Конфликт интересов (стр. 9 )

Наличие статуса юридического лица у государственного органа облегчает публичному образованию возможность становиться самостоятельным участником гражданского оборота в рамках реализации положений п. 3 ст. 125 ГК РФ и позволяет государственному органу взаимодействовать с другими лицами частного права с определенным статусом (физические лица, юридические лица); отсутствие же такового статуса никоим образом не влияет на возможность государственного органа при наличии соответствующих полномочий действовать в рамках реализации правоспособности Российской Федерации. Более того, наличие статуса юридического лица у государственного органа не может означать того, что стороной по гражданско-правовой сделке (аренда, подряд, поставка и т. д.) выступает государственный орган (должностное лицо), а не государство Российская Федерация. Иначе получается конструкция «субъект в субъекте», что вносит неопределенность и даже путаницу в систему норм о лицах (субъектах) гражданского права (подраздел 2 раздела I ГК РФ).

Вне всякого сомнения, законодатель наделил Российскую Федерацию правосубъектностью в том объеме, который необходим и достаточен для выполнения ею всех функций публичной власти, реализуемых от собственного имени путем выступления РФ в имущественном гражданском обороте. Российская Федерация и другие публично–правовые образования, являясь полноценными субъектами отношений, согласно действующему ГК РФ образуют самостоятельную группу субъектов гражданского права наряду с гражданами и юридическими лицами. Использование термина «де-факто юридическое лицо публичного права» ([195]), обладающего известными особенностями правового статуса, вряд ли оправданно, поскольку не связано с действующим законодательством и конституционно-правовым статусом Российской Федерации. Иначе придется серьезно переработать Проект Концепции развития законодательства о юридических лицах[196], а законодателю пересмотреть структуру действующего Гражданского кодекса.

При выступлении от имени Российской Федерации в рамках реализации положений п. 1 ст. 125 ГК РФ государственные органы не обладают и не могут обладать самостоятельной правосубъектностью, их правовая природа в этом случае аналогична правовой природе органа юридического лица, который представляет юридическое лицо в отношениях с третьими лицами (т. е. реализует дееспособность организации). Но встречаются и иные позиции, например, полагает, что «гражданская дееспособность государства и других публично-правовых образований, выражающаяся в непосредственном участии их в гражданском обороте, может быть реализована лишь посредством специфических отношений представительства в силу закона, которые складываются между публично-правовыми образованиями и их государственными органами»[197].

В целом, складывается достаточная неопределенность в статусе государства как участника гражданских правоотношений из-за большого количества отсылочных норм, отсутствия специального законодательства по некоторым вопросам (например, в сфере государственного иммунитета, о юридических лицах «публичного права»), что требует совершенствования и изменения действующего гражданского законодательства о статусе государства.

*

СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ИНСТИТУТА

«ПРАВО НА СЕКРЕТ ПРОИЗВОДСТВА (НОУ-ХАУ)»

До введения в действие с 1 января 2008 г. части четвертой Гражданского кодекса РФ (далее – ГК РФ)[198] регулирование общественных отношений, связанных с правами на секреты производства (ноу-хау), осуществлялось преимущественно нормами части первой ГК РФ[199], Федерального закона РФ «О коммерческой тайне» (далее – ФЗоКТ)[200] и Основ гражданского законода­тельства Союза ССР и республик (далее – Основы)[201], применявшимися постольку, поскольку они не противоречили ГК РФ.

В части первой ГК РФ легального определения «секрета производства (ноу-хау) не содержалось. Из положений ст. 151 Основ следует, что секрет производства (ноу-хау) могла составлять не любая информация, а только техническая, организационная или коммерческая. Такая информация призна­валась секретом производства (ноу-хау), если она имела действительную или потенциальную коммерческую ценность в силу ее неизвестности третьим лицам, не являлась общедоступной на законном основании, и обладателем информации были приняты надлежащие меры к охране ее конфиденциаль­ности.

