Волга (стр. 11 )

С чем это связано? А с тем, что детство и восприятие ребёнка стало для Олега Молоткова наивысшей ценностью. Ребёнок видит мир в первоначальной чистоте и безошибочно различает добро и зло. Только у ребёнка хватает духу сказать правду о голом короле:

…Я сказал категорично,

видя нос его румяный:

«Люди, а король­то пьяный!»

Взглядом детским смотрит Молотков на обыденно­несправедливый мир «со стороны». Ум взрослого, притерпевшегося, равнодушного человека поэту чужд.

…Но в этом мире шумном

душа моя болит.

Я не могу быть умным –

мне совесть не велит.

Честность и доброта становятся своего рода «точкой отсчёта» при создании сатирических стихотворений, или, как их называет сам Олег Николаевич, «иронических строчек».

Сатира – самый энергоёмкий род литературы. «Сатира – оскорблённая любовь», – писал Фазиль Искандер, также исходя из собственного творческого опыта. Душу сатирика бередит память об утраченном идеале. Боль утрат ведёт его шутки по грани сумасшествия. Да и правдивость тоже всегда была привилегией юродивых, детей и поэтов.

…Я блаженный человек,

так сказать, юродивый.

Хоть и нет на мне креста

и другого лишнего,

я юродивый Христа

нашего Всевышнего.

…Скажут, как сомкну уста,

сморщу лоб сократовский:

«Вот юродивый Христа –

наш Олег Саратовский».

Будучи неверующим человеком, «Олег Саратовский» постоянно в стихах своих апеллирует к Богу. Бог для поэта заключён в душе. И нет больше на свете места, где можно было бы сохранить любовь, добро, истину.

Если Бог – душевный свет,

за него моя вся прыть.

Бога, может быть, и нет,

но в душе он должен быть.

Чувство собственной правоты делает возможным «обличение действительности», т. е. сатиру. Основной массив стихов (во всех книгах Олега Молоткова, кроме детских) составляют сатирические, в которых при помощи разнообразных приёмов (иронии, сарказма, юмора) показана современность. В сборнике соседствуют, уравновешивая друг друга, ядовитый сарказм и тонкая ирония. «Чёрный» юмор и скрытая насмешка. Убийственная сатира и жизнеутверждающая лирика.

Ирония Молоткова, с её разнонаправленностью значений, скрытых в одном стихотворении, в одной строке, сродни многоплановости, «неразрешённости» самой жизни. Основным вектором его творчества становится доведение до абсурда всякой жизненной ситуации. В стихотворении о йогах, которые «встали вверх ногами», эта направленность прослеживается особенно отчётливо.

Слава истину нашедшим!

Величавые, как боги,

в этом мире сумасшедшем

вверх ногами встали йоги.

Встал и я так утром рано.

Через страшные мученья

в организм влилась мой «прана»,

и постиг я суть ученья.

Перевёрнут мир. Логично?

В этом­то и вся шарада.

Чтоб жить с миром гармонично,

встать нам на головы надо.

А пока человек пребывает в вечном унижении и недоумении.

На крючке – треска, салака

или щука, например.

На цепи сидит собака,

на зарплате – инженер.

Конечно, чтобы так написать, нужно самому всё это пережить. Сидеть на зарплате, как на цепи. Пытаться прокормить семью, работая на трёх работах. Словом, испытать все прелести жизни в России.

Стихи Олега Молоткова вполне могут стать (а может быть, уже стали) свое­образной «энциклопедией советской жизни». В фокусе оказывается жизнь простого советского, а затем уже и «постсоветского» человека. И если лирический поэт говорит о том, как в то или иное время люди чувствовали и мыслили, то сатирик рассказывает о том, как жили. Например,
вот так:

Если б был размером с кошку,

если б ел одну картошку,

не якшался б с женским полом

и ходил всё время голым,

мяса вкус забыл и сала,

то зарплаты б мне хватало.

