Волга (стр. 10 )

Эпизод не шёл из головы. Почему? Лицо билетёрши ничего не напоминало. Предположить, что её приняли за нищенку с этой мелочью в ладошке… Ну за бедную… Нет… нет! Одета нормально. Уставшая, правда, не по-утреннему, но это же не повод, чтобы не брать денег. Деньги со всех берут, всегда, без сомнений и раздумий. Что же?.. Может, она на кого-то похожа? Или в её лице, облике было что-то такое, что вдруг оттолкнуло – сработал какой-то тормоз, «охранительный» инстинкт?..

Это утро. Главное было потом. Потом она была Александром Матросовым. Как? А вот так.  – грудью на амбразуру! Вот и она так. Грудью. Ради любимого своего преподавателя – ради Бобо. Для другого не стала бы, наверное. Но чтобы понять, надо издалека рассказывать – и про Бобо, и про Ахмеда. Да нет, про Ахмеда необязательно.

«Бобо», понятно, прозвище, которое, она почему-то приняла, с которым согласилась. И не потому что Борис Борисыч. Прозвище – оно что-то ещё о нём говорило, было в каком-то созвучии с его изяществом, хрупкостью…

А началось всё с курсовой, то есть с её глупости. Она ещё на заочном была, ей тогда и в голову не приходило – на дневное… Так вот, с глупости. Очередной раз попала впросак, оттого что не знала, как положено себя вести, что в каких случаях делать. Прочла его замечания на полях курсовой – и запуталась. То, что он предлагал, как выстраивал решение, увлекало, но и собственный ход тоже… Словом, она написала две работы – исследовав оба варианта, идя в двух разных направлениях. Так радовалась, когда писала, это было такое счастье… Потом оказалось – вообще ничего не надо было делать. Просто принять замечания «к сведению». Но она же не знала!

Когда на сессии он устроил перекличку по фамилиям (заочники же, забывается) и она встала (все только руку поднимали в знак присутствия, а она зачем-то встала…) – он как-то задержал на ней взгляд. Она ещё смутилась, почувствовала неловкость – что вот заставила человека прочесть две работы вместо одной… А потом были занятия, и она поняла, что любит его – нет, не так, как можно подумать! Всё, что он говорил, было удивительно. Но это только она понимала, больше никто. Нет, все знали, что он «на уровне», но она… Вдруг осознала, зачем она здесь, в этом институте, и чем будет заниматься потом… И так захотела на дневное…

В деканате с этим не согласились, а она никак не могла объяснить – почему вдруг стало нужно…

Он наткнулся на неё, плачущую, на боковой лестнице – и сам пошёл в деканат. Что говорил там – неизвестно, но вопрос о её переводе был решён. И общежитие дали.

…Так что он сказал Ахмеду в конце занятия? Что-нибудь нормально-ироническое… И уже повернулся, пошёл по коридору… А Ахмед… Все знали, что он бешеный, но чтобы… Побелел, прошептал: «Убью» – и рванул вслед. А Бобо и не знал, что там, за его спиной, шёл себе – лёгкий, летящий… И прежде чем осознала, что делает, она повисла у Ахмеда на шее, поцеловала…

Бобо повернулся на шум – и увидел. Она спиной почувствовала. До озноба. А он посмотрел – и пошёл дальше. Теперь он уже никогда не будет относиться к ней как прежде.

Ещё с Ахмедом разбираться. Ладно, как-нибудь. Что же это ей – всё оправдываться да оправдываться…

Вторник

Она бежала на вокзал с цветами, конечно же, опаздывая. Чтобы сейчас не бежать, надо было уйти с последней пары, но она этого как-то не умела да и не хотела, честно говоря.

День был солнечный, яркий – под стать событию. Приезжала Инка! Инночка, их бывшая сокурсница, год назад бросившая всех, потому что влюбилась и вышла замуж в Грузию. А вот теперь ехала – в гости к родителям (это муж понимал), но и к друзьям – к ним тоже!

Инку любили все. И здесь, и в Грузии. Она была как солнце – большая, добрая, рыжая. А какая весёлая! Её просто нельзя было не любить.

