, неким совершенным творением моего собственного воображения. А прикасаться к идеалу, как известно, нельзя. Короче, дальше многозначительных взглядов и томных пожатия рук дело не шло. Меня такая «литературная» влюблённость вполне удовлетворяла, а Райю, которая, как и все девочки в этом возрасте, была взрослее своих сверсников-мальчиков, такое положение дел, очевидно, не очень устраивало. И вот однажды, когда наши взоры очередной раз слились в сладостном притяжении, она сказала с загадочной улыбкой Джоконды:

- Ах, Солнышко! Как бы мне хотелось встретить тебя годика через два, когда тебя немного испортят женщины!..

Во время скучных уроков мы с Райей иногда переписывались. Её послания на обрывках бумаги я много лет хранил, как реликвию своей юности. Но как-то одна из женщин, на которых намекала Райя, обнаружила их и сожгла, очевидно, почувствовав в них некую опасность для себя. Но сгорела ли платоническая любовь?!

И вообще, что это за понятие - любовь? Не берусь объяснить. Но однажды мне довелось услышать очень понравившееся мне определение. Дочь самого эрудированного советского наркома просвещения А. В.Лу-начарского рассказывала, как он после одного из своих докладов в обширной аудитории получил кучу записок с вопросами. Над одной из них он задумался. Затем обвёл взглядом зрительный зал, словно отыскивая автора записки, и сказал:

- Меня спрашивают, что такое любовь? К сожалению, автор не подписался. А вопрос это сложный, и ответить на него может только сам человек. Если спрашивает юноша, то пусть он подождёт: это чувство должно придти к нему. Если спрашивает пожилой человек, то, подумав, он должен сам ответить. Ну, а если этот вопрос задал старый человек, то я могу ему только посочувствовать!

В бессмертном сочинении Сервантеса высокие достоинства Дульсинеи Тобосской были плодом воображения Дон Кихота, но его воображение было столь сильным и устойчивым, что его хватило, чтобы служить Прекрасной Даме до конца его жизни. Мне же такое счастье оказалось под силу лишь в годы юности.

Разобраться в том, что именно вызывает у человека чувство любви - всё равно, что разобрать по винтику часы с превосходным механизмом и удивляться, почему они больше не показывают время. Как правило, больше о своих чувствах говорят те, у кого их нет, кого влечёт не возвышенная любовь, а гораздо более прозаическое чувство. Такому человеку ничего не стоит подобрать слова, которые хочет от него услышать женщина. Безумно влюблённому же кажется, что невозможно найти таких слов, которые могли бы выразить его чувства, не опошлив их.

Вообще-то любят не за что-то. «За что-то» любят деньги, комфорт, наркотики, всё то, от чего хотят что-то получить. А любовь, наоборот, - хочет отдать всё, что у тебя есть.

Выбор профессии

П

еред окончанием девятилетки Васе подарили старенький фотоаппарат с единственной кассетой. Васю подарок оставил равнодушным, а меня чрезвычайно заинтересовал: видно, не забылись эксперименты с отмачиванием заледеневших снимков для Васиной возлюбленной! Каждый день я уговаривал друга попробовать снять что-нибудь, но он всё откладывал, тем более что мы не имели представления, как это делается. К счастью, его сосед по квартире был фотолюбителем, и мы обратились к нему за помощью. Для начала он предложил нам посмотреть, как проявляется негатив.

Вечером, когда уже стемнело, мы собрались в комнате с плотно завешенными окнами. Фотолюбитель выключил электрический свет, и мне показалось, что стены небольшой комнаты раздвигаются, растворяясь в бесконечности. Ярко вспыхнул красный фонарь и выхватил из темноты чёрные лакированные кюветки с раствором, поблескивавшим багряными отсветами.

Флегматичный фотограф всё делал медленно, молча. Полная тишина и непроглядная тьма придавали процессу волнующую таинственность. Моё внимание сосредоточилось на чёрной ванночке, стоявшей на краю табуретки, близко к красному фонарю. Послышался слабый шорох открываемой кассеты. Из мрака выступили руки с матовой желтоватой стеклянной фотопластинкой, осторожно погрузили её в раствор и начали покачивать ванночку. Через некоторое время на поверхности пластины стало проступать изображение головы женщины, что показалось мне чудом, тем более удивительным, что всё, что в реальности было тёмным - брови, глаза, рот - оказалось белым, а привычно светлая кожа лица поражала неестественной чернотой.