Олег Молотков умел писать предельно лаконично. Одной из вершин его творчества в этом смысле является «Человеческая комедия», написанная одними существительными и повествующая о жизни человека от рождения до смерти.

Недаром это стихотворение, напечатанное в 1975 году в «Литературной газете», вызвало волну подражаний и даже однажды было «сплагиачено» – напечатано под другим именем в журнале «Крокодил»:

В киоске я купил журнал

ещё в начале лета

и с удивлением узнал:

я – Чурикова Света.

Известье это принесла

журнальная страничка.

Ура! С десятого числа

студентка я, москвичка!

А говорят, что Бога нет.

Есть, раз такое дело!

За день один на двадцать лет

я вдруг помолодела.

В обличье новом я хожу.

Меня переродила,

если судить по тиражу,

большая Крокодила.

Что ни стихотворение, то афоризм. Злободневные реалии, «мусор» – переплавляются в кристаллы истины. Не ошибусь, если скажу, что многие двустишия Молоткова войдут в пословицу. «Ем, потому что вкусно», «Жизнь человеческих существ, по сути, лишь обмен веществ», «Я не могу быть умным. Мне совесть не велит», «Когда нет силы и нету яда, куда деваться? Быть добрым надо», «А искусство гениально, если индивидуально».

Почему же бесхитростная сатира Молоткова оказывается афористичной и жизненно важной? Потому что поэт пишет то, что думает, ничего не приукрашивая. Живая жизнь проступает на страницах книги так, что и много лет спустя по стихам Молоткова можно будет изучать наше время и душу нашего современника. И не только душу, но и быт, что тоже немаловажно.

Когда его сгорает тело,

он оставляет сыну дело:

аптеку, ферму, небоскрёб –

всё, что за жизнь свою наскрёб.

А после нас, я знаю чётко, –

долги, будильник, зонтик, щётка,

зубная паста, чайник, вакса

и дело Ленина и Маркса.

Гротескная, фантастическая в своих аномальных проявлениях сегодняшняя жизнь плавно перетекает в художественную реальность сатирического стихотворения.

К стихам О. Молоткова тянутся те люди, которые любят, чтобы в стихах «было всё как в жизни». Но за гранью бумажного листа никогда не бывает так, как «на самом деле». С другой же стороны, прекрасно и то, что Молоткова читают хотя бы наивно­реалистически.

Время сыграет для восприятия творчества Молоткова положительную роль. Со временем его стихи перестанут представляться простеньким зеркальцем социальных несправедливостей, в кое каждый может поглядеться: мол, и мне тоже пенсии не хватает, и я тоже… и т. д. Время «рассекретит» самые главные достоинства «лирики от сатирика». Проступят мастерство слога, лаконизм и заключённая в нём мудрость.

Творчество Олега Николаевича имеет значительный размах – от частного до вечного. Так же часто, как «Человеческую комедию», как стихотворение о сути творчества («Это знает даже псих:/ритм и рифма – это стих./Присобачь к ним мысль и чувство –/и получится искусство»), цитируют следующее:

А что такое счастье?

Свершение идей?

В больших делах участье

для пользы всех людей?

Хлеб, молоко коровье,

свет солнца и покой?

…Хорошее здоровье

при памяти плохой!

Ну а мне больше всего по душе стихо­творение «Истина»:

Вода из светлого ручья.

Она чиста и свята.

Одна лишь истина – ничья.

Любая правда – чья­то.

Думаю, что именно такие стихи, выходящие на значительные обобщения, характеризуют Олега Николаевича Молоткова как замечательного современного поэта.

статьи

Адольф ДЕМЧЕНКО

Адольф Андреевич Демченко родился в 1938 году в п. Кролевец Сумской области. Окончил филологический факультет СГУ им. Н. Г. Чернышевского. Работает в Институте филологии и журналистики СГУ им. Н. Г. Чернышевского. Заведующий кафедрой литературы и методики преподавания, доктор филологических наук, профессор.