Решили устроить ей настоящую встречу – такое шоу с цветами, шампанским, машинами! Кто-то выпросил у небедных родственников две машины – чтобы шикарно, чтобы красиво. А ей, сейчас бегущей, поручили цветы…

Поезд уже пришёл. Она боялась, что не найдёт Инку с ребятами в многолюдной толчее. Ах, какие глупости! Вот же она – счастливая, сияющая, светящая во все стороны лучиками своих прекрасно-рыжих волос, естественный центр всей этой толпы… Казалось, весь вокзал, весь город встречал здесь именно её, Инку!

Целовались, курили, пили шампанское – прямо на перроне… Для шика!

А потом произошло то, чего вообще не бывает. То есть совсем не может быть никогда. Уехали к Инке домой без Инки. Забыли на вокзале! Без всякой задней мысли и не ради юмора! Просто те две машины приехали в разное время и стояли на разных стоянках. Инка, уйдя с перрона, всё бегала между ними, и при очередной перебежке… Словом, в каждой машине считали, что она в другой. Когда машины встретились у Инкиного дома… Реакция была разной: Женька, например, валился с ног от хохота, а кто-то застыл в ужасе. Одна из машин, конечно, тут же рванула назад, к вокзалу, но по иронии судьбы с Инкой разминулась…

Самым нелепым было то, что Инка осталась на вокзале без денег. Все вещи и сумочку встречавшие, едва она вышла из вагона, забрали – чтобы она была как королева, чтобы руки были свободны и обниматься ничто не мешало… Ну вот она королевой без денег и осталась…

Инка приехала на троллейбусе – то ли зайцем, то ли кто-то за неё, горемычную, заплатил. Непривычно невесёлая, без чувства юмора…

Ситуацию спас Инкин отец – он у неё актёр. Стал так забавно изображать брошенного короля Лира, да стихами подвывать, да руки к Инке–Корделии протягивать… И та в ответ заплясала вдруг что-то восточное – может, уже и грузинское! – большая, рыжая и уже снова весёлая…

А тут и муж из этой своей Грузии позвонил – как добрались да всё ли в порядке…

Среда

Впервые не была на занятиях. Даже больная ходила – так легче выздоравливала, а тут…

Началось всё с обычного штурма троллейбуса. Народу на остановке была прорва, она уже думала, что не сядет, но кто-то сзади помог, подсадил. Повернулась, чтобы поблагодарить – когда уже влезли и протискивались. И тут произошло то, про что она слышала, но не очень верила, ибо с ней не случалось: почувствовала, как сумка уходит куда-то вбок, хотела поправить и наткнулась на чью-то руку в открытой уже сумке. То есть тот, кого она поблагодарить хотела, он не просто так подсадил, он на её сумочку польстился, дурак… Сумочка действительно симпатичная, кожаная, но внутри-то почти ничего… Всё это она про себя думала, а рука её в это время сумку дёрнула, а голос её совершенно неожиданно прокричал что-то вроде: «Отдайте, что вы делаете?!»

И – поехало… Женщина рядом завизжала, мужики какие-то… Словом, троллейбус остановили, вора выволокли – он совсем мальчишкой оказался, лет 14–15 – и стали бить… Кто-то хотел милицию позвать, но мужики сказали: обойдёмся, сами справимся. И так смачно, с таким удовольствием били, что она не выдержала, кинулась – то ли отнимать, то ли собой заслонять…

В результате и ей досталось. Мальчишка в какой-то момент выскользнул и смылся – на неё, губительницу-спасительницу, и не взглянул. И вообще никто её, отлупленную, не пожалел. Один из мужиков сказал: «дура» – ну, не совсем «дура», то есть не только «дура», это тоже было, но только сначала, потом пошло покрепче… Она и не обиделась. И впрямь дура, сама заварила…

На занятия побитая не пошла. И в общежитие не пошла. Пошла почему-то гулять. Просто ходить и вокруг смотреть – дома какие, улицы… И так интересно оказалось. Везде своя жизнь, в каждом окошке. Одно – чистенькое, вымытое, с цветами, а другое – мутное-мутное… А где кошка сидит, а где… И мысли пошли, фантазии всякие – про то, что там, за окном, и какие люди, и как живут… На одно окошко так засмотрелась, что ей кто-то из глубины комнаты кулак показал! Лица не видно было, а кулак – вот он! И сразу так весело стало, будто игра какая-то… Представила себе человека, который там. И вот уже, вроде, она сама в этой комнате окошко моет, моет и поёт… А он – владелец кулака – возится на полу с собакой…

