Волга (стр. 8 )

***

Тихий июль. Вечера.

Сядем с тобою вдвоём

Невдалеке от костра,

Поговорим о былом.

Каждый расскажет своё,

Раз уж мы свиделись вдруг.

Тихий июль разольёт

Дым от кострища округ.

Станет легко и тепло

Поле-приволье – друзья…

Сколько годков-то прошло?

Или прошла жизнь твоя?

Ты промолчишь, как тогда.

Я не хочу промолчать.

Вновь золотая звезда

Будет нас тайно венчать.

Мы не о том говорим.

Дай-ка тебя обойму!

Дым от костра – только дым.

Не поддавайся ему.

Звёздное счастье костра

Окружено мошкарой.

Прелесть земного – игра,

Не обольщайся игрой!

***

Разворошил пчелиное гнездо.

Случайно, но, признайся, не наивно!..

Вдали от говорливых городов,

В лесу дичился рой пчелиный дивный.

Эх, думки бы твои обагровить

Восходом и обжечь пчелиным ядом.

Иль на губах медком любви горчить

От жгучих трав, растущих беспощадно.

Губительно вторженье чужака,

Пусть даже в своих умыслах не злого…

Ведь в сотах жизнь рождалась на века,

И стыла воском, и стекала словом.

Зачем чужой спокой разворошил,

Встревожил, обездомил, обездолил?..

Мятежный рой пчелиный закружил,

По-своему карать он пришлых волен.

Жужжит-крушит всё на пути своём,

А мы, вместо того, чтоб повиниться,

Тягучий мёд любви с тобою пьём,

И нам его вовеки не напиться.

***

Е. Ш.

Этот день по-разному предстаёт

Предо мной – то яркой цветной колибри,

То дождём, лелеющим небосвод,

То асфальтом, что ветром досуха выбрит.

Этот день мы встречали поодаль, врозь.

Только дождь, показательно маршируя,

Шёл вдали, шёл касательно, шёл насквозь,

Монотонно. Собранно. Не ревнуя...

На плацу из мирных времён и ссор,

На булыжной промокшей дороге рядом

Дождь всё время глядел на меня в упор,

Словно главнокомандующий парадом.

А меня уводила опять тоска,

И я шла разыгрывать ночь в бильярдной,

Оставляя шансы штабным войскам

Отнимать победы у авангарда.

***

Е. Ш.

Я для тебя – нелепа, смешна, проста.

Что же! – всерьёз шути или плачь сквозь смех…

Или забыл, как смородину рвал с куста,

Кровную терпкую ягоду – ярче всех?!

Лето пришло и прошло, унеслось как миг,

Мир отеплив, убаюкав речную гладь.

Я приняла мираж за живой родник,

Вечно рождённый казаться и ускользать.

Тщетно мы мерялись силами – хоть убей!

Тщетно братались смородиною-рекой.

Велес так бился с Усыней, и Челубей

Со схимником Пересветом держали бой.

И в хороводе новых своих невест

Вспомнишь ли нежную терпкость того куста?

Разные, разные мы… И Россия с небес

Тоже порой нелепа, смешна, проста.

***

Понятную нам одним –

Бульварно! – у всех на виду

Тщедушный трагический мим

Играл нашу боль и беду.

В цвет ночи одет и согрет

Ночной венценосной чалмой…

А может, лукавит портрет?

Лукавить ему не впервой!

В толпе средь зевак я стою…

Сквозь спины едва различим,

Он снежную душу мою

Творит из своих пантомим.

К нездешним причудам лететь,

Птенцом белоснежным кружить,

Тогда и не жаль умереть,

Тогда только следует жить!

А где-то парижский Монмартр,

Фиалки, таинственный Сартр…

Там любят, шансоны поют…

Но это, конечно, не тут…

Бульвара московского спесь.

Народа развязного взвесь…

…Но, к тяготам века глухи,

Здесь пишут метели стихи.

***

Россия – громадная равнина,

по которой носится лихой человек...

Антон Павлович Чехов

В руках игрушечный калейдоскоп вертеть,

Событья-стёклышки смыкая воедино.

Понять, что пройдена сумбурно жизни треть,

Так Дант писал: «…пройдя до половины…»

Зелёных трав неистовая плоть

Истлеет и земле за всё воздаст.