«Что делать?»
в критике современников

Читатели и критики с нетерпением ожидали окончания печатания романа, первые главы которого журнал Н. А. Некрасова «Современник» опубликовал в мартовской книжке за 1863 год. Роман притягивал уже потому, что автор давно и прочно зарекомендовал себя соредактором «Современника» – лучшего по тому времени издания, державшего власть имущих в постоянном напряжении, к тому же автор романа получил известность в литературном мире как яркий публицист, восстановивший против себя многих отечественных журналистов, наконец, произведение вышло из тюремных стен Петропавловской крепости, куда Н. Г. Чернышевского засадили за обострившиеся отношения с правящим режимом.

В мае того же года последовало завершение публикации романа за полной подписью автора, и критика буквально взорвалась. Никогда ещё в русской литературе не появлялось произведения, столь бурно обсуждаемого, получи­вшего столь широкое распространение во всех слоях чита­ющей публики – от гимназистов до маститых литераторов. С этого времени и на многие десятилетия роман поделил читателей на сторонников и ругателей, причём последних было тогда намного больше уже потому, что, сравнительно с первыми, могли не опасаться цензурных стеснений, и они в своих филиппиках нередко доходили до откровенной злобы и клеветы.

Так поступил один из постоянных авторов газеты «Северная пчела», критик и цензор Ф. М. Толстой, писавший здесь под псевдонимом «Ростислав». Озаглавив свою статью «Лжемудрость героев Чернышевского», он наполнил её, не особо заботясь об аргументации, резкими выпадами, граничащими с инсинуациями. Опираясь на некоторую художественную недостаточность текста, в которой признавался и сам Чернышевский в предисловии к роману, Ростислав обрушился на идеи автора и на «нигилистов» как их носителей в произведении. Не стесняясь в формулировках, критик аттестовал роман как «безобразнейшее из произведений русской литературы». «Безнравственность», «цинизм» – основные характеристики позиции автора романа. Изображённые здесь швейные мастерские Веры Павловны Кирсановой, в которых трудились десятки молодых женщин, ядовито представлены как заведения, приспособленные «для вящего комфорта и обольщения модисток и гулящих девушек, не стесняя их нисколько и предоставляя каждой зазывать в свою комнату возлюбленного».

Издатель газеты либеральный журналист П. С. Усов, сменив в этой должности приснопамятного Ф. Булгарина, реакционный консерватизм которого высмеивал в своё время А. С. Пушкин, снабдил публикацию Ростислава редакционным примечанием, отметив, что «роман г. Чернышевского – явление весьма замечательное», что оно «конечно, вызовет множество самых разносторонних толков» и что в газете будет помещён другой отзыв, «с автором которого мы более согласны, чем с г. Ростиславом».

Обещанный отзыв, подписанный псевдонимом «Николай Горохов», принадлежал
Н. С. Лескову, впоследствии знаменитому романисту. В демонстративном стремлении сохранить объективность суждений, рецензент не только не утаивал действительно присущие роману художественные погрешности, но и убеждённо возражал против огульного осуждения идей романа и смешения его персонажей с нигилистами. Он писал, что в «новых людях», предлагающих своё понимание взаимоотношений, ему видятся «бескорыстие, уважение к взаимным естественным правам, тихий верный ход своею дорогою, никому не подставляя ног», что «новые люди» г. Чернышевского, которых, по моему мнению, – убеждал Лесков, – лучше бы назвать «хорошие люди», не несут ни огня, ни меча. Они несут собою образчик внутренней независимости и настоящей гармонии взаимных отношений». В целом, словами Лескова, роман Чернышевского «явление очень смелое, очень крупное и в известном отношении очень полезное». До сих пор сохраняющиеся попытки только противопоставлять Лескова Чернышевскому, основываясь на несовпадении их взглядов, существенно корректируются приведённой рецензией на «Что делать?».