В соответствии со ст. 3 ФЗоКТ информация о секрете производства (ноу-хау) определялась как разновидность информации, составляющей коммерче­скую тайну. Это позволяет сделать вывод, что правовой режим информации о коммерческой тайне полностью распространялся на информацию о секрете производства (ноу-хау). Поэтому необходимо иметь в виду, что понималось в законодательстве под коммерческой тайной и под информацией, составляющей коммерческую тайну.

Согласно п. 1 ст. 3 ФЗоКТ коммерческой тайной считалась конфиденци­альность информации, позволяющая ее обладателю при существующих или возможных обстоятельствах увеличить доходы, избежать неоправданных расходов, сохранить положение на рынке товаров, работ, услуг или получить иную коммерческую выгоду. Имелись две дефиниции «информации, составляющей коммерческую тайну», которые по своему содержанию не являлись тождественными. Во-первых, п. 1 ст. 139 ГК РФ определял, что информация составляет коммерческую тайну в случае, когда информация имеет действительную или потенциальную коммерческую ценность в силу неизвестности ее третьим лицам, к ней нет свободного доступа на законном основании и обладатель информации принимает меры к охране ее конфиденциальности. Во-вторых, п. 2 ст. 3 ФЗоКТ устанавливал, что информация, составляющая коммерческую тайну, – это научно-техническая, технологическая, производственная, финансово-экономическая или иная информация (в том числе составляющая секреты производства (ноу-хау)), которая имеет действительную или потенциальную коммерческую ценность в силу неизвестности ее третьим лицам, к которой нет свободного доступа на законном основании и в отношении которой обладателем такой информации введен режим коммерческой тайны.

Можно заметить, что основное различие приведенных определений сводится к третьему условию: в ГК РФ от обладателя информации требуется принятия мер к охране ее конфиденциальности; в ФЗоКТ - введения режима коммерческой тайны. Если принять во внимание, что в ст. 10 ФЗоКТ режим коммерческой тайны считается установленным после принятия обладателем информации мер по охране ее конфиденциальности, то, в сущности, указанные дефиниции не противоречили друг другу. При этом условия охраноспособности информации о коммерческой тайне, содержащиеся в ст. 139 ГК РФ, полностью совпадали с критериями охраноспособности информации о секрете производства (ноу-хау), указанными в ст. 151 Основ.

Законодательство не относило секрет производства (ноу-хау) как и коммерческую тайну к объектам интеллектуальной собственности, вследствие чего создатель ноу-хау не обладал исключительным правом на него. Он наделялся лишь правом на защиту конфиденциальной информации от незаконного использования третьими лицами (ст. 151 Основ). То есть ему принадлежало субъективное право на конфиденциальную информацию, под которым в правовой науке понимается гарантируемые законом вид и мера возможного или дозволенного поведения.[202]

Такое субъективное право на секрет производства можно охарактеризо­вать следующими правомочиями его обладасовершать собственные действия (распоряжаться секретом производства, самостоятельно принимать меры, направленные на его защиту); 2) использовать сведения, составляющие содержание ноу-хау; 3) требовать соответствующего поведения от правообязанных лиц (запретить разглашать конфиденциальные сведения); 4) прибегнуть к государственному принуждению в случае неисполнения противостоящей стороной своей обязанности (обраться в суд за возмещением причиненных убытков с лица, неправомерно использующего ноу-хау).

Получается, что охрана права на секрет производства (ноу-хау) осуществлялась через фактическую монополию его обладателя. Фактическая монополия определяется как защита информации от ее несанкционированного использования при помощи запрета на доступ к ней третьих лиц, в том числе путем блокирования техническими, организационными и иными средствами действий по снятию информации, осуществляемые самостоятельно силами ее владельца;[203] возможность устанавливать режим доступа к сведениям, составляющим содержание секрета производства, и принимать в отношении их превентивные меры.[204] Таким образом, правовая конструкция секрета производства (ноу-хау) основывалась не на юридической монополии (исключительном праве), а на фактической монополии – субъективном праве его обладателя на неразглашение конфиденциальной информации с запретом ее получения третьими лицами незаконными методами под угрозой возмещения убытков.

