Волга (стр. 7 )

Стала смотреть на своих соседей. Девушка клала цветок розы себе на грудь, потом отдавала ему, он прятал розу себе за ворот, потом отдавал ей, они перекидывались улыбками и явно были очень счастливы, но Катя смотрела на них как-то механически, бесчувственно. Её чувства взорвались и рассыпались в прах. Думала: «Зачем они так? Такая бессмыслица…»

То ли спала она в темноте, то ли поезд нырял в туннели, где мелькали фонари, – он то вылетал на ослепляющее южное солнце, то снова надвигалась темнота. И наконец уснула, провалившись в пустоту.

Очнулась оттого, что на неё кто-то глядел. Чувствовала взгляд так, будто кто-то легонько ощупывал её лицо. Полежала, не открывая глаз. Беспокойство не проходило. Нехотя открыла глаза и наткнулась на взгляд девушки-блондинки. В нём были любопытство и нетерпение.

«Что случилось? Говорила во сне?»

– Проснулись?! – с удовольствием приветствовала Катю соседка.

Катя огляделась. Красивого спутника девушки не было видно.

– Да, – сдержанно ответила Катя и поднялась.

Убрала постель, сходила умыться. Всё время её преследовал доброжелательно следящий взгляд соседки в голубом халатике. Закреп­ляя узел кос на затылке, Катя заглянула в зеркало над своей лавкой и там опять наткнулась на её взгляд. Катя не выдержала и улыбнулась ей навстречу в зеркало. Девушка засияла. И Катя обернулась.

– Давайте познакомимся, – предложила блондинка.

«Милая какая! Почему же вчера она меня раздражала?» – удивилась Катя.

– Катерина, – блондинка протянула тонкую, точёную руку.

«Какие пальцы!» – восхитилась Катя, проследив за её рукой. И вдруг до сознания дошло, что названо её имя.

– Кто – Катя? Вы?

– Да.

– Значит, мы – тёзки. Я чем-то беспокоила вас?

– Нет, нет. Мой муж… Вы заметили его? Чёрный такой, грузин…

– С розочкой? Муж?

– Да! – обрадовалась блондинка. – Он сошёл в Ростове. Мы ждали, что вы проснётесь… Он просил меня обязательно узнать… Обязательно! Кто вам тот мужчина, что провожал вас? – И смутилась, видя, как холодеет лицо соседки.

«Почему вам так интересно, даже мужчине, который сошёл?»

– Никем, – сказала Катя и сама ужаснулась смыслу этого слова.

– Как – никем?! Этого не может быть! Вы хотите сказать, что это просто южный роман?

– К сожалению, – Катя смотрела беспомощно, не пряча боли.

– Вы так думаете? – волновалась попутчица.

– Не знаю. Вдруг и у всех – так же.

– Не у всех. Муж сказал, что никогда не видел, чтоб прощались так бережно. Не здесь, на юге, а вообще в жизни. Что-то необычайное было в жестах, в прикосновениях, в ваших лицах. Не может просто так оборваться… Так было у нас с мужем. Мы познакомились на юге, и он поехал со мной в Ленинград, к моей маме. И мы поженились. Шесть лет назад.

Катя вспомнила их вчерашнее многозначительное касание рук с переходом цветка из рук в руки, их счастливые взгляды, которыми они обволакивали друг друга.

– Да! Он прыгнул на подножку в последнюю минуту отправления поезда и поехал со мной.

«А со мной – НЕ ПРЫГНУЛ. Уже допрыгался».

– Счастливы? – спросила.

– Да! Мы живём на Урале. В Златоусте…

«Рядом с Геннадием», – радостно подумала Катя, будто оттого, что эта блондинка живёт недалеко от Геннадия, она понимает о нём больше других, и потому её суждения о невозможности разлуки в таком романе верны… Любая иллюзия сгодится для утешения сердца.

И потому Катя, тащась с чемоданом в районную гостиницу к Марье Ивановне, чувствовала себя счастливой. Идти было легко – земля упруго отталкивалась от её ног. И радость была. Оттого, что где-то есть человек, которому она небезразлична. Это согревало. Даже в походке её появилось что-то новое. Иная упругость и плавность движений. Южное солнце и происшедшее там сделали её тело послушным каждому движению души. И впервые она почувствовала себя ловкой и красивой…

***

На работу идти не хотелось. Но… надо чуть-чуть преодолеть себя, а дальше всё будет привычно. Большая работа – полугодовой анализ по подразделениям. Это затянет её.