В последнее время её часто такие «картинки» посещали. Приходили, оживали, разговаривали… Иногда даже хотелось запомнить или записать. Чужие жизни, чужие слова. Или не чужие?.. То стихами, то ещё как-нибудь. Однажды песенкой – прямо с мелодией вылупилась. «Улыбка и ласка – прощанье, И милый, и здравствуй – прощанье, И даже мои обещанья… – Всё только прощанье, прощанье, прощанье…» Только это запомнила, остальное кануло. Нет, вот ещё: «Не будет ни песен, ни плача. Не будет ни утра, ни завтра…» Ха-ха-ха! «Не будет песен», а само – песня!.. И правильно, что не записывает. Нечего тут записывать. А побили – это ничего, это ерунда. Смешно даже…

Присела на скамейку. Напротив сидели двое – он и она. Немолодые уже… Лица были… Ах, какие лица!.. Закрыла глаза, чтобы не спугнуть. Что-то подрагивало внутри. Пульсировало. И услышала…

– Давай сначала. Начнём сначала…

– Опоздали.

– Трусиха.

– Напомнить, сколько мне лет?

– И что? Живы ведь?

– Ушёл поезд.

– Поедем на телеге. Или на велосипеде… (Смеётся.) Помнишь?

– Нет.

– Помнишь!

– Не хочу помнить. Поздно. Есть такое слово.

– Другие тоже есть. Слова. И не слова… – Женщина вдруг поднялась и пошла, потом побежала…

А он… попытался встать, но почему-то не смог... Плохо стало? И она рванулась, чтобы догнать, вернуть ту женщину… Стоп. Оба сидят как сидели. Даже улыбаются. Смотрят на неё – не поняли, что это она вдруг вскочила… Так что это было? Сон? Или подслушала, о чём они думали, чего не произнесли вслух?..

Какой удивительный, какой огромный день. Если бы не побили, ничего этого могло и не быть…

Четверг

С утра была такая счастливая, что даже поесть забыла. Обычно, проснувшись, сразу завтракала – чтобы потом про это уже не думать, а тут письмо перебило. От одноклассников, Лёшки с Таней – наконец-то женятся и её на свадьбу зовут!.. Господи, она столько в своё время в эту пару вложила, столько между ними бегала, про себя, можно сказать, забыла – а они, дураки, всё из-за каких-то принципов ссорились, да соперничали, да что-то друг другу доказывали… А всего-то надо было… Вот как оказалась Танюшка беременной – сразу никаких проблем, одна любовь! Другие от беременных как раз и сбегают, а Лёшка просто ошалел от счастья – с рук не спускал. Так на руках её в ЗАГС и понёс – заявление подавать… Как хочется на свадьбу! Только где эти мани-мани взять – и на подарок, и на дорогу…

Едва вошла в общежитие – навстречу Женька. Оказывается, пока её не было, Света приходила. Ничего не сказала, не объяснила, пришла и ушла. Но у неё – говорил Женька – «было такое лицо…»

На занятиях последние дни Светы не было. Никто и внимания не обратил – не такая уж она заметная, да и мало ли кто что пропускает… Она не очень хорошо знала Свету, хотя одно время часто бывала у неё дома. Светина мама слегла, нужны были уколы, с медсестрой что-то не получилось – а она умела, у них ещё в школе были курсы. Что серьёзное – нет, а внутримышечное умела. Пыталась и Свету научить, но та не могла. Просто физически не могла вонзить в мать иголку, хотя всё понимала и знала, что надо…

Добежала, вошла. И сразу поняла: не уйдёт, не оставит Свету. «Можно, конечно, колоть, поддерживать сердце, – говорил врач, – но это только продлевать страдания, сделать всё равно ничего нельзя…» И ещё что-то бесполезное говорил.

Светину маму выписали – умирать. Света настояла – чтобы дома. Чтобы эти последние дни быть вместе, без чужих лиц, посторонних звуков.