В полемике вокруг романа принял участие в 1863–1865 годах один из виднейших критиков той эпохи Н. Н. Страхов. По его мнению, роман «имеет большую прочность» и «останется в литературе», он написан с «напряжением вдохновения», «с таким воодушевлением, что к нему невозможно отнестись хладнокровно и объективно». Основной упрёк критика относится к утопичности авторских изображений счастливой жизни, и определённые основания эти замечания под собой имели. О «некоторой произвольности регламентации подробностей», для которых «действительность не представляет ещё достаточных данных», говорил и М. Е. Салтыков‑Щедрин, на мнение которого Н. Н. Страхов и сослался.

Самый полный разбор романа представил Д. И. Писарев в статье «Новый тип» (1865), впоследствии печатавшейся под названием «Мыслящий пролетариат». Критик аттестовал «Что делать?» как «произведение в высшей степени оригинальное и замечательное», роман «создан работою сильного ума; на нём лежит печать глубокой мысли». Критик сосредоточился на проблеме молодого поколения, явленного в романных образах «новых» (Лопухов, Кирсанов, Вера Павловна) и «особенных» (Рахметов) людей, по Писареву, «людей знания», и вся его статья представляет собой намерение защитить их идеалы, направленные на переустройство жизни.

Попытку опубликовать свой критический отзыв, основанный на подробном разборе художественных просчётов в романе и не лишённый полемических издержек, предпринял в 1863–1866 годах поэт А. А. Фет, однако статья вплоть до 1936 года так и осталась ненапечатанной.

Наиболее идеологически резкими и политизированными оказались отзывы цензуры, как и полагалось ей по статусу. Например, цензор О. А. Пржецлавский дал исчерпывающую с точки зрения официоза характеристику: «Роман проповедует чистый разврат, коммунизм женщин и мужчин», «едва ли нужно прибавлять, что такое извращение идеи супружества разрушает и идею семьи, основы государственности, что то и другое прямо противно коренным началам религии, нравственности и порядка и что сочинение, проповедующее такие принципы и воззрения, в высшей степени вредно и опасно». К расправе с писателем призывал редактор реакционной «Домашней беседы» В. И. Аскоченский: «…Долго ли мы будем с ними церемониться и гуманничать…»

Среди этих столь разноречивых оценок затерялись некогда слышимые, участвовавшие в общем движении голоса, но в годы советской власти напрочь изъятые из критических обзоров о романе Чернышевского. Среди них большая статья Александра Матвеевича Бухарева (архимандрита Феодора) (1824–1871 гг.), профессора Московской (1846–1854 гг.) и Казанской (1854–1858 гг.) Духовных академий, известного религиозного писателя и богослова, автора фундаментального труда «Исследования Апокалипсиса» (1862, 1916).

Интерес богослова к светской культуре был обусловлен мыслью о не противоречащем учению Христа внимании к современности во всех её проявлениях, с тем чтобы выявить в них воплощение духа Христова. Не в омирщении церкви и примирении православия с современностью видел Бухарев свою главную задачу, а в том, чтобы, как писал о нём известный философ-богослов В. В. Зеньковский, «именно «верующей мыслью» взглянуть на современную культуру – и тогда откроется «скрытая теплота» Христова дела даже там, где как будто не осталось и следа христианства». С этой точки зрения и подходит Бухарев к осмыслению идейно-художественной системы романа Чернышевского, хотя он отдаёт себе отчёт в том, насколько его взгляды расходятся с убеждениями автора романа.