В конторе узнала последние новости: Любаша родила двух мальчишек и назвала их в честь отца и деда. Совет им да любовь. Живёт Люба теперь на другом берегу, в другом конце села, за клубом. В гости не зовёт, сама не ходит. Некогда ей. Двойня поспать не даст, если никто не поможет. А помогают ли ей, Катя не знала.

После обеда вызвал председатель. Окинул её взглядом с головы до ног, пристально, отчуждённо, без улыбки.

«В чём дело? Инвентаризация?»

– Как подлечились?

– Хорошо.

– Сейчас займитесь полугодовым анализом.

– Уже вношу в таблицы плановые показатели, остальное зависит от скорости поступления отчётов в бухгалтерии.

– За неделю управитесь?

– Я не задержу.

– Вы свободны.

«Такой тон, будто я в чём-то провинилась. К чему бы?»

Вечером печатала южные фотографии и переживала всё заново. Написала Геннадию в той же манере, что общались. Открыто! И фотографии отправила.

Тянулись дни ожиданий. Шестидневками, как он мерил время на юге. Катя оправдывала его молчание поездкой в Липецк…

«Плохо. Остывает душа».

Первая, вторая неделя – молчание. Жди! Это – из-за почты. Третья шестидневка прошла. В ней ещё теплилось всё накопленное от его вниманья и нежности…

Четвёртая неделя. Недоумение одолевало: не может быть равнодушия! Время растянулось на два века. Длинней времени, отмеченного двенадцатью камешками, лежащими у неё в шкатулке с ценностями.

Прошёл июль, начался август – второй месяц молчания. Значит, их общее решение утвердилось и никакого будущего ждать не надо…

Навалилась бессонница. В тишине ночи даже шорохи, писк мышей в стенах дома – между фанерой внутри и шифером снаружи – вызывали в ней взрыв, сумятицу чувств и опустошали душу. Ночами она долго и напряжённо глядела в темноту, усмиряя биение сердца, чувства тревоги и одиночества. И… всё-таки ощущение предательства. Минутами казалось, что не выдержит и закричит. Дико и нечленораздельно. И боялась закричать. Не оттого, что растревожит соседей за тонкой стенкой из фанеры. Другого боялась: если закричит, то сознание покатится до какого-то странного непредсказуемого предела.

Интуитивно возникла спасительная мысль: отвлечься... Хоть чем-то. Забыть! Забыть, если всё так безнадёжно…

Утром, всходя на крыльцо правления, наткнулась взглядом на мужчину. Он стоял в позе памятника Чернышевскому перед «Липками» (парк в её родном городе), руки переплетены, ладони на локтях. Голова хорошей лепки чуть откинута назад. Катерина замедлила движенье. Как поступить? В деревне все здоровались со всеми. Но с чужим – это навязываться в дружбу. Ей этого не хотелось, это воспринималось как заискивание, а она ещё несла в себе городские навыки.

Катерина мгновенно охватила его взглядом фотографа. Мужчина был красив изящной, тонкой красотой. Посадка головы, высокий лоб, чёткие дуги бровей, большие прозрачные глаза, даже очертание рук от локтя, видного из-под коротких рукавов, до красивых кистей. «Будто из прошлого века». Невольное изумление, как перед красивой скульптурой или картиной. Очередная смута сердца? «Нет уж!»

Красавец тоже смотрел на неё ошеломлённо. «Что-то не так?» – подумала она, потому что к ней опять, без влюблённых уверений, вернулись её привычная мнительность и неуверенность в себе. Осмотрелась мысленно. Сиреневая, тонкая, облегающая грудь трикотажная кофточка без рукавов. Из шерсти австралийских овец, с широким стоячим воротом. Серенькая юбка собственного пошива. «Вся серая. Смотреть не на что». И молча проскочила мимо в коридор, ведущий в бухгалтерию.