Она, наверное, очень любила мать. Конечно же любила, они всю жизнь прожили вдвоём: отец то ли рано умер, то ли бросил их – об этом никогда не говорилось. Жили в одной комнате, тесно, всегда на глазах друг у друга. И то, что сейчас совершалось… Бедная Светка, у неё же – никого, нигде…

Смерть была так близко, что казалась ненастоящей, невсамделишной. Словно показывали фильм или спектакль – странный, зовущий… С декорациями и действующими лицами. И его можно было оборвать, остановить, но она – единственный зритель – как под гипнозом…

Действующих лиц было трое: мать, тишина, дочь.

Светина мама лежала, закрыв глаза, – казалось, вслушивалась во что-то. Удивительно молодая. Похожая на Свету… Чуть подрагивали ресницы…

Тишина была хозяйкой здесь. Или лучше сказать – безмолвие?.. Невероятное. Такое, что самый ничтожный, крохотный звук был выпукло значим. Покрывающее всё и всех незримым пологом…

Но самым необъяснимым, непостижимым в этом фильме-действии была Света. Вдруг поняла, что пытался выразить Женька, говоря: «… такое лицо». Это была не Света. На улице она бы и не узнала её.

Ссутулившаяся, резко вдруг постаревшая, дочь странно напоминала мать – и бледным, бескровным лицом, и сухими, как бы оцепенелыми движениями. Но главное, она бессознательно, даже не догадываясь об этом, повторяла её – жестом, звуком… Если вставала со стула или кровати – то с трудом, тяжело опираясь на что-нибудь, как это делала мать, когда ещё поднималась… Если дыхание умирающей вдруг обрывалось – она тоже переставала дышать. Пуповина, перерезанная когда-то, вновь связывала их. Света умирала вместе с матерью. Или – запоминала её, впитывала, вбирала в себя идущие оттуда сигналы?..

Как же она теперь?.. А ей самой… тоже однажды придётся?.. Провожать?.. Уходить?..

Пятница

Вечером смотрела фильм по телевизору. Получился без названия: включила, когда уже шёл.

События разворачивались в крохотном еврейском местечке. В очень доброй и совершенно беззащитной еврейской семье. Главным героем был маленький мальчик…

Смотрела, почти прилипнув к экрану, как вдруг обнаружила: по щекам текут слёзы. Нет, сначала услышала рыдание, даже не сразу поняла, кто плачет – она была одна в комнате. И только ощутив мокрое, залитое слезами лицо, поняла, что это она сама.

На экране между тем ничего страшного не происходило, совсем никаких ужасов. Жили, общались, разговаривали. Даже погром был едва обозначен – шла орущая толпа, готовая к «бою», но никого конкретно не громили, не били. Герои успевали скрыться в какое-то специальное убежище. Только один человек прибегал с улицы с окровавленным лицом, но и его благополучно прятали и всё кончалось хорошо.

Всё кончалось хорошо, а она плакала – всё отчаянней и горше. Этот мальчик – герой – он там очень хотел учиться, а было нельзя, потому что еврей и нужны были какие-то особые хитрости, чтобы отдать его в школу. Хотя родители были не бедные и могли платить… Но ей-то что? Она же не еврейка!.. Нет, еврейка. «Восьмушка» по отцу. Она про это уже и не помнила! Да её по еврейским законам никогда не признали бы за свою! Однажды в детстве, когда она почему-то остановилась у синагоги и потянула туда маму, та объяснила: еврейство считается только по матери, а у тебя и не отец даже, а прадед, и фамилия у тебя русская, и внешность русская – ты там чужая…

Тогда маленькая была, всё забыла. А теперь эта бесправная, незаконная «восьмушка» крови билась в ней, бунтовала и плакала. Требовала воплощения…

Откуда-то сквозь толщу наслоений стали пробиваться, просачиваться, казалось бы, навсегда потерянные воспоминания… Старики-евреи, соседи в её родном городке. Такие одинокие и беспомощные, они так и умерли потихоньку, а она не пришла, не утешила, не помогла. Всё училась, любила учиться! А если бы её, как того мальчика в фильме…

Ещё вспомнила, как в школе одноклассник – сосед по парте – сказал учительнице в ответ на какое-то её замечание: «Вообще радуйтесь, что мы вас тут терпим». Он не сказал «вас, жидовку», но все поняли. И учительница поняла. Она была необыкновенно красивая, необыкновенно… Села. Закрыла лицо руками. Потом встала и вышла. И никогда не пожаловалась – ни директору, ни ещё кому. И на следующее занятие пришла. Только уже больше не улыбалась и замечаний не делала.