Останутся лишь Слово и Господь,

Всё будет, как предрёк Экклезиаст.

Век золотой осыплется листвой.

Презренным златом звонко прозвенит.

И под тугой поющей тетивой

Стрела времён нацелится в зенит.

И если Бог – любовь, то Слово – высь.

Развей обманов прежние дымы!

Здесь травы и созвездия срослись

В стране равнин и ливней – словно мы.

***

Крымску

Возомнив себя Богом – топил города…

Под кликушеский плач успокаивал женщин.

«Это не навсегда!» – уходила вода,

Но беда оставалась – с бедой ты повенчан.

Так венчали на царство тебя и её.

Но зато в этих вечных злосчастных мытарствах

Позабыл ты крещальное имя своё,

Словно царь или миф Адагумского царства.

Что забыто тобой – не забыто водой.

Не по памяти, только «на памяти пишут…»

И не царь, не герой – лишь поэт молодой

То реченье в теченье способен услышать.

И опять в никуда унесётся вода,

Вознесутся окрест типовые коробки,

И картонные снова взойдут города,

Чтобы выжать все соки из кротких и робких.

***

…Но небесные замыслы есть!

Ю. Кузнецов

«…Значит, я ещё здесь для чего-то нужна –

Пусть летит в неизвестность рассветный трамвай,

Посему решено!» – так устало она

Повторяла себе: оживай, оживай!

И от счастья рыдать, и от радости взвыть –

Ты поверь: ничего невозможного нет.

Никому никогда ни за что не избыть

Твой пронзительный, раненый, ранний рассвет.

Небеса… И по ним будут плыть облака;

А земные трамваи – по рельсам ходить

И привычно, как няньки, качая слегка,

И друзей, и врагов, и прохожих возить.

Разве это друзья, если всласть – только власть?

Разве это враги, если им всё равно?

А прохожие что ж? На примете одно:

На фартовый трамвай задарма бы попасть.

Под дождём постоят, но промокнут – едва ль.

И беспечный твой радужный день умыкнут.

И за высшую доблесть – за подлость – медаль

На холёную, сытую грудь пристегнут.

Но смешно неразумных за это корить –

Пусть трамваи баюкают их день за днём,

А тебе остаётся влюбляться и жить,

Лишь бы не забывала, зачем мы живём.

В МИРЕ ИСКУССТВА

Вероника Долина:
«Я верю в могущество слов»

Первый поэтический сборник стихов Вероники Долиной вышел в Париже в 1987 году усилиями поклонников. А песни она начала писать с пятнадцати лет. Вначале они звучали дома, в небольших компаниях, но постепенно вышли на сцену, и концерты стали практически ежедневными. С 1988 года начались выступления в других странах. Окуджава замыслил и осуществил поездку молодых авторов – Долиной, Никитиных и Кима – в Париж. А потом «открылись» Чехословакия и Польша, Япония и Швейцария, Германия и Соединённые Штаты Америки.

Творчество Вероники Долиной очень личное. Её мягкий голос, юмор, домашний стиль концерта – всё это много лет притягивает слушателей, любителей поэзии. Единство стихов и музыки – магическое качество творчества Долиной.

Не всё же мне девчонкой быть,

Изменчивой и скверной,

Позвольте мне Вас полюбить,

Позвольте быть Вам верной...

или

Когда ещё хоть строчка сочинится,

От вас не скроет ваша ученица,

А чтоб от чтенья был хоть малый прок,

Любовь мою читайте между строк.

 – наш собеседник.

Татьяна Лисина

– У известных людей, наверное, всё-всё, и быт в том числе, устроено совсем по-другому.

– Пожалуйста, без заблуждений. Мою скромнейшую известность не переоценивайте. Не видьте, пожалуйста, её ни повышенной, ни завышенной.

Очень и очень скромная жизнь, со своими приёмами, со своими навыками. Может быть, даже среди них есть и оригинальные, потому что такая получилась штука – собственный образ жизни. Тоже сравнительно… Но уж, верьте слову, все неудобства при нас, какие-то из них удвоенные, а какие-то – утроенные.

– Вероника Аркадьевна, как ваше творчество чувствует себя в такой большой семье, где так много детей?