Навстречу бойко двигался кто-то яркий и громоздкий – во весь коридор, не обойти. Подвижный, чернявый, в тёмных солнцезащитных очках. Опять – незнакомый. Она хотела пронырнуть к двери, но мужчина демонстративно остановился, заслоняя эту дверь, снял тёмные очки, откинув руку с ними широким театральным жестом в сторону, изображая изумление, и пристально разглядывал её – от лица до босоножек.

«Нахал, однако!» Катерина молча обошла его и всё-таки нырнула в дверь бухгалтерии. Ей здесь выделили стол. Не будет таскать в агрономию папки бухгалтерских документов. И теплее будет зимой.

– Бабоньки! Что это у нас за нашествие инопланетян? – бодро шутила Катя, пряча свою заинтересованность.

– Медики на уборку приехали.– Быстра на реакцию Раиса, за ней никто не поспевал. – А с ними два педагога. Видала?

– Да. – Равнодушно устраивалась за своим столом, раскладывая таблицы.

– Один – жених, – продолжила Раиса. – Не тушуйся!

– Который же?

– Толстый. Чернявый.

– Фу-у! – протянула Катя. – Не люблю толстых.

«И наглых», – добавила про себя…

Работа теперь не занимала у Катерины столько чувств, как вначале. Потянулись равнодушные дни. Вечерами было некуда деться. Люди, близкие по духу и интеллекту, семейные. Опять – танцплощадка, где местная публика была разбавлена двумя группами студентов‑медиков. Она уже чувствовала себя старой среди молодёжи, не то что на юге, хотя прошёл только месяц со времени её внезапного «старения».

Стояла рядом с билетёршей, та жила через дом от Кати, и они бывали попутчицами.

На другой стороне площадки в знакомой позе памятника целый вечер стоял красавец доктор. Стоял как-то отстранённо от всего происходящего, чаще всего в компании своих парней-студентов. Был он строен, лёгок и изящен в движениях, к чему Катя была всегда неравнодушна, наблюдая когда-то, сто лет назад, за пластикой движений некрасивого, но грациозного, как хищник, Серова – первую свою влюблённость…

В светлых брюках, кремовой рубашке, в цвет собственных волос, доктор был обаятелен, не чувствуя своей красоты. Ходил чуть покачиваясь из стороны в сторону и небрежно отмахивался руками, как в спортивной ходьбе на большую дистанцию.

По уверениям Раисы, многие местные кумушки положили глаз на этого мужчину и готовы в аду побывать, но… согрешить с ним. Катя хохотала от того, в какой разнузданной форме было выражено это откровение.

«А кажется, должен был нравиться тот, что попроще. Как притягивает красота! Осознаёт ли он сам своё обаяние? Сдержан. Специалист по сердцу на уборке урожая! Эх, Мать-Россия! До чего же ты безалаберно распоряжаешься своими богатствами! И талантами – тоже». Поделиться этой мыслью – безопасно – здесь было не с кем.

По всему кругу танцплощадки лихо двигался и отплясывал быстрый фокстрот «Рио-Риту» его напарник, врач-хирург Глеб Феоктистович. Он был со всеми знаком, со всеми по-свойски здоровался, чаруя улыбкой с великолепно ровными, будто искусственными, зубами. Беспокойно-подвижный, несмотря на тучность, он отплясывал, чуть подрагивая тяжёлым задом, притискивая партнёрш к своему обширному животу. Катерина незаметно наблюдала за ним с ухмылкой. В нём было что-то от любезного и преуспевающего гоголевского Чичикова.

Он перемахнул через хрупкую ограду её ускользающего ироничного внимания, бесцеремонно втянул её в круг танцующих, абсолютно уверенный, что все должны любить его, потому что он сам себя любит. И сразу – фамильярный тон давнего знакомого, хотя Катерина несколько раз осаживала его, злясь.

– Батюшки! Зачем вам, женщинам, эта сложность? – фыркал он.

– Вот уж стараюсь не усложнять жизнь партнёров. Что вас не устраивает?

– Всё! Женщине не надо много ума.

«Особенно если напарник не дюже умён», – защищалась она от его напористости.

– А что надо?

Он, чуть отстранясь от неё, очертил в воздухе овал её лица, плеч, груди.

– У вас всё есть. Зачем же ещё мудрствовать?

– И у вас есть… выбор. Выбирайте кого-нибудь другого. Я не умею плясать вприсядку.

– Ну! Вот – опять!