Однокласснику тогда никто ничего не сказал. И она не сказала. Что-то такое повисло в воздухе, отчего как бы нечем стало дышать… А потом прошло, забылось. И потекла обычная жизнь. Она даже дома об этом не рассказала, что-то остановило.

А сейчас – что делать?.. Найти учительницу, просить у неё прощения?.. Надо что-то делать…

Суббота

Утро было – без воздуха. Как выкачали. Всё остановилось. Внутри тоже. Потому что узнала: Бобо уезжает. Совсем, навсегда. В Канаду или Америку. Какая разница! У‑ез-жа-ет. Совсем. Совсем. Совсем… Когда повторяешь много раз, слова теряют смысл и лишь долбят мучительным буквосочетанием.

Её это касалось больше всех, а узнала последней. А могла и вообще не узнать. Если бы не зачёт сегодня. Ещё удивилась, почему так рано – задолго до сессии. Но как-то пассивно, невыразительно удивилась. Стала готовиться, думать, что-то внутри раскладывать… Не поинтересовалась, почему так рано. А если бы поинтересовалась? Если бы знала, то что?

Женька взял ситуацию «под контроль» – предложил пойти последними: он, она и Ахмед. На всякий случай Ахмеда блокировать. По дороге забежал в магазин, вышел с коньяком – потом отметить, наверное. Было бы естественней, если бы Ахмед купил, но вот – Женька… И дальше руководил. Распорядился подождать, пока все сдающие уйдут. А ей было всё едино, на ногах бы удержаться. Вошли сразу трое. И – поплыло, события утратили последовательность, стали теснить, наскакивать одно на другое…

Бобо не удивился, что сразу трое. Вопросов никаких не задал. Сказал: каждый выбирает, что хочет. И она сразу начала говорить. Отвечать. И Бобо смотрел на неё. И всё неслось куда-то… Потом на столе появился коньяк. Кажется, Женька достал бутылку прямо посреди её ответа. Сказал: «Это вам в дорогу, нас вспоминать…» И были глаза Бобо – крупным планом, как в кино. А потом он сидел – почему-то на столе – и открывал бутылку… И все по очереди пили – сначала из крышечки, потом из горлышка… В какой-то момент она чуть не захлебнулась, не к месту подумав: у одного на шее висела, с другим в постели лежала, а третий…

– А если декан сейчас? – вспомнил и встревожился Ахмед.

– Позовём к столу, – засмеялся Женька.

– Не позовём! – отрезал Бобо.

Но остановился, поставил бутылку, потянулся к зачёткам. Может быть, в последний раз. Кто знает, что ждёт его там. Потом протянул каждому руку – прощаться. И ей. И она взяла его руку – в ладони. Если бы она могла – не сказать, перелить в него то, что чувствовала… И – поцеловала. Руку. Его руку. Ткнулась губами… Он ничего не сказал, только лицо как-то дрогнуло. Только глаза, и ещё – едва уловимый, непереводимый ни на какие языки жест. Отвергающий любые расстояния и расставания.

Провал… И полбутылки на столе. Уже без Бобо.

Женька повёл к себе допивать. Всё стало вдруг просто. Что-то такое узнала сегодня, что ничто не страшно. Ни с Ахмедом объясняться, ни с Женькой.

Сидели втроём и пили. Было горячо и светло. Навсегда. Навеки. Они оба теперь ей братья – потому что были тогда рядом.

Ахмед вдруг запел. На своём языке. Красиво, протяжно…

ПОЭТОГРАД

Е. РУСЛАНОВ

Е. Русланов (Александр Иванович Ванюков) – доктор филологических наук, профессор кафедры новейшей русской литературы Института филологии и журналистики СГУ им. Н. Г. Чернышевского. Автор пяти поэтических книг. Публиковался в альманахе «Саратов литературный», других периодических изданиях.

На дорожном перекрёстке

Дорога

Жить в России – быть в дороге:

реки, степи, города.

Жизнь упорней на пороге

властной воли и труда.

Быть в дороге – жить в России:

кони, вёрсты, шулера.

«Не угодно ли?» – спросили.

До утра пошла игра.

Жизнь свободного поэта

на Руси – особый счёт.

Путь поэта – как комета:

светлый пламень тьму сечёт.

***

Зацветает на кладбище вишня.