Следует констатировать, что Основы содержали только общие положения о секрете производстве (ноу-хау) (признаки, условия и срок предоставления правовой охраны, ответственность за неправомерное использование), вследствие чего многие вопросы оставались не урегулированными. В частности, в законодательстве не был прописан гражданско-правовой механизм, позволяющий правообладателю ноу-хау в полном объеме реализовать свои правомочия по распоряжению правом на секрет производства; отсутствовали нормы о ноу-хау, полученном при выполнении работ по гражданско-правовому договору и т. д.

При разработке части четвертой ГК РФ в ее основу законодателем впервые была положена единая концепция исключительных прав, которая позволила объединить в разделе VII результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации, наделив их создателей исключительным правом.[205] В ст. 1466 ГК РФ напрямую прописано, что обладателю секрета производства (ноу-хау) принадлежит исключительное право использования его в соответствии со ст. 1229 ГК РФ любым не противоречащим закону способом (исключительное право на секрет производства), в том числе при изготовлении изделий и реализации экономических и организационных решений. Указанная норма позволяет рассматривать секрет производства (ноу-хау) в качестве нового объекта исключительных прав.

Исключительное право на секрет производства (ноу-хау) можно определить как субъективное гражданское право, охраняемое в режиме коммерческой тайны и позволяющее его правообладателю (правообладате­лям) по своему усмотрению любым не противоречащим закону способом использовать информацию о секрете производства (ноу-хау) и распоряжаться этим правом, а также запрещать третьим лицам совершать действия, направленные на незаконное получение и использование конфиденциальной информации о нем.

Также законодатель продолжил традицию, заложенную в ст. 151 Основ, использовав термины «секрет производства» и «ноу-хау» в качестве равнозначных. Новеллами ГК РФ является отнесение секрета производства к числу охраняемых результатов интеллектуальной деятельности и средств индивидуализации (объектов прав интеллектуальной собственности); наделение его обладателя исключительным правом на ноу-хау; определение договора об отчуждении исключительного права на секрет производства (ст. 1468 ГК РФ) и лицензионного договора о предоставлении права использования секрета производства (ст. 1469 ГК РФ) и т. д.

Включение в ГК РФ нового института «Право на секрет производства (ноу-хау)» обусловлено модификацией предмета гражданско-правового регулирования: если раньше им регулировались правоотношения, связанные с охраной служебной и коммерческой тайны, то теперь их место заняли отношения по охране права на секрет производства (ноу-хау). Любая информация, составляющая коммерческую тайну, признается секретом производства (ноу-хау). Статья 139 ГК РФ «Служебная и коммерческая тайна» Федеральным законом РФ «О введении в действие части четвертой Гражданского кодекса Российской Федерации» (далее – Вводный закон)[206] утратила силу, а ФЗоКТ (в ред. от 01.01.01 г.) регулируются лишь отношения, связанные с установлением, изменением и прекращением режима коммерческой тайны в отношении информации, составляющей секрет производства (ноу-хау).

Согласно ст. 1465 ГК РФ секретом производства (ноу-хау) признаются сведения любого характера (производственные, технические, экономические, организационные и др.), в том числе о результатах интеллектуальной деятельности в научно-технической сфере, а также сведения о способах осуществления профессиональной деятельности, которые имеют действитель­ную или потенциальную коммерческую ценность в силу неизвестности их третьим лицам, к которым у третьих лиц нет свободного доступа на законном основании и в отношении которых обладателем таких сведений введен режим коммерческой тайны.

В свою очередь, понятие «сведения» используется законодателем в дефиниции «информация». В ст. 2 Федерального закона «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»[207] установлено, что информация представляет собой сведения (сообщения, данные) независимо от формы их представления. Получается, что понятие «сведения» по своей родовой принадлежности относятся к понятию «информация». Следовательно, секрет производства (ноу-хау) составляет информация, которая соответствует критериям охраноспособности, установленным в ст. 1465 ГК РФ.