«Зря очки снял, – вглядывалась Катя в его чёрные глаза. Они были пустыми. При поворотах в танце Катя видела: кардиолог внимательно наблюдал за ними. – Какое вам дело, доктор?»

Толстяк бесцеремонно подвёл Катю к кардиологу, представил друг другу.

– Владлен Стефанович. – Кардиолог пожал ей руку.

«Вот это имена у обоих! Как на подбор».

– Вам долго служить в этом раю? – неожиданно спросил Глеб.

– Я не в армии, – удивилась Катя. – Кто знает? Может, всю жизнь.

– Вы так не похожи на здешних.

– А кто на кого похож?

– Единственный выход, – насмешничал Владлен, – самому здесь остаться.

– Здесь слишком пыльно, – включилась Катя в подначку.

– У холостяка большие возможности, – кардиолог явно насмешничал над Глебом. Его прозрачные светлые глаза смеялись, острый подбородок, чуть выдвинутый вперёд, придавал вдохновенное выражение.

Катерина ушла домой пораньше. От ненужных отношений. Долгие две версты до своего шиферного дома. Ни фонаря, ни луны, лишь лай собачий с подворотен.

Оба доктора теперь здоровались с ней, бывая в конторе. Владлен посматривал на неё сдержанно, Глеб лез из кожи, показывая своё расположение. Катерину он раздражал. Но равные по образованности собеседники – радость здесь.

С соседкой по дому, рослой дамой за сорок пять, женой комбайнёра, пошли в кино. Фильм не состоялся. Шли домой. За ними бесцеремонно увязался Глеб. «Отшить» его, как Катя поступала с местными парнями, при Зине было неловко. Остановились возле дома. Зина сказала:

– Я ушла.

– Я тоже, – заторопилась Катя, ныряя за Зиной в темноту общего коридора. – До свиданья…

– Минутку! – Глеб крепко взял Катю за руку.

– Что? – холодно откликнулась она, не отпуская Зину.

– Поговорить, – не отпускал.

– Я ушла, – повторила Зина.

– Ладно. Иди. О чём речь?

– Пройдёмся?

– Здесь дорога только на ферму, – усмехнулась.

– Можно пойти к реке.

Потянул её за собой к речке. Кате не хотелось отходить от дома. Он внезапно втянул её за дом, где была её половина, и стиснул в объятьях, прижав к стенке.

– Вы с ума сошли? Уберите руки!

Глеб держал жёстко, не давая шевельнуться.

«Чёрт! Даже постучать Зине нельзя, за стенкой моя пустая хата», – судорожно прокручивала Катя варианты избавления.

– Не дёргайся, ты мне нравишься… Такая нездешняя. Корчишь какую-то классную даму из себя, а от тебя жаром пышет, как от электроплитки… Я готов псом лежать возле твоих ног, – внезапно вывалил на неё эмоции.

– Кобелём, вы хотите сказать? – ёрничала. – Вы – полоумный? Отстаньте! Вместе со своим медицинским цинизмом! – задыхалась она в бешенстве от бесцеремонности его притязаний. – От меня пышет гневом… Чёрт! Вы ж мне рукава сейчас оторвёте у единственного парадного платья! – вырывалась Катя из его рук.

– А ты мне сейчас особенно нравишься, когда сопротивляешься, – цепко держал он Катю, пытаясь поцеловать. – Я тебя не брошу…

– Что?! Попробуйте сначала поднять, чёрт бы вас побрал! Вы мне противны! Пустите! Вы сейчас шиферную обивку дома поломаете или мои рёбра…

– Не отпущу!

– Я же для вас утомительна, – крутила она головой, уворачиваясь от его наглости. – Забыли? Вы давно были у психиатра? – пыталась оскорбить его, чтобы остудить.

Не действовало. И силы не равны. Оставалось единственно действенное: она подняла колено и ударила им ему в пах.

– Хулиганка! – взвыл пылкий поклонник.

– А вы – хам и циник! – охрипнув от гнева, прошипела она и, отскочив на безопасное расстояние, сразу ринулась к двери. – Не приближайтесь ко мне на танцплощадке, могу угостить вас пощёчиной. При ваших студентах. Запомнили?!

Дома долго не могла успокоиться.