День космический.

В сердце светло.

Позабудь всё,

что в жизни не вышло.

Что осталось –

то не утекло.

***

Дорога в юность

три берёзы белые

на ветру стоят

Сон

На дорожном перекрёстке,

где когда-то я играл,

был движенья график жёсткий,

ну, а я кого-то ждал...

Из посёлка шли подводы,

к полустанку – поезда,

у моста шумели воды,

в небе щурилась звезда...

Я в округу загляделся,

и кругом сгустилась мгла.

Переезд куда-то делся –

и тогда-то ты пришла...

Свет мерцал в дорожной будке,

паровозный звук бежал,

я был маленький и чуткий

и судьбу в руке держал.

***

Прислушайся к душе – она как голубь:

то рвётся яростно в апрельский небосвод,

то в шалаше претерпевает голод,

мятётся духом и меняет адрес свой.

Почувствуй сердце сердцем – бьётся жизнь,

И путь лежит воистину прекрасный.

И никуда не деться: клетку лжи

взрывает колокол пасхальный не напрасно.

***

Зелёное и голубое

в ансамбле ветреном с тобою:

лепечет лёгкою листвою,

взлетает в облачном прибое.

И жизнь – движение простое:

зелёное идёт волною,

потом за голубой трубою –

закатное и золотое.

***

Под солнцем поворотно-зимним

сверкает снежный косогор...

Душа трепещет в светлом гимне,

и внятен с небом разговор:

как я хочу на косогоре

поставить деревянный дом,

чтоб жить в нём – в радости и горе –

и тьмой ночной, и ясным днём.

***

Во сне на станции степной

я поезд проходящий жду,

и юность говорит со мной

в космическом году.

Звезда над станцией стоит,

а звёздный ветер всё сильней,

и астраханский пролетит,

как жизнь, меж двух огней.

ОСТАНЕТСЯ МОЙ ГОЛОС

Олег МОЛОТКОВ

(1934–2010)

Олег Николаевич Молотков родился в 1934 году в Ленинграде. В 1937 году переехал в Саратов. Учился в суворовском военном училище. Окончил Саратовский автодорожный институт. Мастер спорта СССР по тяжёлой атлетике. Работал инженером-конструктором и ведущим технологом на заводе «Корпус», в научно-исследовательском технологическом институте. Литературным творчеством начал заниматься с 1975 года. Публиковался в «Литературной газете», журнале «Крокодил». Автор книг «Где зимуют раки», «В день рождения», «Ужас, смех и слёзы», «Иронические строчки по истории России». В 2013 году вышла книга «Дни нашей жизни».

Своя стезя

Сказочное

Бог своею ласкою

сделал жизнь нам сказкою.

И она всё красочней,

с каждым годом сказочней.

Я в саду крестьянствую,

не курю, не пьянствую,

как друзья-любители.

Лезу в долгожители.

Поглядеть мне хочется,

чем всё это кончится?

Кто на чём сидит

На крючке – треска, салака

или щука, например.

На цепи сидит собака.

На зарплате – инженер.

Код

Я живу не в доме барском,

а в посёлке Пролетарском.

Ясно, что не в высшей касте ж, –

у подъезда двери настежь…

Жизнь несчастную влача,

вызываю я врача,

разумеется, домой,

называю адрес мой.

Встречный мне вопрос сейчас:

«Код замка какой у вас?»

Говорю врачу в ответ:

«Ни замка, ни кода нет.

Ну какой тут к чёрту код?

У меня свободный вход!»

О классиках

Решился я и в первый раз

принёс в редакцию рассказ.

Редактор, сам мужик простой,

сказал, что я не Лев Толстой.

Я промолчал, подумав,

что он не Добролюбов.

Весеннее

Весною лопаются почки,

весною всходят зеленя

и зарифмованные строчки

нахально лезут из меня.

А в них всегда довольно яду.

Друзья мне даже говорят,

что если только я не сяду,

то, очень может, стану в ряд.

Поиск корня

1

Бог сказал: «Ты человек!»

То есть – дал чело на век.

Дал и сердце, только

Не сказав, на сколько.

2

Ведь счастье – вещь сиюминутная!

И длится с полчаса, ну с час.

И – в том уверен абсолютно я –

произошло от слова «счас».