Секрет производства (ноу-хау) составляет информация, полученная в результате интеллектуальной деятельности, поскольку, создание, сбор, передача, переработка или хранение информации о секрете производства представляет собой результат умственных усилий человека, то есть интеллектуальную деятельность[208]. Ее результат воплощается в ноу-хау, информационная составляющая которого может быть из любых отраслей человеческой деятельности. Вследствие этого секрет производства включен законодателем в перечень охраняемых результатов интеллектуальной деятельности.

Вводным законом информация была исключена из перечня объектов гражданских прав. Следует отметить, что в первоначальной редакции законопроекта № , внесенной Президентом РФ в Государственную Думу РФ, информация в ст. 128 ГК РФ признавалась самостоятельным объектом гражданских прав.[209] В заключениях Комитета Государственной Думы по гражданскому, уголовному, арбитражному и процессуальному законода­тельству на проект данного Федерального закона также не имеется рекомендаций к исключению информации из текста ст. 128 ГК РФ. По-видимому, законодатель придерживается позиции, что информация самостоятельным объектом гражданских прав быть не может, так как имеет режим какого-либо иного объекта (является результатом интеллектуальной деятельности, нематериальным благом и т. д.)[210].

Такой вывод нам представляется спорным ввиду того, что информация не всегда сводится к названным в ГК РФ объектам. Информация является предметом многих гражданско-правовых договоров, в частности, договоров о выполнении научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ; оказании информационных и консультационных услуг; проведении маркетинговых исследований и др. Во многих гражданских правоотношениях присутствуют «информационные» права и обязанности, например, право потребителя на информацию и т. д.

С введением в действие части четвертой ГК РФ удалось более детально урегулировать правоотношения, связанные с охраной права на секрет производства (ноу-хау). При разработке норм главы 75 ГК РФ были учтены «пробелы» действовавшего законодательства, которые не позволяли в ряде случаев из-за узости определения информации, составляющей секреты производства (ноу-хау), предоставлять гражданско-правовую охрану информации. Новая дефиниция секрета производства (ноу-хау) значительно расширила правовые рамки, позволив относить к секрету производства информацию любого характера, полученную в результате интеллектуальной деятельности. Это, несомненно, является достоинством нового определения ноу-хау.

*

НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВОГО ПОЛОЖЕНИЯ НЕДЕЕСПОСОБНЫХ И НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ ЛИЦ И ИХ ОПЕКУНОВ И ПОПЕЧИТЕЛЕЙ

В современной России резко актуализировались проблемы социальной и правовой помощи и защиты в отношении лиц, находящихся в физически или психически (или то и другое вместе) в беспомощном состоянии, при котором они не могут самостоятельно осуществлять свои гражданские и иные права и исполнять обязанности, возложенные на них законом либо принятые ими на себя добровольно, пока они не оказались в ситуации, которую не в состоянии самостоятельно преодолеть. Причин такого положения слишком много, а потому нет смысла не только их анализировать, но и просто перечислять.

Усиление актуальности указанных проблем обусловлено, разумеется, не только все возрастающим числом лиц, нуждающихся в посторонней помощи, но и тем, что в настоящее время, обсуждая Концепцию об изменении Гражданского кодекса РФ, прежде всего, части 1, научная общественность и правоприменители обращают внимание на все разделы и положения части 1 ГК РФ и оценивают их с позиций соответствия требованиям времени и социальным потребностям. Такое пристальное внимание и всесторонняя оценка положений ГК коснулась также те из них, которые, с одной стороны, регламентируют гражданско-правовое положение личности, с другой стороны, в основном проработаны в свое время настолько глубоко, что до сих пор кажутся полностью соответствующими потребностям современного общества и не требующими пересмотра. Речь идет о дееспособности граждан как об элементе гражданской правосубъектности, а также о ряде пограничных состояний.

Кроме того, уже более года действует Федеральный закон «Об опеке и попечительстве»,принятие которого повлияло на формирование и развитие институтов опеки, попечительства и патронажа. Все сказанное побуждает специалистов обращать внимание на те вопросы, многие из которых проходили мимо внимания научной общественности. В частности, более тщательного рассмотрения требуют вопросы гражданско-правового положения лиц, над которыми могут быть установлены опека, попечительство или патронаж, и соответственно – вопросы правового положения опекунов, попечителей и помощников.