– В своё время это было просто протестной акцией, протестной в режиме борьбы с самой собой. Это был протест против самой себя – угрюмой, хмурой, ни во что, конечно, и в первую очередь в себя, не верящей, не наученной в себя верить, не знающей слов одобрения, слов похвалы. Судьба знает своё дело. Уж примите на веру. Но это нормально. Я к этому привыкла. Зато в этом прохладном психологическом климате на­училась выращивать свои растения, свои фрукты и овощи. Понимаете, именно в этом климате, где очень многое мне было не под силу. Мне было трудно работать и учиться. Физически. Может быть, это всем трудно… У меня в 19 лет уже была семья. Я стала себя обучать: и гибкости, и тому, чтобы ставить перед собой только возможные цели, а невозможные сразу отвергать. Я учила себя здравости. Учила себя отделению (это очень важный навык!) важного от неважного, от второстепенного.

– А важное – это было творчество?

– Нет. В разное время – разное. Но я навсегда научилась регламентировать свою жизнь и судьбу тоже. Не то чтобы управлять, но договариваться с судьбой – да. Я ещё девочкой была, себя обучала и кое-каких успехов достигла. Во всяком случае, я не была безалаберна, не была беспечна. Посматривала вокруг, послушивала и многому научилась. От этого даже прохладный климат и моего семейства, и моего окружения не стал губительным – ничего, он всё равно во мне проращивал какие-то виноградные лозы. И я стала писать, и писать всё больше. А в 18, 19 лет уже стала выступать.

Никакой закономерности не было. Это вам не «Фабрика звёзд». Не было механизмов. Ну, например, если хотите печататься… А этого хотелось – ты же ищешь публичности, ты уже написал 50 стихотворений, и вдруг ты видишь, что они цельные и что в них есть даже какое-то прорастание, что одно лучше другого и что ты пишешь заметно лучше, чем писал три года назад. Ты желаешь напечататься, так тебя учили в школе, ещё Пушкин учил печататься, это имеет смысл. Надо. Ты должен со всей Вселенной находить общий язык, а не только в каморке, в светёлке возжигать свой светильник. Нет-нет, Вселенная необходима, окна должны быть открыты, ведь мы не античные философы, а совершенно обыкновенные, поэтическим ремеслом занимающиеся люди. Всё, хочешь печататься, а механизма нет в том 1973‑м, 75‑м, 76‑м году. Никто не возьмёт твои стихи, потому что ты не прошёл первую обработку детскими стихами в «Пионерской правде», вторую обработку пионерскими стихами в журнале «Пионер», в «Комсомольской правде». Может, ты послал какие-то стихи к очередному вылету космонавтов? Не послал?! Тогда в твои 18 лет – кто твои стихи напечатает? Да никто! И так живёшь. Но стала укреплять себя семьёй, как тренажёром. Мужчина, дети – и давай упражняться.

– А мужчина – это была любовь с первого взгляда?

– Просто маленький поиск, который привёл к находке. Очень быстро привёл. Тоже всё было нелегко. Присмотренный мною мужчина был вполне женат. Но что такое «женат» перед тем, что он мной заинтересовался? Уже была за моими детскими плечиками парочка тех, кто очень мало мною интересовался. И довольно разрушительно. А этот заинтересовался. Думаю, может, на этом огородишке и посеять? Смотрю: «огород» как-то заинтересованно себя ведёт, симпатичный. Он старше был значительно – на 17 лет. Из очень хорошей среды: физик, доктор наук, интеллигентный человек. Ему было под 40. Но, впрочем, у него тоже были свои опыты, и довольно разрушительные. Какой-то интерес в жизни нужен. Всё интересней, если жизнь с приключениями. Сперва читаешь, когда тебе лет 5, «Буратино». Потом, когда тебе лет 7, – «Остров сокровищ». До «Пиратов Карибского моря» ещё долго ехать. Потом, лет в 12, – «Ромео и Джульетту». Всё это – те приключения, которые надо себе организовать. А вдруг на балу появится кто-то в маске?