***

Памяти Максима Горького,

Михаила Голодного и Демьяна Бедного

Прямые были, зоркие

тогда, в те дни победные,

поэты были горькие,

голодные и бедные.

Хоть в наши годы гладкие

те битвы не забытые,

теперь поэты – сладкие,

богатые и сытые.

Дружеское

Нет, утопающему круг,

увы, не бросит нынче друг.

Такая с дружбой сложность.

Моей душе сегодня мил

тот, кто меня не утопил,

хотя имел возможность.

О Родине

«О, Родина, тебя дороже нет! –

писал один восторженный поэт. –

Люблю твои я реки, берега.

О, Родина, как ты мне дорога!»

Его спросил читатель раз в упор:

«К чему, поэт, базарный разговор?

«дороже», «дорогая», «дорогой»...

Не можешь ли эпитет взять другой?

А то нам думать только остаётся,

что Родина всё время продаётся…»

Рассудит время

Говорят, что время нас рассудит.

Подсудимых, жаль, уже не будет.

Юмористическое

Из гонораров не сшить ему шубы.

Он утешается смехом искристым.

Если сатирику выбили зубы,

мы называем его юмористом.

Правдивое

Правды в жизненном пути

я нигде не мог найти.

Я искал её, но сплошь

всюду видел только ложь.

И, прожив полсотни лет,

понял я, что правды нет.

Её можно повстречать

лишь в ларьке «Союзпечать».

Правды хочешь, милый? На!

Три копейки ей цена!

Роковое

Стихи стихии лишь сродни.

Одни мудры, другие вздорны.

Сопротивляются одни,

другие ей всегда покорны.

Гнёт ураган к земле дубы.

Стволы ломаются при этом.

Поэт – творец своей судьбы,

жизнь его делает поэтом.

Диктует жизнь ему стихи,

и все старания напрасны:

прекрасна жизнь – стихи плохи,

а жизнь плоха – стихи прекрасны.

О формальных
и неформальных объединениях

В объединения формальные

вступают граждане нормальные.

Они, чтоб благ им дали норму,

готовы влезть в любую форму.

И видят в группах неформальных

объединенье ненормальных.

Бросовое

Не дымит родной завод.

Без работы – целый год.

И поэтому давно

бросил я ходить в кино,

розы женщинам дарить,

бросил бриться и курить.

Принимаю жизнь как есть:

бросил пить, бросаю есть!

Шишовое

Стихи ты пишешь для души

и называешься поэтом.

А на какие же шиши

ты существуешь в мире этом?

Псевдоним

Я со своим любым стихом

всегда согласен целиком.

Ни одного я не стыжусь

и от него не откажусь.

Не прячусь я под псевдоним

и подпишусь всегда под ним.

Своя стезя

У меня своя стезя,

не узнать меня нельзя.

И пока что я свой стиль

не несу сдавать в утиль.

Уважаемый читатель,

обожаемый издатель,

даже если бестолков,

скажет: «Это Молотков!»

Пиитическое

Спросили меня: «Объясни нам, Олег,

но только конкретно и сжато:

хороший и умный порой человек

паршивые пишет стишата...»

Я, малость подумав, солидно изрёк:

«С его вас стихов не колышет?

Тут нужен талант, но плохой человек

хороших стихов не напишет».

Талант и графоман

Талант и графоман –

дар Божий и обман.

Всегда один из них

уверен до седин,

что пишет для других,

читает сам, один.

Другой, порой грубя,

как раз наоборот:

что пишет для себя –

читает весь народ.

Художник

Никем не понятый художник

творит, традицию поправ.

Не обижай его, безбожник,

попридержи свой вздорный нрав.

Ни на кого он не похожий,

по виду даже малость псих.

Кто не имеет искры Божьей,

её не видит у других.

Силовое

Когда я был и глуп, и горд,

и ставил областной рекорд,

всё было мало силы мне

в моих руках, ногах, спине...

Когда я штангу поднимал,

тогда ещё не понимал:

не бицепс – наших сил основа.

Нет ничего сильнее слова!

***

Лет через двадцать–двадцать пять

простой российский обыватель,

не знаю, будет ли листать

мои творенья как читатель?

Не знаю, будет ли страдать,

заплачет или засмеётся?

«Нам не дано предугадать,

как слово наше отзовётся».