Согласно пункту 4 статьи 3 ФЗ РФ «Об опеке и попечительстве» гражданские права и обязанности опекуна (попечителя) определяются статьями 36-38 ГК РФ. Опека устанавливается над детьми в возрасте до четырнадцати лет, а также над гражданами, признанными судом недееспособными вследствие психического расстройства (пункт 1 статьи 32 ГК). Нельзя не отметить, что вопрос о понятии недееспособности физических лиц, считавшийся уже давно решенным как в гражданском законодательстве, так и в науке гражданского права, неожиданно и без всяких к тому оснований в настоящее время подвергается ревизии. Вот что пишут по данному вопросу авторы Комментария к Федеральному закону РФ «Об опеке и попечительстве», подготовленного для системы «Консультант Плюс»:

«Недееспособность должна быть не только физической, она должна быть признана путем принятия судом решения в отношении конкретного гражданина. Недееспособным может быть признано любое лицо независимо от возраста. Например, таковым может стать взрослый человек, лишившийся зрения в автомобильной аварии, или пенсионер, немощный в силу своего преклонного возраста. Недееспособными признаются не только граждане, имеющие сильно выраженные физические недостатки (потерю жизненно-важных органов или функций таких органов), но и граждане с умственными отклонениями или психическими расстройствами (отдельные формы шизофрении, патологические отклонения)»[211].

Вряд ли стоит убеждать кого-либо из специалистов в том, что приведенная позиция может быть расценена не иначе, как более чем странная, поскольку из смысла ст. 2 комментируемого закона вовсе не следует, что с его принятием понятие недееспособных граждан хотя бы сколько-нибудь изменилось по сравнению со статьей 29 ГК РФ. Кстати, следует констатировать, что авторы упомянутой Концепции, в частности, ее раздела «Об общих положениях», не ставят вопрос о применении каких-либо новых подходов к понятиям «правоспособность» и «дееспособность».

В соответствии с пунктом 4 статьи 2 данного закона недееспособными гражданами являются граждане, признанные судом недееспособными по основаниям, предусмотренным в статье 29 ГК РФ. Можно было бы и не уделять данной позиции так много внимания виду явной ее ошибочности, если бы не замечание о том, что данный комментарий предназначается для широкого круга читателей, в первую очередь для лиц, желающих взять или взявших на воспитание детей, а также для работников социальной сферы[212]. Не исключено, что указанным разъяснением могут воспользоваться работники органов опеки и попечительства, не имеющие высшего юридического образования, и будут напрасно терять время и силы, добиваясь признания недееспособными с целью установления над ними опеки граждан, которые хотя и нуждаются в социальной заботе, но не относятся к числу потенциальных подопечных. Такие лица могут нуждаться в установлении над ними патронажа и в назначении им помощника. В связи с двусмысленной ситуацией, которая может сложиться из-за явно неудачного комментария к указанному закону, представляется целесообразным обратить внимание читателей на некоторые вопросы, могущие возникнуть при признании граждан недееспособными.

Во-первых, следует иметь в виду, что недееспособным не должен признаваться малолетний в возрасте до четырнадцати лет, поскольку он не нуждается в признании его недееспособным, так как над ним, так же, как и над взрослым недееспособным гражданином, может быть установлена опека. Кроме того, не следует забывать, что гражданско-правовое положение малолетнего гражданина ввиду большего объема его дееспособности по сравнению с совершеннолетним гражданином, признанным судом недееспособным, было бы ухудшено, если бы он был признан недееспособным, поскольку в статье 28 ГК РФ для малолетних установлен значительно больший объем прав, которые они могут осуществлять самостоятельно, чем в статье 29 ГК РФ для недееспособного гражданина, который вообще не может самостоятельно совершать каких-либо юридически значимых действий, даже мелких бытовых сделок. Неслучайно в науке гражданского права выделяют полностью недееспособных граждан, к которым относят малолетних в возрасте до шести лет и лиц, признанных судом недееспособными; малолетних же в возрасте от шести до четырнадцати лет называют частично дееспособными. В литературе иногда высказывается мнение, что опека устанавливается над полностью недееспособными гражданами[213]. Эта формулировка является неточной, поскольку, как уже отмечалось, ГК не считает детей в возрасте от шести до четырнадцати лет полностью недееспособными, а напротив, определяет объем их частичной дееспособности. Соответственно и правовое положение опекунов полностью недееспособных лиц и детей в возрасте от шести до четырнадцати лет не одинаково, о чем будет сказано ниже.