Очень на меня хмурились родители… Потому что мужчина старше, ситуация плавающая. Жилищный вопрос взрывоопасный. Мои родители помучили себя этими вопросами и выхлопотали маленькую квартиру. Мама работала среди космонавтов, и какое-то «выхлопатывание» было возможным. Выхлопотали малюсенькую квартирку. Я стала жить как мать семейства в маленькой однокомнатной квартирке. Потом ещё один ребёнок. И ещё дочка.

И я очень закалилась. Кроме того что уже оставила работу в редакции «ЖЭТФ» («Журнал экспериментальной и теоретической физики»), стала печататься. На мои песенки нашёлся спрос, и он нарастал. Уже года с 1976–1977, довольно давно, стал нарастать этот спрос. Распухали мои телефонные книжки, разбухали блокноты со стихами, ежедневники с панорамой всей недели были расчерчены. На одной неделе меня можно было обнаружить в Норильске, Ташкенте и Риге. На одной неделе! Что у меня был за механизм внутри? Но то, что работал механизм востребованности, это точно.

– Вы как работник числились где-нибудь?

– В 1980 году я ещё работала в Институте физических проблем под руководством Капицы. Сколько раз в телевизионных программах и в человеческих устах в последние годы был помянут Пётр Леонидович, Царствие ему небесное! А у меня есть свой Капица, который взял меня в институт работать в редакцию физического журнала.

– А ваше образование?

– Французский язык.

– А как же физика и французский язык?

– Таня, надо жить на Руси. Какая разница? Куда берут тебя на работу, туда ты и идёшь. Брали в редакцию журнала, отдел кадров был в капицинском Институте физических проблем Академии наук. Это было в те далёкие времена, в 1985 году, руками поклонников из журнала «Химия и жизнь».

– «Химия и жизнь» был очень интересный журнал.

– Да, это был отличный журнал, с замечательными художниками, с талантливыми интеллигентными людьми. Там уже образовались поклонники. Они видели моё неудачничество в устроительстве себя на работу. Я же заканчивала вечерний институт, у меня тогда был только один детёныш, а не такая куча, как потом. Толпы детей ещё не было, но неудачничество было. Советское. Поклонники говорят: «Есть место нетривиальное». И взяли меня на работу.

В 1980 году меня нашли посланцы из профсоюзного комитета московских драматургов, есть такое место. В Лаврушинском переулке, у Третьяковской галереи, стоял маленький профком московских драматургов, который приютил у себя разных людей, массу сценаристов, людей, пишущих для эстрады… Ещё далеко было ехать до обессмертившего себя Миши Задорнова, а вот Фиму Смолина можно было там обнаружить. Были там и старики, пережившие всё на свете, в том числе и литературные погромы, лагеря. Старики, которые знали, что им не будет дороги в большой Союз писателей, и объединились в профком драматургов. Его когда-то организовали драматург Погодин, писательница Александра Бруштейн, Билль-Белоцерковский – в общем, столпы советской литературы. Они ещё в 30‑е годы, уже почуяв, откуда ветер дует, сделали крохотный альтернативный союз. Были похожие организации, но такой нетривиальный союз был один.

Они меня позвали к себе, я у них спела свои песенки: «Не пускайте поэта в Париж», «А хочешь, я выучусь шить?» и др. Там были очень старые люди: старые московские конферансье, эстрадный драматург Матвей Грин, старые лагерники, вышедшие Бог весть откуда и проведшие там по 20 примерно лет. И они мне говорят: «Мы видим: ты наша! Давай-ка переходи к нам, дадим членский билет». Что я буду? Как я буду? Мне было всего 24 года. «Давай-давай, ты просто не знаешь, от чего отказываешься. Мы во всём поможем: с квартирой, с телефоном, с дачей, с детским садом ребёнку поможем». Что там ещё были за посулы, не помню. Но из них 90 процентов оказались реально исполненными.

– Полагалась какая-то зарплата?

– Нет, это же профком. Зато стаж! Это не взятие тебя на работу, а только стаж, который был бесценен для советского человека. В нынешние свои пенсионные годы могу вам раскрыть тайну тайн: это всё оказалось никому не нужным.

Люди там были чудесные. Я долго к ним ходила. На первую мою поездку за границу, в 1987 году, необходимы были рекомендации с места работы – огромные, длинные. Нужно было пройти какую-то комиссию. И всё это сделал мой чудесный, дружественный профком драматургов.