Эта магия потом преследовала меня во сне и наяву. Я не давал покоя моему другу и так надоел ему своей фотоболезнью, что он отдал мне свой аппарат.

С тех пор увлечение фотографией сохранилось у меня на всю жизнь, помогло выбрать специальность, успешно выдержать труднейший конкурс при поступлении в Институт кинематографии. Так мой друг стал «крёстным отцом» избранной мной профессии. А вскоре и его увлекла кинематография: он тоже поступил во ВГИК - на сценарный факультет.

Наше среднее образование завершалось прохождением практики, и нас - трёх неразлучных друзей - разлучили. Васю направили на фармацевтический Госсалициловый завод, Лазаря - в Научно-исследователь-ский институт имени Карпова, а меня - на новый химический завод на Бережковской набережной.

Закончив производственную практику и выдержав выпускные экзамены, мы получили дипломы со званием аналитиков-лаборантов. И вновь встала проблема: что делать дальше? Попытались поступить в Менделеевский химический институт. Не веря в душе в возможность поступления, я слабо готовился к экзаменам и провалился. А Вася с Лазарем усиленно занимались всё лето и успешно выдержали экзамены, но приняты всё же не были в связи с нерабочим происхождением. У Васи отец был скорняком и считался кустарём, а у Лазаря, как и у меня - служащим.

Тогда мы решили «перековаться» в пролетариев. Однако оказалось, что это не так-то просто. Летом 1929 года в Москве устроиться на работу было просто невозможно. На Бирже труда, находившейся в Рахмановском переулке, в доме, где сейчас министерство Здравоохранения, числилось так много безработных, что нас даже не приняли на учёт.

Я уехал в Серпухов, где мне удалось стать рабочим в Центральной лаборатории хлопчатобумажного треста. Васю приняли работать на Госсалициловый завод, как хорошо зарекомендовавшего себя на практике. Лазарь упорно ходил в свой Карповский институт и довольно долго работал там без зарплаты.

Всё перевернула первая пятилетка. Потребовалась масса рабочих, и уже к весне 1930 года все зарегистрированные рабочие в Москве получили работу, и Биржу труда ликвидировали. В апреле я вернулся в Москву и стал трудиться рабочим по производству фармацевтических препаратов в технической лаборатории Госсалицилового завода, где Вася - теперь уже Василий Николаевич - завоевал большой авторитет. Он развернул рационализаторскую деятельность, и его назначили начальником БРИЗа. Увлёк он и меня. Внести предложение об улучшении химического производства было нетрудно - дореволюционная заводская техника находилась в крайне отсталом состоянии. К тому же, за рационализаторские предложения платили премии, что, несомненно, поощряло инициативу.

Но не только химия и рационализация увлекали тогда Васю. Придя домой после смены, отряхнув усталость холодной водой из-под крана (ни ванны, ни душа в доме не было), Вася усаживался за обеденный стол (письменного тоже не было) и писал до полуночи свои первые рассказы, погружаясь в мечты, рождённые, впрочем, реальной жизнью.

Начинающему автору хотелось услышать слова одобрения, получить профессиональный совет. Однажды он зашёл за мной озабоченный, хмурый, с плотно сжатыми губами. Из фалды пальто торчала канцелярская папка, завязанная тесёмочками. Вася предложил проводить его. Мы шли молча. Долго я не мог понять, куда он меня ведёт. Наконец, прижав руку к папке на груди, он сказал:

- Вот решил попросить Леонида Максимовича Леонова прочитать мои рассказы. - Вася с огромным уважением относился к этому писателю, зачитывался его рассказами и романами «Барсуки», «Вор», «Соть». Эти книги составляли гордость его скромной библиотеки.

Подходя к зданию, где жил Леонов, Вася замедлил шаги, вздохнул, остановившись у подъезда, попросил подождать его и - решительно вошёл.

