Волга (стр. 9 )

– Какой же ветер подул в паруса? Откуда?

– Ну, по-разному вершилось, когда мне было уже за тридцать. Были авантюры… А потом меня снесло в область Америки, где ветер свободы совершенно меня сломил, ошеломил, опьянил. Я очень сильно переменилась. В течение года я уже была не я. Я собралась то ли в Америку уезжать, то ли тут свою собственную Америку учредить. Но окончательно нашла всё тут, на месте. Браку уже почти 20 лет. Общему ребёнку 18. Муж – кинорежиссёр.

Мы познакомились когда-то на фестивале «Кинотавр». Это был один из кульминационных моментов в моей жизни. Я приехала из Америки, где свою историю, в этот момент очень американскую, как леди Гамильтон, завязала узлом. Просто Шадерло де Лакло, «Опасные связи».

– Дети были с вами в Америке?

– Нет, дети были тут. Но я отчасти уже приготовлялась их «эвакуировать». Я уже маме сказала: «Мама, сейчас будем эвакуироваться». А мама была так заинтригована в это время моим ураганом, который меня, как Элли из «Волшебника Изумрудного города», без домика, без Тотошки, носил туда-сюда. Мама была не то что в восторге, когда я говорила ей: «Чувствую, что сейчас тут всё разорю, всё тут разнесу, как торнадо». Она говорит с интересом: «Да ты что!» И она не сказала той глупости: «Куда ты с тремя детьми денешься?» Это был краткий миг, но она была очень заинтригована. Воспринимала это как кино. Очень устойчивая, очень здраво рассужда­ющая, крепко мыслящая мама. Она была на пенсии, возилась со всеми моими детьми, она их обожала.

– Вас покорил американец?

– Были всякие чудеса моей судьбы. Но главное, что внутри меня были торнадо, а за торнадо и цунами приближалось.

Я прилетела из Америки, положив в сумочку записку судьбы. Я люблю подобные вещи, у меня и сейчас косметичка и кошелёк полны такими записками и знаками. А в тот момент для меня это было внове.

Я ужинала в китайском ресторане, где, как мы знаем, водятся печеньица с маленьким бумажным предписанием внутри. «Чайниз кукиз» – это весь мир знает, но тогда, в 1991 году, я, советский человек, восприняла это совершенно сенсационно. В конце обеда в китайском ресторане тебе несут маленький подносик со счётом, а там лежит маленькое сухонькое, но замкнутое карманчиком печенье, его надо разломить, а внутри записочка, рецепт судьбы. Например: «На этой неделе тебе обломятся большие деньги», «В следующем месяце твой босс будет к тебе неравнодушен», и подобная гадательная чушь. Но я взаимодействую с судьбой, и для меня это чушью не было. Я вынула бумажку, на которой было: «В ближайшее время познакомишься в полёте с человеком своей судьбы».

Летя Нью-Йорк–Москва, за 8–10 часов я расчесала глазами весь этот самолёт, люди просто без кожи из него вылезали, особенно мужеский пол. Что такое? Оно где-то тут ходило! Я даже уже с трудом что-то там пыталась определить.

…Я прилетела домой. Дома были муж и дети. Мы с ними повзаимодействовали день-другой, может, третий, очень ограниченное время, и мне надо было лететь в Сочи, на «Кинотавр». Тогда я, может, не была в десятке или в двадцатке, но у меня был весьма приличный рейтинг среди московской богемной публики. И я тогда летела на фестиваль как Вероника Долина, как гость фестиваля, как лапочка, у которой будет отличный номер, у которой всё будет хорошо, за которой все будут ухаживать и ещё подносить конфетки.

Пряный вкус халявы мне никогда в жизни не был знаком. И сейчас не знаком. И где кому-то удаётся от богатого стола отломить, мне ничего не даётся. Халява – это не для меня.

Я полетела в Сочи на кинофестиваль 1992 года. У Дома кино нас погрузили в автобусы. Нас привезли во Внуково, откуда летели чартерные рейсы. Там было невероятно много знакомых. Это неописуемая картина, как мне махали руками Швейцеры, он и она, а она была одноклассницей моей мамы. Она мне машет из автобуса. Мне машет рукой Таривердиев, меня обнимает Гриша Горин… Все на небесах. И вот так, дружной компанией в 1992 году мы вылетаем на «Кинотавр». Самолёты были небольшие. Вхожу в самолёт, а здесь уже сидит папа моей одноклассницы, драматурга Елены Греминой, Анатолий Борисович Гребнев, старый московский сценарист, товарищ Хуциева, Окуджавы, которого я знаю с раннего детства. Он говорит мне: «Вероничка, около меня место – иди ко мне!» Я иду к Анатолию Борисовичу и с ним сажусь, а рядом ещё одно место. Оно занято молодым человеком, которого зовут Саша Муратов. И этот кинорежиссёр из Ленинграда теперь и есть мой муж… Так что китайское печенье не очень соврало.

– Это была любовь с первого взгляда?

– Да что там долго колебаться?! Конечно.

– У Окуджавы есть гениальная строчка: «Хоть Бога к себе призови – разве можно понять что-нибудь в любви». А что вы поняли в этом чувстве? Что это такое? Откуда оно? Земное или откуда-то из космоса занесено на нашу планету?