А какие там были волшебные ёлки для детей! Боже мой! Ёлки в подвале нашего профкома драматургов описать нельзя. Там же были все люди пишущие, которые имели дело с артистами эстрады, с клоунами, с жонглёрами. Какие делались ёлки в домашнем стиле! Это просто сцены из фильма Бергмана «Фанни и Александр». Мои двое детей (старший и средний) успели от тех пряников вкусить. В такой чудесной домашней атмосфере, с каким-то под конец 15‑минутным чудом света, с первыми видео, с первыми человеками-пауками. В том 1985 году детям было показано что-то невероятное, чего никто тогда не видел. С подарками, с концертами, с костюмами. Никогда этого не забуду!

Это мой любимый профком драматургов. Очень редко о нём приходится на словах вспоминать, крайне редко расточаю дифирамбы, как сейчас. Но сердце моё его помнит. Чудесные люди. Их почти никого не осталось в живых.

Они принимали к себе потом ещё людей, множество сценаристов. Но для тех это было уже так, скрипучая ступенька под ногами. А для меня это был некоторое время…

– Трамплин?

– Да нет, меня никуда подбрасывать было не надо. Это был дом родной – такие были люди.

…Я стала печататься с 1980 года. С этой одной своей первой публикацией в июне этого года я и пришла в профком драматургов – надо же было явить свой литературный труд.

– А опубликоваться вам помогали?

– Нет, в публикациях никто не помогал, это было нереально. Я уже была знакома с Окуджавой. Вошла слегка в редакцию журнала «Юность», молодёжного, звонкого и раскрученного в те времена. Журнал при ЦК ВЛКСМ! Публикацию в «Юности» сейчас не с чем даже сравнить.

– Вы пришли по чей-то рекомендации или прямо с улицы?

– Нет, там была тропа прорублена. , знавший меня по старым московским литературным объединениям, занёс кассету с моими песнями в редакцию «Юности», и Николай Новиков и Натан Злотников, заведующие отделом поэзии, хорошо ко мне отнеслись. И я пришла, принесла стихи. Вообще, с «Юностью» потом тесно дружила, там тоже оказались хорошие люди.

– Тут же напечатали?

– Да, моментально. Там, по-моему, Булат Шалвович Окуджава приложил палец к этой моментальности. Целая полоса в 1980 году! Тогда это было существенно. Я всё не говорю про песни, а на самом деле именно песни были моим основным наполнителем. Не так день, как вечер. Вечер был моим основным временем суток. Днём могу во­зиться с детьми, идти за картошкой или подсинённой курицей. Пожалуйста, делай что хочешь. А вечером, в полшестого, а то и в пять, пожалуйста, стань на угол своей улицы Усиевича, подними руку, стараясь не дрожать, и лови попутную машину. Здесь очень много начальственных «Волг» ездило, водитель «Волги» за 2–3 рубля с наслаждением отвозил в то НИИ, где у тебя вечером концерт. Так было очень много лет. К тому же каждую неделю – большой публичный концерт, было невероятное количество поездок.

– В каких залах?

– Нашим основным опорным пунктом с начала 80‑х годов – не клубом, а концертным залом – был ДК Горбунова, тот, что нынче называется «Горбушка». То, что в 90‑е годы полностью отошло нашему российскому року, а потом сделалось нашим электронным рынком, который и поныне там. Тогда ДК имени Горбунова имел отношение к вертолётным заводам. Пошлое слово «Горбушка» пришло гораздо позже, такое коммерческое, простенькое и уличное. Мы всегда говорили полностью и уважительно: «ДК Горбунова».

– У нас в Саратове место продажи дисков тоже называют «Горбушкой».

– Это переняли, наверное, от Москвы. А впрочем, надо выяснить. Мой папа, который работал в НПО Лавочкина в Химках, часто ездил в Саратов в командировки. Какие-то части двигателей ракет делали в Саратове.

– К сожалению, это осталось в прошлом. Заводы уже давно закрыты.

– Думаю, не все. Очень многие не то чтобы восстановлены, но кое-что подняло голову, в том числе и то, чему уже как будто бы и не судьба была подняться. Это уж точно.