Ждать пришлось часа полтора. Вышёл он возбуждённый и, видимо, сгоряча не сообразил, как я здесь оказался. Но постепенно пришёл в себя и скупо рассказал о разговоре. Леонов, в общем, одобрил начинания молодого автора, но по ходу чтения рассказов сделал много замечаний, и моего самолюбивого легкоранимого друга это больно задело. Однако «добро» было получено, а это - главное. Рассказав всё, Вася успокоился и, подходя к нашему дому уже начал шутить по поводу своего недавнего волнения и даже некоторых замечаний мастера.

Более 20 лет спустя, в журнале «Октябрь» была опубликована Васина повесть «Предисловие к жизни». В ней рассказывалось о том, в каких ужасных условиях с риском для здоровья, а порой и для самой жизни мы начинали свою трудовую жизнь на Госсалициловом заводе, подробно описывалось устаревшее производство, истрёпанное оборудование в цехах. На обсуждение повести с новым молодым поколением рабочих завода Вася пригласил и меня. Уже тогда, в начале 50-х годов, заводская молодёжь не могла поверить, что нашему поколению пришлось работать в таких трудных условиях. И пришлось мне, свидетелю и участнику описанных в повести событий, доказывать, что всё, происходящее в «Предисловии к жизни», не только сущая правда, но ещё и правда возвышенная, романтизированная.

А тогда, глядя на Васин азарт, я ему немножко завидовал: мне тоже хотелось найти дело, которое захватило бы меня целиком. С фотографией ничего не получалось: Васин аппарат сильно засвечивал. Но первое чарующее впечатление от проявки пластинки не проходило.

Как-то проходя по Кузнецкому мосту, я заметил выставленный в витрине магазина новенький фотоаппарат. Я был поражен: фотоаппаратов тогда не продавали. Оказалось, что это - первый аппарат советского производства «Фотокор». И стоил он недорого. Я уже совсем было решился, но тут возникло неожиданное препятствие: выяснилось, что купить его можно только по ордеру ОДСКФ - Общества друзей советской кинематографии и фотографии. Разыскав правление этого общества и выяснив, что ордера дают организациям, например, фотокружкам, я организовал на Госсалициловом заводе фотокружок и добился ордера. Завком помог мне обзавестись всем необходимым инвентарём, плотник соорудил деревянный увеличитель, и я стал выпускать заводскую фотогазету.

Пробовал я и писать. Правда, не художественную литературу, как Вася, а популярные статьи. Весной 1932 года я закончил курсы фотокорреспондентов при Доме печати (ставшим позднее Московским Домом Журналистов), и, так как врачебная комиссия запретила мне по состоянию здоровья дальнейшую работу на Госсалициловом заводе, я устроился работать в «Центрохимлес» младшим инспектором по «подсочке» - добыче смолы из сосен и елей. Главной моей задачей на этой должности была пропаганда этого малоизвестного промыла. У меня до сих пор чудом сохранилась моя самая первая публикация - «Алим и Бабай Поздняковы», которую передал мне один из сотрудников в день моего рождения в поезде во время одной из экспедиций. Позже в газетах и журналах появлялось много моих публикаций, но радость от этого первого появления моего имени в печати - незабываема.

Я продолжал регулярно посещать собрания ОДСКФ и познакомился там со студентом Государственного института кинематографии (позднее - ВГИК) Виктором Доброницким. Существование высшего учебного заведения, готовящего кинематографистов разных профессий стало для меня, влюблённого в кино, как зритель, и уже немного поднаторевшего в фотографии, настоящим потрясением и окончательно решило вопрос о выборе профессии. Я сразу же включился в активную подготовку к вступительным экзаменам. ß ñ íåîáûêíîâåííîé ýíåðãèåé íà÷àë ãîòîâèòüñÿ ê ýêçàìåíàì. Прочитал всю имевшуюся в библиотеках и в Тургеневской читальне литературу о кино и фотографии (в 1931 году её, правда, было не так много). Помогли мне и занятия на курсах фотокорреспондентов при Доме печати, где я слушал лекции и беседы деятелей искусства.