Статья Бухарева была опубликована в 1865 году и содержала попытку отклонить публичные обвинения автора «Что делать?» в пропаганде антирелигиозных идей. Ещё Н. С. Лесков, намекая на эти обвинения, в своей рецензии на роман писал, что Чернышевский вовсе «не беспардонный теоретик, который, по выражению одного московского публициста, хочет сразу создать новую землю и новое небо. Напротив, автор «Что делать?» доказал, что (и это самое главное) люди, живущие под этим небом, на этой земле, таковы, каковы они есть». Свою позицию А. М. Бухарев, как и Н. С. Лесков, принципиально отделяет от односторонних приговоров. С одной стороны, всё зависит, уточняет он, от истолкования произведения. В романе «выражено много благородных инстинктов, которые, впрочем, оставаясь в своей глупой безотчётности, могут доводить иных до равных гибельных глупостей; а если те же инстинкты выяснить и осмыслить, они могут быть корнем уже полезного и разумного добра». С другой стороны, сочинение содержит явно неприемлемые мысли, и в этом случае критик обещает читателю «говорить об этом романе не иначе, как следуя правилу слова Божия, отделять честное от недостойного».

Бухарев объясняет важность «великого вопроса», заключённого в самом названии сочинения: «Я пользуюсь романом г. Чернышевского к разъяснению того, что в самом деле надо нам делать при нынешнем умственном и нравственном состоянии нашего общества и отечества…» Нравственные основы – вот главный, избранный критиком критерий в разговоре о романе.

Роман Чернышевского, по убеждению критика-богослова, содействует в некоторой мере разъяснениям возникающей путаницы в понятиях о нравственности. Автор романа предлагает различать эгоистические расчёты, носителями которых выступают в романе Марья Алексеевна Розальская и Лопухов. Они поступают так, как находят выгоднее и приятнее для себя. Но первая исходит из своекорыстия, эгоизма грубого, в жертву которому приносятся интересы окружа­ющих. Второй, также преследуя собственные выгоды, тем не менее считает необходимым жертвовать собою ради любимых. «С таким эгоистическим расчётом, – заключает автор разбора, – можно и не отказываться от добродетели и нравственности». Подобная поддержка «разумного эгоизма» в известной степени сближает размышления критика с мнением Д. И. Писарева, идейного единомышленника Чернышевского, к каковым А. М. Бухарев, конечно, не относился. «В жизни новых людей, – говорил Д. И. Писарев, – не существует разногласия между влечением и нравственным долгом, между эгоизмом и человеколюбием; это очень важная особенность».

Вопрос об эгоизме грубом и эгоизме особого свойства, эгоизме благоразумных и высоконравственных людей и связанный с этим вопрос о свободе воли А. М. Бухарев рассматривает широко, разносторонне, с постоянной опорой на содержание романа. Здесь он усматривает основную заслугу романиста в его стремлении вовлечь читателя в соразмышления по поводу названия романа. «Много, много живого или могущего быть живым глохнет, томится и замирает в разных нравственных погребах нашей жизни. Что же делать для освобождения жизни из заключения в этих погребах?» А. М. Бухарев, отделяя в романе «честное от недостойного», призывает к внимательному вчитыванию в текст, который «даёт повод к серьёзным думам» и, согласно мыслям Христа-Законодателя, выводит своих героев из осуждаемого церковью положения подчинения человека чужой воле, сближая любовь к человеку и «любовь к истине» с религиозными основами. В этой связи становится понятным истолкование критиком страниц романа, которые просматриваются в изображениях частной семейной жизни и – утопических – жизни общественной.

В характеристике частных отношений развёрнута мысль о равноправности женщины с мужчиной. «Лопухов и Кирсанов, – пишет критик, – слишком общо, зато искренно и твёрдо признали женщину равноправной на всё доброе, женщина живо отозвалась на это и сделалась силой, одушевляющей мужчину в деле истины и добра». Даётся и евангельская параллель: «… все вы одно во Христе Иисусе». Развивая тему, А. М. Бухарев тонко подмечает, что «преобладающий во всём романе элемент есть именно женский, так что и самые идеи или начала жизни и мысли как будто невольно или сами собой олицетворяются в романе в образы женские. Романист, очевидно, убеждён или глубоким чутьём постиг, что переход современного человека и общества от худшего к лучшему может и должен совершаться во многом через женщину».