– Как папа вспоминал Саратов?

– Ничего не помню, я была маленькой. Саратов, Воронеж, Рыбинск – можно было где угодно папу моего в командировке найти. И всё – по части наших бороздивших неслыханные океаны космических пространств кораблей.

– Папе, наверное, нравилось, что вы работали в физическом журнале.

– Нет, папа был не физик, а инженер-конструктор. Фундаментальная физика – это совсем другие дела. Папа был инженером, его вотчина – чертежи, а не формулы.

– Откуда же в вас поэтический дар, получается, не от родителей?

– Никто ничего не знает. Произошла какая-то мутация, я же всё-таки 1956 года рождения – там мутировало человечество. XX съезд. Люди начали приходить из разнообразных ссылок, а кто не пришёл, так тот уж не пришёл – это был решительный год. Я свой 56‑й год ощущаю как некую печать. А родители – что родители? Они были очень скромные по-своему люди. Нет-нет, с настоящим достоинством и с культурой. Папа был инженером-конструктором. А мама – врачом в Москве, а потом, последние 10 лет перед пенсией, тоже работала «вблизи космоса». Более какие-то оригинальные вещи осуществлял мой дедушка, который был видным физиологом, нейрофизиологом, очень известной фигурой. А бабушка была известным педиатром, организатором движения «Охрана материнства и младенчества», «Мать и дитя».

Мы же с братом оказались совершенно другими людьми. Он 1949 года рождения, стало быть, чуть-чуть постарше меня. Брат тоже не коснулся ни хирургического скальпеля, ни конструкторского чертежа. Поступил в 60‑е годы в МГУ, изучал японский язык. Брат занимается Японией всю жизнь и 25 лет живёт в Японии, он – профессор сравнительной культурологии и переводчик на русский японской поэзии – классической, романтической, модернистской. Только раз в году приезжает в Россию.

– Вы к нему ездите?

– Я была единожды, в 90‑м году.

– Как вам Япония?

– Мне тогда очень понравилась. Но вы знаете, что это было ещё за несколько лет до наступления могучего расцвета японского экономического чуда. Это была ещё очень скромная Япония. Мне она показалась своеобразной, живописной, очень тонкой и небезразличной, чуткой.

– Вы часто перезваниваетесь с братом? Общаетесь по скайпу?

– Я не любитель скайпа, а общаемся мы регулярно. К вопросу о сильных вибрациях и переменах – их же очень много. Так вот, большая часть нашей семьи живёт в Израиле. Двоюродные, троюродные братья, сёстры, племянники – все живут в Израиле. Меньшая часть живёт в Америке. Самая маленькая часть живёт в Германии. В Москве не живёт почти никто. И самым могучим и устоявшимся из всей моей родни был мой брат, живущий в Японии. Потому что в Америке нервничают с работой, в Израиле нервничают с политикой, в Германии – ещё из-за чего-нибудь. Нервничают сильно, и человек вибрирует. А в Японии всё было так спокойно, и вдруг – землетрясение прошлой весной.

– Неужели в Германии и Америке жизнь ещё более нестабильна, чем в России?

– Ой, нет. Так сказать об этом никак нельзя. Это по-другому. Понимаете, кладбищенского покоя нет нигде, признаюсь вам. Такого вселенского, неслыханного, такого варенья сладкого. Ничего такого нет нигде.

– Даже в Америке и Германии?

– Нет, люди живут очень нервно. В Америке был кризис, и он был очень силён для людей. Банковские небольшие накопления претерпели серьёзнейшую девальвацию, мы просто этого не узнали. Мы в огромной своей массе не те люди, у которых есть могучие счета, и вдруг там люди узнали, что их деньги обесценились. Мы даже не те люди, у кого стоял дом за миллион долларов, и вдруг он стал стоить 250 тысяч долларов. А ты его на следующий год предполагал продать и купить дома двоим своим детям, а внуку оплатить учёбу в университете. И всё! Твои жизненные планы совершенно должны быть пересмотрены.

Уверяю вас, что Россия тут не конкурент. Наш страх, страх смерти, постоянный. Огромная привычка к унижению, полное недержание головы над водой с точки зрения достоинства – всему миру неведомые. У них человеческие страхи – потеря работы, утрата капитала, медицинской страховки, но им до нас далеко.