ГИК

В

ГИК (ещё не ставший «Всесоюзным» и потому именовавшийся только «ГИК» - Государственный институт кинематографии) располагался тогда в бывшем помещении ресторана «Яр» на Ленинградском шоссе (теперь этот отрезок магистрали называется Ленинградским проспектом).

Ресторан «Яр» был открыт 1 января 1826 года московским купцом Т. Яром, по фамилии которого он и был назван. Первоначально ресторан располагался на углу Неглинной и Кузнецкого моста. Благодаря великолепной французской кухне ресторан быстро приобрёл огромную популярность. Известно, что там бывал Пушкин. Разбогатев, в 1830-е годы купец перевёл ресторацию за город, в Петровский парк и завёл там цыганские хоры, принесшие ему дополнительную славу.

После революции большую часть помещений ресторана заняла производственная база киностудии «Межрабпом-Русь». В шикарных просторных залах с высоченными потолками и огромными, во всю стену, зеркалами расположились киносъёмочные павильоны: здесь были сняты многие, ставшие популярными немые фильмы. В центральном вестибюле у сверкающей золотой отделкой лестницы на задних лапах по-прежнему стоял большой чёрно-бурый медведь с подносом. Когда-то он хлебосольно встречал посетителей ресторана, а теперь вызывал улыбку своей неуместностью, но убрать столь колоритную фигуру ни у кого не хватало духа.

В небольшой угловой части бывшего ресторана помещался ГИК. Тут всё было скромнее. Правда, в небольшом зале, служившем и спортивным, и просмотровым, оставались ещё зеркала.

Позже здание бывшего «Яра» дважды кардинально перестраивалось, и сегодня, когда здесь расположена гостиница «Советская», от его прежнего своеобразного внешнего вида ничего не осталось.

В год моего поступления приёмные экзамены в ГИК, как и в другие вузы, были необычными. Для осуществления первого пятилетнего плана потребовалось много новых специалистов, поскольку старые, в большинстве своём, либо покинули Россию, либо были репрессированы, или погибли во время гражданской войны и коммунистической разрухи. Для выявления у молодых людей способностей к тому или иному роду деятельности был организован Центральный институт труда (ЦИТ), разработавший для этой цели специальные анкеты и таблицы. По этой системе проводились и выпускные экзамены в моей школе, и потому я был с ней уже знаком. Как и теперь, чтобы быть допущенным к общеобразовательным экзаменам, абитуриент должен был сначала пройти через жернова различных собеседований с весьма каверзными устными и письменными заданиями.

Из этих хитроумных испытаний мне особенно запомнилось одно. Педагог выложил передо мной несколько совершенно идентичных, на первый взгляд, пар рисунков и попросил указать тот, который мне по какой-либо причине больше нравится. Всматриваясь в них, поначалу я не мог найти никакой разницы и уже был готов сказать, что они ничем не отличаются. Ответив так, многие завалились. Но к счастью среди этих пар я увидел перерисовку запомнившейся мне в одно из посещений Музея изобразительных искусств имени картины французского художника К. Коро «Порыв ветра». (Готовясь к экзаменам в ГИК, я обошёл все московские музеи и уже неплохо ориентировался в живописи.) Я стал внимательно сравнивать рисунки, вспоминая первое впечатление от понравившегося мне оригинала. Ветер мощным порывом развернул ветви высокого дерева в одну сторону. И у идущей по дороге рядом с деревом женщины взметнулся в ту же сторону угол косынки. А на другом рисунке косынка повисла, как при безветренной погоде. Крошечная деталь была не просто несоответствием, но создавала диссонанс в настроении картины. Найти остальные различия не составило для меня труда, поскольку я уже понял принцип задания. Теперь подобные головоломки с лёгкостью решают маленькие дети, но тогда такие задания на наблюдательность были ещё внове, и мало кому оказались «по зубам».

Запомнилось и ещё одно испытание. Нам показали новый фильм, из которого были вырезаны все титры и надписи (фильмы тогда были ещё немыми). Как я потом узнал, это был фильм Ф. Эрмлера «Обломок империи» о солдате, потерявшем память в результате контузии во время первой мировой войны. После просмотра нам предложили ответить на анкету, состоявшую из 33 вопросов на наблюдательность и внимание. Например, в одном из эпизодов происходит братание немецких и русских солдат, поднявшихся навстречу друг другу из своих окопов. Надо было ответить на вопрос, на каком расстоянии друг от друга находились братающиеся солдаты в самом начале эпизода.