Во-вторых, суд может признать недееспособным гражданина, страдающего далеко не любыми «умственными отклонениями» или «патологическими отклонениями», как выражаются авторы указанного Комментария, а лишь такой степенью психического расстройства, при которой он не может понимать значения своих действий или руководить ими.

Заслуживает внимания вопрос: может ли быть признан недееспособным несовершеннолетний гражданин в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет, если он страдает психическим расстройством указанной степени? Дело в том, что объем прав несовершеннолетнего гражданина указанного возраста, которые он может осуществлять самостоятельно, без согласия законного представителя, достаточно высок, вследствие чего над ним может быть установлено попечительство, что гораздо более отличает его правовое положение от правового положения недееспособного лица по сравнению с малолетним. Представляется, что данный вопрос требует положительного решения, особенно в современных условиях, когда алкоголизм, наркомания и токсикомания среди подростков нередко приводят их к тяжелым психическим расстройствам. Неслучайно в статье 29 ГК РФ прямо не сказано, что недееспособным может быть признан только совершеннолетний гражданин. Правда, в соответствии с частью 4 статьи 26 ГК РФ «При наличии достаточных оснований суд по ходатайству родителей, усыновителей или попечителя либо органа опеки и попечительства может ограничить или лишить несовершеннолетнего в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет права самостоятельно распоряжаться своими заработком, стипендией или иными доходами, за исключением случаев, когда такой несовершеннолетний приобрел дееспособность в полном объеме в соответствии с пунктом 2 статьи 21 или со статьей 27 настоящего Кодекса». Тем не менее, правовой статус несовершеннолетнего подопечного от такого ограничения его дееспособности не изменяется: он не утрачивает возможности самостоятельно совершать сделки, указанные в статье 28 ГК РФ, самостоятельно осуществлять свои интеллектуальные права, а по достижении возраста шестнадцати лет самостоятельно принимать решение о вступлении в кооператив. Независимо от указанного ограничения его дееспособности он нуждается не в опеке, а в попечительстве. Он остается также обязанным самостоятельно отвечать за причиненный вред при наличии у него имущества или заработка. Поэтому указанное ограничение объема его дееспособности в принципе не снимает проблемы признания его полностью недееспособным при наличии такой степени психического расстройства, при которой он не может понимать значения своих действий и (или) руководить ими.

В аспекте сказанного, необходимо обратить внимание на разницу в объеме прав опекунов детей в возрасте до шести лет и полностью недееспособных граждан, с одной стороны, и детей в возрасте от шести до четырнадцати лет, - с другой стороны. Как уже отмечалось, объем этих прав не равнозначен. В первом случае, защита прав подопечных осуществляется путем признания недействительными любых сделок, совершенных с подопечными, так как такие сделки в принципе невозможны. Во втором случае может и не найтись оснований для признания таких сделок недействительными. Например, взрослый совершает сделку к имущественной выгоде ребенка; сделка не требует нотариального удостоверения или государственной регистрации. Однако для опекуна ясно, что она совершается с целью, противоречащей основам нравственности, для соблазнения и растления ребенка, либо с целью последующего шантажа его близких и т. п. В таких случаях опекун может ставить вопрос о расторжении таких сделок, хотя справедливости ради следует отметить, что прямых оснований для их расторжения в гражданском праве нет. Основаниями для расторжения договоров являются либо существенное нарушение одной из сторон условий договора (статья 450 ГК РФ) либо существенное изменение обстоятельств, при которых договор был заключен (статья 451 ГК РФ). Отсутствие в современной России, при наличии самых изощренных способов посягательства на нравственные основы общества, на правопорядок, а порой также на личную безопасность человека, особенно такой уязвимой категории, как несовершеннолетние, таких оснований расторжения договора, заключенного подопечным, которые, как принято говорить, «развязывали бы руки» законным представителям несовершеннолетних, является существенным пробелом. В связи с этим необходимо внести в статью 28 ГК РФ дополнение о том, что законный представитель малолетнего вправе требовать по суду расторжения сделки, совершенной к его имущественной выгоде, если при этом нарушаются его личные права и иные охраняемые законом интересы.