– А как вы воспринимаете революцию?

– Никак не воспринимаю. В годы моего детства, ранней юности это очень романтизировалось и героизировалось. Мой дедушка в бригаде Котовского воевал, был первым юным комиссаром Одесского артиллерийского училища. Я успела увидеть, как мой дед, уже очень пожилой человек, в возрасте 70 лет, входил в двери этого артиллерийского училища, где брала под козырёк молодёжь и деда вели вдоль стен, на которых висел его портрет.

Ну как я могу относиться к революции? Были ужасно романтические, но не бескровные времена. Но дальше, уже в 20‑е годы, мой дед был студентом-медиком, потом стал служить при академике Павлове, Нобелевском лауреате, в Питере. Дед занимался созидательными вещами и не пошёл на партийную работу. Он не стал самоутверждаться неприличным, как мне кажется, для человека образом. Осуществлял до конца творческую работу, как и вся моя родня.

Как можно относиться к революции? Едва ли с восторгом. Мы тогда не жили. Не могу сказать, что не чувствуешь на себе никакой ответственности. Я, например, внучка тех людей. Мне дорога идея любого созидания. Мне дорого, когда человек строит, сооружает, инженерит, как мой папа. Лечит, как моя мама. Как моя бабушка, занимается историей младенчества на Руси. Особенностями мозга, как мой дед. Мне настолько нравится, когда человек что-то делает, что только этот человек в моих глазах человек.

– Вероника Аркадьевна, вы упомянули имя Булата Окуджавы.

– С Окуджавой мы познакомились на песенном конкурсе в Москве в конце 1976 года, и уже зимой 1977‑го я пришла уже к нему в гости. Это было в январе, а в феврале сыну исполнился год. Люблю вспомнить эту встречу, как я сажусь на маленький диванчик, а он, грозный человек пятидесяти с небольшим лет, человек элитный – сухощавый, высокий, с изломанной бровью, – говорит: «Расскажите о себе». Что же я могу рассказывать? Мне к этому времени всего 21 год. Отвечаю: «Не знаю, что и рассказать. Вот, пожалуй: моему сыну исполнился год». Вот и вся была моя биография.

– Вы пели тогда ему?

– Сейчас уже не помню, возможно… Мы тогда приходили не со своими дисками, записями и даже не кассетами – ничего этого не было. До кассет было ещё ехать и ехать: до первого японского кассетного магнитофона было ещё 4–5 лет. Так что приходили тогда с гитарами. «Давай петь, я тебе новую вещь покажу». Но я этим и сейчас не пренебрегаю. Могу запросто позвонить своей подруге в Германию или брату в Японию и прочитать, да и промяукать под гитару. Но для этого надо сильно меня расщекотать, возбудить. Но случается, бывает.

– А в те годы кому пели? Кем были ваши друзья?

– У меня было литобъединение, очень хорошее, дружное, интересное. Люди разного возраста, занятий, по-своему яркие, талантливые. Это мог быть поэт из «Московского Комсомольца» Саша Аронов. Его лет 10 нет в живых. Он часто туда хаживал. Там можно было увидеть московского гения, уже угасающего, Леонида Губанова. Можно было увидеть писателя Леонида Жуховицкого. Литературоведа Льва Анненского. Генриха Сапгира. Это из тех, кого мы знаем. Но это так, навскидку. На самом деле, интересных людей там было гораздо больше. Это было лет 30 назад. Все эти люди давно разбрелись. По большей части все на небесах.

– Вас поддерживали, когда вы пели новые песни?

– Да-да, там я нашла очень дружеское понимание, потрёпывание по плечу. Это была просто прелесть, тёплая ванна.

И стали происходить концерты. Один, другой, третий. Даже не домашние, а в клубах, домах культуры, НИИ, институтах. Стала ездить и так жить-поживать. Ташкент и Ленинград, Новосибирск и Томск, Норильск, Владивосток и всё, что посредине. Раз в полтора-два года обязательно повторно навещался всякий Новосибирск, всякий Свердловск – каждый город N.

– А как вам тяготы такой гастрольной жизни?