Желающих поступить на операторский факультет ГИКа в 1932 году оказалось 800 человек на 40 мест, и большая часть претендентов отсеялась именно по результатам собеседований. После того, как я прошёл творческий конкурс, общеобразовательные экзамены я отщёлкал, как орешки.

Радость моя, когда после всех этих мучений я увидел свою фамилию в списке принятых, была неописуема.

Годы учёбы в ГИКе были самым счастливым временем в моей жизни. Лекции замечательных педагогов, влюблённых в искусство, вводили нас в него, как в священный храм, дарили высокое духовное наслаждение. О тонкостях литературного мастерства нам рассказывал , преподававший тогда во многих московских вузах на литературных отделениях. Необыкновенно эмоциональны были лекции по истории кино неподражаемого Феофана Платоновича Шипулинского.

Мастерством живописи завораживал . Особенно вдохновенно он рассказывал о великих новаторах живописи - импрессионистах. Тогда в Москве на Большой Кропоткинской улице, где теперь расположена Академия художеств, был Музей новой западной живописи, и часто свои лекции Тарабукин читал нам там. В этом музее была, одна из богатейших во всём мире коллекция картин импрессионистов и великолепное собрание скульптур О. Родена. Кажется, это было любимое течение в искусстве нашего учителя. Во всяком случае, рассказывал он нам о творчестве импрессионистов с большим жаром и заразил меня любовью к их творчеству на всю жизнь. К сожалению, потом этот музей расформировали, экспозицию разделили между разными музеями.

В 1934 году, сразу после создания своей первой картины «Пышка», преподавать режиссуру к нам пришёл . Этот замечательный режиссёр был и прирождённым педагогом. Он учил нас не просто режиссуре, но раскрывал на своих занятиях синтетическую сущность искусства кино, на конкретных примерах показывал, что при всей самостоятельности работы сценариста, режиссёра, оператора, художника, создание полноценного произведения кино возможно лишь при слиянии усилий всех кинематографистов. Нам, студентам, лишь познающим азы профессии, но уже почувствовавшим его магию, не всегда было очевидно, что не мы, - операторы! - казалось бы, сама квинтэссенция, символ кино, являемся самыми главными в создании фильма. Это правильное понимание специфики работы в кино, заложенное уже в самом начале творческого пути, помогло нам в нашей профессии, а двое из моих однокурсников - Ю. Кун и Н. Большаков - даже стали режиссёрами художественного кино. В тот период Ромм мечтал поставить в кино «Пиковую даму» и часто давал нам задания на эту тему. Он предлагал нам какой-нибудь эпизод из повести, и мы должны были разработать подробную раскадровку, прорисовать каждый кадр и обосновать предлагаемый монтаж.

Вместе с преподавать в ГИК пришёл и (тогда его фамилию было принято произносить и писать именно так), чья выразительная операторская работа в роммовской «Пышке» много обсуждалась в профессиональных кругах. Борис Израилевич вёл у нас факультативные занятия по фотографии. Он просил желающих приносить свои фотоработы, которые подвергались всестороннему обсуждению курса, а в заключении весьма убедительно и поучительно подводил итоги. Поскольку мой путь к кино начался именно с фотографии, и у меня в этой области уже имелся некоторый профессиональный опыт (ещё работая на заводе, я выпускал фотогазету), то мне особенно интересны были эти занятия. У меня даже сохранились пробные отпечатки некоторых из тех работ. Волчок ничем нас не ограничивал ни в выборе темы, ни в жанре фотографий. Я снимал и портреты, и городские пейзажи, делал эксперименты с освещением. Работа со светом - один из важнейших компонентов творчества оператора. В статичном фотографическом кадре легче добиться желаемого результата, да и итог своих стараний ты мог быстро увидеть, самостоятельно проявив плёнку и напечатав фотографии. Эта кропотливая и экспериментальная работа помогала нам позднее и при киносъёмках, формировала у каждого собственный вкус и почерк.