Однако представляется, что даже при отсутствии указанной нормы в ГК РФ имеются правовые средства, с помощью которых можно защитить права и законные интересы малолетних в подобных ситуациях. Во-первых, в соответствии со ст. 6 ГК РФ возможно применение не только аналогии закона (поскольку применить по аналогии нормы о признании сделки недействительной или о расторжении договора довольно трудно), но и аналогии права, руководствуясь при этом принципами добросовестности, разумности и справедливости. Во-вторых, можно отказать взрослому недобросовестному контрагенту в сделке в защите нарушенного права и защитить права и законные интересы малолетнего путем применения ст. 10 ГК РФ, в частности, положений о недопустимости злоупотребления правом.

Все сказанное можно отнести также к действиям попечителя, если с подростком от четырнадцати до восемнадцати лет заключена сделка, безупречная с чисто юридических позиций, но нарушающая законные интересы подопечного, наносящая вред его физическому, психическому и нравственному развитию или создающая угрозу его личной безопасности. Не имея оснований для признания недействительной сделки, которую вправе совершать подопечный самостоятельно, без согласия законного представителя, последний вправе ставить вопрос о ее расторжении.

Несколько сложнее обстоит дело с участием попечителей несовершеннолетних родителей, не состоящих в браке и не имеющих полной гражданской дееспособности, при защите их семейных прав. В соответствии со ст. 62 СК РФ они самостоятельно могут добровольно признавать свое отцовство и материнство, а также обращаться в суд с иском об установлении или об оспаривании отцовства и материнства в отношении своих детей.

Однако могут возникнуть ситуации, когда сами несовершеннолетние не осознают до конца своих законных интересов и законных интересов своих детей, а потому, к примеру, несовершеннолетняя мать легко соглашается на уговоры и заявляет о своем отказе от иска вопреки собственным законным интересам и интересам своего ребенка либо наоборот, ответчик без достаточных оснований признает свое отцовство даже при очевидных доказательствах того, что не является отцом ребенка. Но поскольку стороны самостоятельно осуществляют свои семейные права, суд может не посчитаться с позицией законного представителя одной из сторон, в частности, попечителя несовершеннолетнего родителя.

В подобных случаях возникает вопрос, могут ли законные представители сторон обжаловать судебное решение? Представляется, что и по делам об установлении или об оспаривании отцовства или материнства попечитель вправе самостоятельно обращаться с жалобой на решение суда в вышестоящие судебные инстанции, если считает нарушенными законные интересы подопечного, даже в тех случаях, когда сам несовершеннолетний истец или ответчик с такой жалобой не обращается. К такому выводу можно придти, исходя из смысла пункта 8 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 01.01.01 г. №10 «О применении судами законодательства при рассмотрении дел об установлении отцовства и о взыскании алиментов»[214]. В частности, в нем указано, что родители и иные законные представители сторон привлекаются к участию в деле для оказания несовершеннолетним помощи в защите их прав и законных интересов.

Таким образом, и при защите личных неимущественных прав несовершеннолетних подопечных, в том числе при защите семейных прав, ведущую роль играет гражданско-правовой институт представительства, разновидностью которого является законное представительство опекунов и попечителей. Однако сложная обстановка в современной России требует предоставления законным представителям несовершеннолетних граждан, обладающих определенным объемом дееспособности, но не всегда обладающих достаточной степенью социальной зрелости, чтобы в своих интересах реализовать собственные юридические возможности, известной процессуальной самостоятельности и независимости от позиции несовершеннолетних или ограниченно дееспособных подопечных, чтобы эффективно защитить их права и интересы.