Удача

Мир принимает как удачу

квартиру, бизнес, «тачку», дачу…

А мне-то надо, дураку,

одну удачную строку,

лишь для того, чтоб не был нем.

И я уже доволен всем.

РЕЦЕНЗИИ

Елизавета МАРТЫНОВА

«Дни жизни» Олега Молоткова

О. Н. Молотков. Дни нашей жизни. Саратов, 2013.

В мае 2013 года в Саратове вышла новая книга Олега Молоткова. Помимо стихо­творений, уже известных ценителям творчества Олега Николаевича, – стихотворений, уже публиковавшихся в его книгах, литературных журналах и газетах, в новой книге представлены и другие, нигде не печатавшиеся. Отсюда и повторы тем, образов, постоянные переклички строк. Эта особенность свидетельствует о том, что писал Олег Молотков постоянно и стихи его, прежде всего, написаны для себя, а потом уже для других. В этой книге на первый план выходит судьба поэта, его творчества. Олег Молотков был уверен, что писание стихов связано непосредственно с жизнью и хорошие, настоящие стихи действительно влияют на человеческое бытие.

По Молоткову, в основе поэзии лежат душевное движение, искренность, чувство. Мысль остаётся на втором месте. Искренность же подразумевает ещё и умение противостоять обстоятельствам, быть честным, несмотря ни на что.

Молодые голуби пера,

в этот век сплошного лицемерья

только кто курлыкает «Ура!» –

сохраняет в целостности перья.

Хоть над вами стаи воронья,

не молитесь на отдел культуры.

Можно ведь прожить и без вранья,

не попасть под поезд конъюнктуры.

Помни, поэтическая рать,

всякий раз над трудной строчкой мучась:

в ваших интересах же не врать.

Искренность облегчит вашу участь!

Молотков узнаваем по классической прямоте и правдивости интонации. Это его индивидуальная манера. Так же, как и «подсекающая» парная рифмовка: строка­удар – короткая и стремительная. А прямолинейность и пристрастность сатирика только украшают. Любопытно, что Молотков довольно скептически относится к чистой воды лирикам и их «акварелям». Он ориентируется на поэзию Золотого века, которая была исключительно точной в рациональном самовыражении, в близости к «мыслящей» прозе и во внимании ко времени и эпохальным и злобо­дневным вопросам. Пусть Молотков «консервативен», даже архаичен в своих взглядах – но у него сложилось верное, с моей точки зрения, представление о поэтическом творчестве. По Молоткову, стихи должны, если они настоящие, брать за душу, «греть и жечь». И не только потому, что в них отражена наша жизнь – в явлениях конкретных и преходящих. Но и потому, что в них запечатлена личность поэта, современника, одного из нас.

Понятно, что у поэта, в отличие от стихотворца­приспособленца, возникают проблемы не только с публикациями. Такого незадачливого человека постоянно преследуют жизненные неурядицы, ибо он живёт в мире, параллельном реальному, в котором существование вполне материально и бездуховно. Хорошо может жить только тот, кто не озабочен нравственными проблемами, кого не мучает совесть.

Вопрос мне один задаёт молодёжь:

здорово, мол, дедушка, как ты живёшь?

Неужто я выгляжу как паразит?

И я становлюсь сразу очень сердит:

«Да нет, не живу – коротаю я дни.

Живут припеваючи гады одни».

…Впрочем, так ли параллелен реальный мир творчеству Олега Николаевича, можно судить по тому, что именно реалии современности становятся предметом его стихов.

Жанровое определение «сатира» прочно пристало к произведениям Молоткова. Хотя первые его произведения адресованы детям и собраны в книги «Где раки зимуют» (1981) и «В день рожденья» (1983), поэт сознавал, что сильная сторона его творчества заключается всё­таки не в детских стихах:

Пишу стихи я для детей,

но грусти тихой не таю.

Для взрослых книжку, хоть убей,

не издают никак мою.

А у детей рождает смех

моя корявая строка,

но не у всех, а только тех,

которым больше сорока.

Полагаю, что на самом­то деле сатира Олега Молоткова доступна и понятна всем: и взрослым, и детям. Ведь не случайно эти стихи принимают иной раз облик сказки: «Человеческая комедия», «История в картинках для самых маленьких», «Новогоднее», «О подписке газеты», «Два брата» и др.