Образец жизни общественной критик видит в изображении швейных мастерских Веры Павловны, из описания которых Бухарев также извлекает христианскую мораль. Он предлагает увидеть главное: намерение устроителей доставить возможность нуждающимся честно заработать на хлеб. «Приятно поражает», что хозяйка мастерской – достойная женщина и отношения её с работающими организованы «по-человечески», т. е. через справедливое распределение прибыли и на основе «сестринского внимания одних к нужде и немощи других», что находит соответствие в евангельском призыве ко «всем труждающимся и обременённым» обрести нравственное успокоение «не покоем праздности, а спокойствием делания или работы с самим Господом». Приведя множество эпизодов из тогдашней жизни, свидетельствующих о всякого рода несправедливостях и беззакониях в отношениях хозяев и работников, критик заключает: чтение романа оставляет, к сожалению, «унылую и безнадёжную мысль, что рабочие общества или мастерские, вроде, например, тех, какие изобрёл г. Чернышевский, остаются пока в области мечтаний».

Сны Веры Павловны, особенно последний, утопический, истолковываются как жажда человечества достичь «царства всеобъемлющей истины, мира, лучшего понимания и употребления всяких благ, лучшего понимания и отражения всяких зол». Общечеловеческая направленность к улучшению жизни близка критику. «Царица-работница и будущая царица наслаждения, каких видела во сне Вера Павловна, имеют же свой смысл».

Любопытна переакцентинировка известного авторского призыва: «Будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести». Говоря о снившемся Вере Павловне царстве «всеобъемлющей истины», А. М. Бухарев пишет, вставляя нецитируемый им романный призыв в свой религиозный контекст: «Надо всячески приближать к нашему времени и поколению это духовное царство – надо это делать всем, кому дороги благо человечества и своё, единение церквей в одной вселенской Церкви, торжество истины и правомыслия».

А. М. Бухарев понимал, насколько его трактовка романа расходилась с авторской системой взглядов, выразившейся в «современниковских» статьях Чернышевского и в самом «Что делать?». Но он искренне пытался, отмежёвываясь от хвалителей и ругателей романа, придать его идеям общечеловеческое значение через призму христианских ценностей.

Эта оценка в основных её положениях позднее была энергично поддержана
Н. А. Бердяевым (1874–1948 гг.), знаменитым религиозным философом и публицистом, уделившим Чернышевскому содержательные страницы в историософском исследовании русской идеи.

Фрагмент статьи о романе Чернышевского начинается с перечисления черт, понижающих значение произведения в современную Н. А. Бердяеву эпоху: «Что делать?» принадлежит к типу утопических романов. Художественных достоинств этот роман не имеет, он написан не талантливо. Социальная утопия, изложенная в сне Веры Павловны, довольно элементарная. Кооперативные швейные мастерские сейчас никого не могут испугать, не могут вызвать и энтузиазма». Но «роман Чернышевского, – продолжал Н. А. Бердяев, – всё же очень замечателен и имел огромное значение. Это значение было, главным образом, моральное. Это была проповедь новой морали. Роман, признанный катехизисом нигилизма, был оклеветан представителями правого лагеря, начали кричать о его безнравственности те, кому это менее всего было к лицу. В действительности, мораль «Что делать?» очень высокая, утверждающая недопустимость насилия в области чувств».

И далее следует ссылка на А. М. Бухарева, признавшего роман, по Н. А. Бердяеву, «христианской по духу книгой».