*

О НЕКОТОРЫХ ПРОБЛЕМАХ ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМА

И КОДИФИКАЦИИ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ГРАЖДАНСКОГО ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО ПРАВА

Проблематика, стоящая в настоящее время перед цивилистической наукой обусловлена продолжающимся в Российской Федерации преобразованием в экономических правоотношениях, все большим развитием права частной собственности в экономике с одной стороны, и как следствие этого, все большим числом случаев нарушения этого права собственности, которое нуждается в эффективном и быстром восстановлении и защите.

Перед правовой мыслью встает вопрос о поиске оптимальной, но эффективной модели защиты гражданских прав, судебной системы, а также системы исполнения актов выносимых как судами, так и иными юрисдикционными органами.

Эффективное функционирование гражданского права, судебной системы, других внесудебных правоприменительных органов напрямую зависит от надлежащего исполнения принимаемых ими актов. Так в Постановлении Правительства РФ от 01.01.01г. № 000 отмечается: « В целом в России 48 % судебных решений не исполняется, эффективность работы судебной системы снижается, практически вдвое»[215]. В продолжение вышесказанного следует отметить, что на встрече Президента РФ с Министром юстиции РФ 29 мая 2008г. было отмечено, что от надлежащего исполнения судебных актов зависит эффективность самой судебной системы в целом. А несвоевременное исполнение судебных актов дискредитирует саму идею судебного разбирательства[216].

Целью, гражданского права, является не вынесение судебного постановления, а фактическое восстановление нарушенного или оспариваемого права, что достигается путем быстрого и эффективного исполнения принимаемых судами актов. В противном случае, как материальное право, так и властный акт суда, будут иметь декларативный характер. Без исполнительного производства материальное право и решение суда превращается в « nudum jus» (лат.) «голое право», т. е. право без возможности его реализации.

Практика показывает, что решения судов редко исполняются в добровольном порядке. Поэтому необходима система государственных органов и эффективный механизм по принудительному исполнению, как судебных постановлений, так и актов внесудебных органов.

В июне 1997г. Государственной Думой Федерального Собрания РФ были приняты два важных Федеральных Закона « О судебных приставах» и «Об исполнительном производстве», положившие начало реформированию всей исполнительной системы страны. Несмотря на это судебные решения исполнялись очень медленно. Все это говорило о пробелах в законодательстве, регулирующем исполнительное производство. Поэтому в сентябре 2007г. был принят новый Федеральный Закон «Об исполнительном производстве», который вступил в силу с 1 февраля 2008г.

В науке не раз возникала полемика о выделении из отрасли гражданского процессуального права самостоятельной отрасли права, такой как - гражданское исполнительное право. Такие исследования имеют давнюю историю, хотя необходимость существования самостоятельной отрасли права и самостоятельной области теоретических знаний не для всех исследователей представляется очевидным фактом. Встречаются самые разнообразные попытки отрицания самостоятельности отрасли гражданского исполнительного права.

По нашему мнению, выделение института гражданского исполнительного производства из отрасли гражданского процессуального права в самостоятельную отрасль права – «гражданское исполнительное право» и введение учебной дисциплины «гражданское исполнительное право» в юридических ВУЗах страны позволит более концентрированно и объемно раскрыть содержание самостоятельной отрасли права, повысить методологический уровень правовых исследований, наилучшим образом подготовить студентов к самостоятельной практической работе, будет способствовать развитию и совершенствованию нормотворческого процесса.

В современных условиях при активном развитии всех сфер общественной жизни и экономики, развитие институциональных теорий права задерживается и не отвечает реалиям сегодняшнего дня. Как справедливо отмечает : «Научные разработки в последние годы носили преимущественно прикладной или узкоспециальный характер и осуществлялись в отрыве друг от друга»[217].