«Скотство! Это всё из-за возраста, который на деревне считается запредельным для девиц, и потому можно не церемониться. Ах, Лялька милая, вот тебе и штабеля у ног… На что мне эти штабеля! А единственный где-то пропал. Отвлеклась, называется!» – над собой, любимой, издевалась, вспоминая недавнюю роскошь отношений с Геннадием…

Два дня спустя Катя стояла в магазине в очереди, куда Владлен зашёл с красивой молоденькой женщиной, явно беременной. Породистые, изящные, они хорошо смотрелись.

Катерина поздоровалась, Владлен доброжелательно ответил. Он заботливо держал под локоть свою спутницу. Та капризничала, надувая губки.

Слухи! В деревне стены всё слышат, а окна всё видят. За три дня молодая жена закатила Владлену несколько скандалов, прежде чем уехала.

Шла шестая неделя – вестей от Геннадия не было.

«Ну что ж, как он говорил, «бир и бар», как-нибудь переживу, – решила Катя. – Значит, всё-таки рядовой романчик? А так больно…»

В субботу она отправилась на танцы, старательно держась подальше от Глеба. Он тоже не приближался. Подошёл Владлен.

– Катя, сделайте одолжение, подождите нас с Глебом, не уходите домой. Тут одну девчушку парень хочет избить, она где-то в ваших краях живёт. Если мы одни пойдём её провожать, у него будет ещё больше поводов для скандала, а с женщиной, думаю, будет надёжней. Рискнёте?

Провожали девочку под ругань пьяного парня, обещавшего её отловить и отомстить, когда не будет «охраны». Владлен препирался с ним словесно, Глеб был в роли защитника-тяжеловеса.

– Мужчины! Рыцари! – ехидничала Катя, обороняясь этим ехидством от Глеба, чтоб не подумал, что она его простила.

– Катя, хотите сейчас постучимся в любой дом и попросим продать молока, если вы пить его будете? – предложил Владлен.

– Бог с вами! Не смешите. Хотите доказать, что рыцари не перевелись? Опоздали! Сейчас коровы и доярки давно спят и молоко уже пропущено на сепараторах.

– Ох, какой вы прагматик! Тогда переплывём Торгун и нарвём яблок в саду?

– Что-то я не узнаю вашей сдержанности? Вы сегодня в ударе?

– Ага, его вчера ударили по темечку, – насмешливо встрял Глеб.

На обратном пути от фермы перед домом Катерины Глеб внезапно схватил в тиски своих объятий и Владлена, и Катерину и столкнул их лбами. Они оба опешили.

– Чёртов буйвол! – вскрикнула Катя.

Он держал их как котят. Мстил ей за предыдущее.

Но тут Владлен в руках у Глеба, на виду у Глеба коснулся её губ лёгким поцелуем.

«А‑а! Заодно!» – Катя всхлипнула от оскорблённости, вырвалась из рук и побежала к своему дому.

Мужчины смешались, а потом ринулись за ней:

– Катя, подождите!

– Идите к чёрту оба! Что я вам – кукла, что ли?!

Догнали у дома, принялись извиняться.

– Всё вышло само собой…

– И это – защитники! – ругалась, плача от обиды. – Сами не прочь оскорбить женщину, особенно если у неё статус «старой девы».

– Катя, перестаньте говорить ерунду! И простите меня, – сердился Владлен.

– Разбирайтесь сами! – обиженно сказал Глеб, собираясь уйти.

– Нет уж, забирайте и его!

Глеб уже с дороги зовёт Владлена злым голосом. Владлен не уходит.

– Зачем вы остались? – накинулась на него Катя.

– Объясниться.

– ЧТО тут объяснять?! Думала, пообщаюсь с образованными людьми. Пообщалась! Вам непонятно, что это животное было намерено обидеть меня? И вы ему помогли!

– Вы его поняли? А я наблюдал за вами и думал, поймёт ли…

– Спасибо! – ядовито ответила она, не остыв от гнева. – Что понимать? На днях этот скот чуть не размазал меня по стенке от похоти, и мне пришлось применить приём… Вот он и ответил с вашей помощью.

– Ну?! А я думал: броский, яркий холостяк, хирург с ординатурой – вон сколько плюсов для девиц на выданье!