А. М. Бухарев и Н. А. Бердяев, по своему мировоззрению стоявшие далеко от взглядов Чернышевского, находили возможность объективно оценить его значение как автора некогда нашумевшего романа, глубоко нравственного в своей основе и на этой линии получающего некоторые точки соприкосновения с проповедуемыми христианской религией общечеловеческими моральными ценностями. Оба философа ценили в романе и в его авторе, говоря словами А. М. Бухарева, «замечательное выражение русской мысли». Оба убеждены, что, словами Н. А. Бердяева об авторе «Что делать?», «глубина его нравственной природы внушала ему очень верные и чистые жизненные оценки. В нём была большая человечность, он боролся за освобождение человека. Он боролся за человека против власти общества над человеческими чувствами».

Словам Н. А. Бердяева созвучны высказывания другого крупного религиозного философа конца XIX века – В. С. Соловьёва. Познакомившись с сибирскими письмами Чернышевского и изустными комментариями к ним академика А. Н. Пыпина, двоюродного брата автора «Что делать?», В. С. Соловьёв заключал: «Все сообщения печатные, письменные и устные, которые мне случилось иметь об отношении самого Чернышевского к постигшей его беде, согласно представляют его характер в наилучшем свете. Никакой позы, напряжённости и трагичности; ничего мелкого и злобного; чрезвычайная простота и достоинство <…> Нравственное качество его души было испытано великим испытанием и оказалось полновесным. Над развалинами беспощадно разбитого существования встаёт тихий, грустный и благородный образ мудрого и справедливого человека».

Роман Чернышевского нашёл в современной критике достойные его гуманного содержания оценки, актуализирующие новые его прочтения в наши дни.

ЮБИЛЕЙ

Галина МУРЕНИНА

Галина Платоновна Муренина родилась в с. Северка Турковского района Саратовской области. Окончила филологический факультет Куйбышевского государственного педагогического института. Трудовую деятельность начинала корреспондентом Саратовского телевидения. Член Союза журналистов России. В настоящее время – директор Музея-усадьбы Н. Г. Чернышевского. Лауреат литературной премии им. А. П. Чехова. Почётный академик Международной академии культуры и искусства. Заслуженный работник культуры России.

«Я родился в Саратове»

Мы предлагаем вашему вниманию несколько эссе-исследований, посвящённых известному в России писателю-демократу Николаю Гавриловичу Чернышевскому. В 60‑х годах XIX века он своим влиянием сформировал эпоху, которая получила название «Эпохи Чернышевского». Его роман «Что делать?» стал в 60–70‑х годах позапрошлого столетия социальным бестселлером. Особенно нравился он радикально настроенным юношам и девушкам из студенческих групп. Роман переведён более чем на 120 языков мира.

Отец Гавриил

В 120 верстах от Пензы лежит, привольно раскину­вшись по берегу речки Сюверни, «село Чернышёво, Архангельское, Сюверня тож» (так в официальных документах XIX века) – родовое гнездо семьи Чернышевских.

С 15 лет здесь жил сын священника Василия Саввина из соседних Студёнок, Иван, посвящённый в 1778 году в дьячки местной Архангельской церкви. Это о нём написал в своей «Автобиографии», законченной в 1863 году в Петропавловской крепости, Н. Г. Чернышевский: «дед, неизвестный по отчеству, дьякон или дьячок Иван». Ныне нам о предках знаменитого саратовца известно больше, чем прямому потомку рода. В 1791 году Иван Васильев был произведён в дьяконы, имел дочь и двух сыновей, один из которых, Гаврила Иванович, и был отцом Н. Г. Чернышевского.

Путёвку в жизнь десятилетнему Гавриле дал его дед, священник Василий Саввин. По его «всепокорнейшему прошению» мальчик был отослан в семинарское правление для экзаменования. И так как «просителев внук в российском чтении оказался не худ», то и был принят в Пензенскую семинарию. Тогда же, в 1803 году, Гаврила Иванович получил и свою фамилию – Чернышевский – от названия того села, в котором родился.