– Меня это не тяготило. Ни в малейшей степени. Мы были устойчивые тогдашние люди. Я что, Пугачёва? Аллегрова? Я что, гламурная тётка с ботоксом? Мне всё это до лампочки. И тогда было до лампочки, и осталось до лампочки. Мы спали под лестницами в аэропортах (и в Домодедово, и в Тынде), когда не летел самолёт. А он не всегда летел.

И гостиницы были – ой-ой-ой! Входишь где-нибудь под слаботекущий душ, а выходишь – невесть что по тебе текло – и гадаешь: что это был за душ? Так бывало тоже. Где-то я вошла в беленькой, светленькой серебряной цепочке, недавно подаренной. Тогда это был элемент роскоши. Если бы мы знали, что серебряные цепочки потом в нашей дамской жизни станут ничто… А тогда это было просто сакрально! И вот вхожу в такой светлой-светлой цепочке под душ. А выхожу – она чёрная, как из чугуна. Помчались к коридорным… Но это пустяки. Разве это тяготы? Это курьёзы. Цепочку я потом отчистила, но что это была за вода? Загадка.

Нечего было пить. Нечего было есть. Абсолютно. Всегда была загадка: как поесть перед концертом, если ты не в домашних условиях?

В домашних условиях я оказывалась часто. Но что такое домашние условия? Совсем не всегда у людей была комната для тебя. Это были нежные, чудесные, готовые тебя нести на руках люди, но у них для тебя ничего не было. У них была только койка в комнате.

Какие там тяготы гастрольные? Всё было очень своеобразно. Выходишь на сцену – и два варианта: микрофон не работает или микрофон отсутствует. Но мы были очень устойчивыми. В голову не приходило его искать или капризничать. И кстати, в какую голову такая чушь могла приходить, если перед тобой заполненный 700‑местный зал?!

– Как же петь?

– Люди вслушивались. Представляете, какой у людей был натренированный слух? Как он у них был переразвит? Слух – это ведь особое качество. Как у них должен был быть развит вкус. Какие книжки они читали. Это всё были особые люди. Их уже нет.

– А в это время число ваших детей увеличивалось.

– Да. Я просто укрепляла себя. Как балластом. Этому воздушному шару обязательно нужны были мешки с балластом для устойчивости. Это было совершенно необходимо. Поняв это уже с первым сынишкой, ощутив это со вторым, понимала, что это надо. Придерживала себя в узде, в регламенте. К тому же это даёт физические силы, тебя саму это биологически стимулирует, я уже это заметила. А заметив, проводила этот же опыт.

– Няни, наверное, выручали.

– Нет, у меня не было никого очень долго, года, наверное, до 1985‑го.

– Как же вы обходились?

– Обходились. Сама – днём, муж – вечером. Моя мама помогала. Но родители были ко мне строги, как я уже заметила. Мама помогала в дни моего отсутствия, моих отъездов. Вот тут мама подхватывала. Детей у меня четверо. Два сына, дочь и последний – тоже сын.

– Можно спросить: от одного мужа?

– Нет, у меня был первый муж очень долго, отец основной группы детей – первых троих. В 1992 году я перерешила свою жизнь. Перезагрузила и познакомилась… Мне было 36 лет, я была в такой прелюдии перезагрузки. То, что я сейчас буду перезагружаться, стало совершенно очевидно.

– Что послужило предчувствием любви или стимулом?

– Меня потряхивало 2–3 года, я понимала, что будут какие-то перемены.

– К мужу прошли чувства?

– Это всё ерунда. Чувства и сейчас не прошли, я очень устойчивая. Судьба требовала перезагрузки, перемен. Судьба просто тащила за волосы. Ничего никуда не прошло. Даже успевала мужу сказать: «Смотри, какой ветер подул в паруса, держи ситуацию немножко!» Муж был постарше, но он не верил в серьёзность и возможность моих перемен. А однажды он сказал то, чего точно нельзя было говорить. Эту пустую, легкомысленную фразу я вспоминаю много лет. Он сказал: «Куда ты денешься с тремя детьми?» Как же можно было так говорить?! Тут же я окончательно захотела это сделать. Это был ключевой момент. Это было очень неосторожно драматургически. Мне нельзя такие вещи говорить: я тут же сделаю наоборот.