– Эко ж вы, мужчины, часто переоцениваете себя, предполагая, что делаете нам одолжение. А выбираем именно МЫ – вы только предлагаете. Спасибо! – сердилась она. – На безрыбье и рак – рыба. Да? Но я не «девица на выданье»! В статусе «старой девы» обычно умнеют.

– Катя, ну что вы прилипли к этой самой «старой деве», вы на неё не тянете!

– Я не прилипла, мне напоминают, обращаясь как с залежалым товаром. Мне надоела эта бесцеремонность!

Тут они оба дружно расхохотались над «залежалым товаром».

– В городе я совершенно не чувствую бремени лет, – вздохнула Катя, – но здесь…

– Простите меня за мой нечаянный поцелуй, – продолжал Владлен, – он неумышленный. Не знал о ваших с Глебом отношениях.

– Какие отношения? – опять запылала она. – Он просто наглец, думающий животом.

– Я увидел возле своих губ такой чувственный, соблазнительный рот, такие подходящие моим губы – и не удержался. Инстинкт! Чисто мужская реакция. Вы не простите меня за то, что я – мужчина? – заглядывал он ей в лицо.

– Инстинкт! Какое убедительное извинение! Соблазнитель. Местные дамы от вас без ума.

– А вы, Катя? – лукаво спросил.

– Я? Нет! – всерьёз ответила она. – Я застрахованная, – постаралась шуткой стереть свою серьёзность.

– Почему же?

– Что? Не привыкли не нравиться? Женаты вы! Помните? Гм, мужчины! Думаю сейчас о другом. И знаю себе цену. Красавцы не про меня писаны.

– Вы мне льстите!

– Ничуть. С какой стати? Я же не собираюсь вас «окучивать». Вы мне не по зубам. Женщина должна быть красивее мужчины. Она от родов линяет, становится бесцветной, как все самки в природе.

– Откуда такие глубокие познания?

– Биологию сдавала в институте и способность наблюдать. Даже моя красавица тётка не узнавала себя на фотографиях к сорока.

– Вы прямо медицинскую диссертацию можете написать! – хохотал Владлен.

– А ну вас! Мужчина ничего не теряет с возрастом, он только приобретает какую-то значительность, даже если некрасив.

– Когда я увидел вас, тогда у крыльца, подумал: что делает это «нездешнее созданье» среди местной серости?

– Это вы зря! Хохлушки красивы.

– Тут другое. Мимика, поворот головы, движенье рук. Даже то, как вы толкаете коленом свою юбку, ваша походка – вы будто танцуете… А, понял! Добротность! Добротность породистого… человека. Фу! Чуть не оговорился «породистого животного». Всё выдаёт ваш интеллект… и чувственность – тоже.

– Надеюсь, вы не ветеринар? – шутя вставила Катя ядовитую шпильку, но не со зла, а от желания поиграть словами, видя достойного партнёра, как в пинг-понге.

– Все мы в общем-то из животного мира, – отмахнулся Владлен, не желая отвлекаться от найденной мысли. – Да-да! Вот эта ваша добротность – она задевает, во‑первых, а потом уже отслеживаешь детали.

– Ах! Умеете делать комплименты! – насмешничает она. – Полгода назад я едва двигалась… – серьёзно сказала. – И, наверно, тогда вы бы не разглядели моих «достоинств», а по сути своей я была той же самой. Я была гадким утёнком и помню, как с ними обращаются… мужчины. Вот почему я отлично осознаю свой предел.

– Забыли, что именно из гадких утят получаются прекрасные лебеди?

– Не верю. Правда, последнее время что-то много уверяющих. Но где гарантия, что я снова не стану «гадким утёнком»?

– У вас, на мой взгляд, есть только один порок…

– Какой же?

– Неженская трезвость.

– Значит, и вы недалеко ушли от своего напарника по командировке. Предполагаете, что женщина глупа. А если она умная, то это – конечно! – качество мужское. И это в России – очень давно, я наблюдаю это с лермонтовского «Героя…» Патриархальная страна, женщина здесь – человек второго сорта.

– Ну, я бы этого не сказал. – Владлен положил ладонь ей на плечо и жестом Геннадия провёл по руке до локтя, а потом до кисти. Катерина вздрогнула. – Знала б ты, как это прекрасно, как приятно касаться твоей руки, такая нежная кожа.