Программа семинарии была обширной и прилежному ученику, каким был Гаврила Чернышевский, давала большие возможности для приобретения серьёзных знаний, чем молодой человек и воспользовался в полной мере. Его незаурядные способности и трудолюбие были замечены и вознаграждены. Ещё будучи учеником выпускного богословского класса, уже стал «учителем низшего греческого класса». Разумеется, молодого учителя не привлекало место сельского священника, уготованное почти всем выпускникам семинарии, и, вопреки желанию родителей, он остался в семинарии, ожидая привлекательных предложений. И они не замедлили поступить. В 1817 году пензенский губернатор Михаил Сперанский обратился к епископу с просьбой порекомендовать кого-либо из лучших выпускников семинарии для службы в его канцелярии. Выбор пал на Гаврилу Чернышевского и Козьму Репинского. Но Гаврила Иванович отказался от предложения, а Репинский, согласившись, дослужился до тайного советника, стал сенатором.

Но и Чернышевский не задержался в учителях семинарии, в 1818 году он едет священником в Саратов. Женившись на старшей дочери умершего священника Голубева, он в соответствии с существовавшими тогда правилами получает в наследство приход Сергиевской церкви, в самом центре города, с расположенными вокруг домами саратовской знати.

Причисление к церкви пресвятого Сергия Радонежского Гаврила Иванович, отныне отец Гавриил, считал добрым предзнаменованием и, безусловно, придавал избранному поприщу великое значение. Вскоре Г. И. Чернышевский сделался одним из самых уважаемых в городе людей. Современники оставили немало воспоминаний об этом высоконравственном, гуманном и добром человеке. «Он имел осанку, невольно внушавшую уважение; тихая, плавная поступь; чистое, замечательной белизны, с лёгким оттенком румянца лицо, шелковистые, отчасти волнистые, светло-русые волосы, самых скромных размеров, такого же цвета борода; дышащие неподдельною добротою глаза; тихий, обладающий какою-то задушевностью голос (со слабым оттенком шепелявости); необыкновенная плавность и логичность речи; сосредоточенность взора над тем, к кому он был обращён, как будто через эту сосредоточенность говорилось: смотри на меня, сердце моё откровенно с тобою».

Мудрые утверждают, что за жизнь свою человек должен посадить дерево, построить дом, воспитать ребёнка. Всё успел отец Гавриил за свои 68 лет. В 1826 году семья переселилась в новый дом на усадьбе, приобретённой по соседству с усадьбой Голубевых. Дом, построенный фурштадтскими солдатами, получился таким просторным и уютным, что в него переехали из старого дома все члены большой семьи вдовы-протоиерейши Пелагеи Ивановны Голубевой: две дочери, два зятя, внуки и внучки, она сама. Дом Чернышевских стоит поныне на высоком берегу Волги. Направо – Зелёная коса, песчаный остров, заросший тальником. За ним – гора Увек. Там – старинное татарское городище. «И всё она и она перед глазами – славная река!..» На усадьбе рачительные хозяева разбили фруктовый садик с великолепными яблоневыми и грушевыми деревьями, кустами смородины и шиповника, а также сирени – «… и такой аромат был, что чудо».

Прихожане любили и уважали своего пастыря. «Бедные доверчиво ходили к нему за советом и помощью, – вспоминал один из современников, – в случае, когда им удавалось скопить трудами своими сотнягу-две рублей, они несли деньги к тому же Гаврилу Ивановичу, который хранил их свято; таких денег после смерти почтенного старика нашлось довольно много. «Человек умный, добрый, – писал об отце Чернышевский, – отрёкся от всего для пользы ближних, неутомим в заботе о них».

Отношения отца и сына – особая страница в семейной истории Чернышевских. «Милому папеньке от бесконечно обязанного, всем обязанного сына», – написал Николай Гаврилович на своей книге о выдающемся немецком просветителе и мыслителе XVIII века Лессинге. Автограф свидетельствует о сильном чувстве благодарности за всё, что дал сыну Гаврила Иванович Чернышевский как отец и гражданин.