«О, чёрт, уже знаю! Опять?»

– Ну вот! Доказательство моих размышлений. Мне же вы приятны не оттого, что я буду касаться вашей руки или плеча, но оттого, что я вижу в вас умного и интересного собеседника, вам же первое – телесное, а до ума нашего чаще всего и дела нет, за редким исключением, не зря же вы чуть не назвали меня «породистым животным». Только один мужчина признал ваши мужские грехи – философ Розанов (читали?), который писал, что цивилизация и культура в России подчиняются мужским инстинктам.

– Что с тобой, Катя?

– Все мы родом из детства. Комплексы. Знаете? Я помню, как очень недалёкий человек, мой отчим, оскорблял мою весьма незаурядную мать, а она терпела его, может быть, потому, что после войны было мало мужчин, а может, потому, что не могла прокормить нас вдвоём с братом. Кстати, даже сопливая девчушка одной моей знакомой, недавно выскочившая замуж, глядит на меня как на ущербную. Дурёха! Посмотрю я на неё через годок…

– Отрицательное отношение к браку?

– Не рай. Дома нагляделась.

– И моя супружеская жизнь – а это всего полтора года – не рай.

– Но у мужчин другие возможности и другая психология. Слышала, конечно, про ваши с женой нелады… Но, говорят, в браке виноватых двое. Вы с женой хорошо смотритесь.

– Только смотримся.

– И всё-таки решились завести ребёнка? Это ответственно.

– Не я. Жена – балованная дочка высокого начальника. Теперь он всё планирует. Если что – полетят и моя диссертация, и карьера.

– Не на племя ж вас взяли? Фу! Извините, вырвалось. Но вы ж не в юном возрасте…

Он не слушал Катерину.

– Постоянное недовольство. Мало денег. Заканчиваю аспирантуру, скоро защита. Хожу подрабатывать даже в КПЗ!

– Что такое КПЗ? – перебила горячее раскаянье.

– Камера предварительного заключения. Недавно купил печатную машинку, чтобы не платить бешеных денег за оформление. Скандал! Говорю: сдохну – всё же тебе останется!

– Что-то рано вы собрались умирать? Сколько вам? На фронте не были. У вас психология иная, чем у фронтовиков.

– Тридцать два.

– Ну вот, даже до возраста Иисуса Христа не дожили, а уже собрались помирать. Машинка не великое сокровище. Это только от наших мизерных окладов можно вообразить. Наверно, ваша голова, целая и здоровая, имеет большую ценность? Вы ещё подвигов своих не совершили.

– Если бы дома думали так, как вы! Какие там подвиги? Руководитель по научной работе «снимает сливки» – отбирает лучшие из кардиограмм. Возмутиться нельзя. Не даст защититься. Тесть грозится: если что!..

– А «если что» – это сходить налево или более широкий спектр? Он дочку обороняет. Вы непростительно красивы, и ваш тесть это по-мужски знает.

– Почему мне встретилась раньше другая Катя, а не ты?

– Мой жизненный опыт против. Что-то последнее время мне везёт на кающихся грешников? Знаете, Владлен, при ваших бедах вам от меня надо поскорее «тикать», как говорят местные хохлы. Я – ничья. Сочиняют тут лихо. Кто – по собственной испорченности, кто – по наивности. Расстанемся?

– Подожди немного. Теперь уж всё равно. Если бы я был Богом, начал бы жизнь сначала. И там встретил бы тебя, а не свою жену Катю.

– Не встретил бы! Я обошла бы вас за версту. Мужчины, даже почти уроды, – Катя невольно вспомнила Фёдорова, – и те полигамны. А красавцу – и «Бог дал». Вы были бы моим несчастьем.

– Я слышал, что у тебя больное сердце? – Владлен затягивал время. – Могу послушать, я это умею неплохо.

– Слушай, – согласилась она.

– Прямо здесь? Может, зайдём в дом?

– Не зайдём, – пообещала она.

– Боишься, что увижу твой беспорядок?

– Не боюсь. У меня всё в порядке. На эту наживку я не клюю. Слушай через одежду.

Он приложил ухо к её груди, и его макушка была близко от её подбородка. Она насмешливо её разглядывала.

«Соблазн! Так близко…»

– Знаешь, я не слышу органических изменений. По-моему, или функциональное что-то, или… гормональное…

– Намёк? – независимо подкалывала Катя.

– Нет, серьёзно. Но помочь бы не отказался! – рассмеялся.

– Забудь! Мне тут и так нелегко живётся.

– Как же ты выживаешь? Ладишь на работе? Начальник у вас властный тип. Строгий?

– У‑у‑у! Да. Но умный…

Тут они от души прошлись по всем руководителям в хозяйстве, находя полное единодушие в характеристиках, отчего Катерине стало приятно, что не она одна так думает, а чужой и умный человек, с кем можно сверить свои мысли.

– Быстро ты всех раскусил! – от единодушия в оценках она перешла с ним на «ТЫ».

– Психология. Это же часть моей профессии. Жаль, что я не Бог! – вздыхает Владлен. – Видишь вон ту звезду над степью? Когда будешь смотреть на неё, вспоминай меня. И мою мечту: улететь с тобой от жизни здешней далеко-далеко, на другую планету, и любить нездешне долго. Дарю тебе эту звезду.

– Какая щедрость! Не все врачи циники? Да, иногда вы боги. Когда спасаете людей. Но всё же… Завтра мы с тобой только на «вы». На прощанье целоваться не будем. – Протянула ему ладонь.

– Я бы не против, – откликнулся он. – Такая лепка губ! А грудь, походка… – Удерживал руку.

– Расстались! Не грешите, сударь! – сказала Катя, ныряя в тёмный коридор и отнимая ладонь, уже перешла на «вы».

А уснуть не могла долго. Подаренная звезда как-то зацепила. Не унималась взволнованность. В стихи её – вот спасенье! Попробуем…

Ты сказал мне: – Будь я Богом…

«Что он там говорил-то?»

Ты сказал мне: – Будь я Богом,

Жить бы начал вновь… с нуля…

«Банально? А он как-то иначе сказал?

А, вот, вспомнила-вспомнила»:

Ты сказал мне: – Будь я Богом,

Я бы, жизни не губя,

Встретил раньше, недотрога,

Не другую, а тебя.

«Куда он там улетать собирался – на другую планету или на звезду?»

Улетел с тобою б вместе

На далё-о‑о‑кую звезду…

«Там, похоже, можно сгореть? А‑а, ладно!»

Так любил, чтобы лет двести

Жили в счастье и в ладу…

«Да, не шедевр! Но протокольно-достоверно… Что дальше? Я сказала: «Эй, светает».

Соловей устал. Светало…

«Негде тут селиться соловьям, но присочинить-то можно?»

Соловей устал. Светало…

Закатилась та звезда.

А меня… а меня околдовала

Та – нездешняя – мечта…

«Дальше? А, желанья скромны. Мужчина и женщина… Но не влюблённые! А только мечтающие о большой-большой любви! Мужчина и умница, и красавец. Но… не судьба».

Но – теперь желанья скромны –

Ты ж богиня не моя,

Только помни, только вспомни

Про звезду и про меня…

«Не повезло? А может быть – наоборот? Читала где-то, кажется, Бетховен сказал, что удовлетворение гасит желания? Или мечту? Не помню толком, но что-то в этом есть».

Не дано тебе быть Богом,

Не дано – богиней – мне…

Только в сердце ненароком

Та звезда, как хмель в вине!

Последняя строка удалась и приятно будоражила душу. Засыпала улыбаясь. Хорошо! От удачной строки? От воспоминаний о красавце докторе? Или от верности самой себе? Будто смаковала прекрасное кавказское вино.

Продолжение следует.

ПОЭТОГРАД

Карина СЕЙДАМЕТОВА

Карина Константиновна Сейдаметова – поэтесса, член Союза писателей России. Участник Форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья (2011, 2012 гг.). Автор поэтических сборников «Позимник», «Соборный свет», а также многих публикаций в центральных и региональных изданиях России – журналах «Наш современник», «Сура» (Пенза), «Русское эхо» (Самара), «Аргамак» (Татарстан), «Невский альманах» (Санкт-Петербург), «Дон» (Ростов‑на-Дону), «Волга–ХХI век» (Саратов) и т. д. Студентка Литературного института им. А. М. Горького.

Рассветный трамвай