– Человеку нужен креатив, нужны деяния. Серьёзному учёному можно отодвинуть любовь с первой полки на вторую, и далее везде. Серьёзному артисту тоже. Человеку, всерьёз занятому профессией, конечно, отодвинуть любовь можно. Житейскому человеку с недоразвитым профессиональным миром и старающемуся развить свой профессиональный мир, любовь необходима, но над этим вопросом надо серьёзно работать, иначе неизбежна масса психотравм, драм, разбитых жизней, разбитых детских сердец. У меня была огромная операция по восстановлению детей после развода. Даже не по восстановлению, а по поддержанию их в живом виде… Я не дала никому из них расстроиться настолько, чтобы увидеть своё сердце разбитым.

– А что такое в вашем понятии поэзия? Как её, это волшебство, можно охарактеризовать словами?

– Я часто грешу этим словом «волшебное, волшебное». Это не очень обязательно. Поэзия – это обыкновенная вещь типа фундаментальной науки.

– Неужели?

– Конечно. Это некая старинная геометрия. Это вещи, делающиеся по проверенным и старым законам. Это такие древние рецепты. Как энергия размножения, как тяга, поэзия для чего-то нужна. Думаю, для прогресса. И нужна очень сильно.

– Для прогресса духовного?

– Но мы же люди! Мы же не инопланетяне зелёного цвета с синими хвостами.

– В наше время поэзия и не актуальна, и не популярна.

– Нет, она работает. Расходятся архимедовские круги, хотя в школе не каждый день учитель, и тем более школьник-ученик, держит в голове историю о том, как Архимед садился в ванну с криками «Эврика!»; как он работал над чертежами и прикрикнул на появившегося воина: «Не тронь мои чертежи!» Эти старые истории не каждый день приходят в голову. Но они были. Они есть. Это целая работа человеческого мозга. Масса правил, масса.

Среди них есть правило регламента, правило учреждения правил. Среди этого есть порядочность, нравственность, образование, развитие, это по-разному называется, порой иносказательно, мало ли? Для кого-то и каменная скрижаль – обычная школьная программа, и это тоже неплохо. Но есть ещё кое-какие вещи. Поэзия – как Эйнштейн. Это фундаментальная наука. В ней очень многое происходит. Я вот ни математически, ни физически не образована, но я же каким-то образом в курсе, что Е=mc в квадрате. Что изобретены бомбы. Так уж вышло, что я в курсе, что эта формула работает. Что от разных энергий произошли и до сих пор происходят самые различные вещи. От разных энергий произошли разные цивилизации. Это важно. Значит, поэзия в этом ряду. Это резолюция.

– А почему некоторых людей может объединить, сблизить одна строка, а другим чуждо поэтическое мироощущение, многие абсолютно не воспринимают поэзию.

– Это не имеет значения никакого, воспринимают они поэзию или не воспринимают. Это вкусовое дело. Ну и что с того, что масса людей недоразвитых, неразвитых. Значение поэзии это не умаляет.

– А к Богу обращаетесь иногда?

– Обращаюсь, но так, иносказательно. Сильнейший посредник в этом – поэтическое слово. Оно – сильный участник.

– А ваше личное отношение к Иисусу Христу?

– Литературное.

– Вы не верите в его реальность?

– Мне кажется, это могло быть запросто.

– Назовите, пожалуйста, своих любимых писателей.

– Их очень много. Спросите поконкретней.

– Какие писатели вывели тот образ мужчины, который вас привлекает?

– Это мой любимый и всюду мной воспетый ростановский Сирано де Бержерак. Ничего мне больше не нужно! Одного Сирано хватает на миллион лет моей жизни. С его способностью сочинять, с его человеческими качествами.

– А в каких героинях вы узнаёте себя?

– Я перебывала в разных небольших ролях в своей жизни. Люблю историческую девушку Жанну ДАрк, и очень сильно. Мне очень дорога, моему уму и сердцу, та часть её судьбы, где она так доверительно отнеслась к факту слова, явившегося ей. Ну, было ей дано видение, указание. Но почему человек так безоговорочно принял это? Ей даже скрижаль с горы никто не вручал. Как же так можно было в своё видение, в свой сон так уверовать и столько деяний совершить во власти своего сновидения? А как можно было так настаивать, на смерть пойти? На чём настаивать? Ну, просто не раскаявшись? «Нет, – твердила она, – моё сновидение было вещим, Божественного происхождения». Мне кажется это изумительным, детским. Может, оно буратинное, деревянное. Но я в восторге от её несгибаемости, от детской негибкости.

– А какие ещё героини вам близки?

– Литературные? Я, как очень многие девочки примерно моего поколения, не то что узнавала себя, а отождествляла себя с девочкой из известной книжки писательницы Александры Бруштейн «Дорога уходит в даль». Там описывается девочка, которая живёт в Вильнюсе в начале ХХ века, маленьком литовском городе российской провинции, где папа – врач. А девочка растёт. Ей 8, 10, 12 лет, она идёт в гимназию, учится читать, мыслить, милосердствовать. В какой-то момент ей подарили изумительную куклу, и в тот же вечер её везут в гости… И она не в состоянии расстаться с этой куклой, несёт её под мышкой (ей мало лет). Но она видит, как стоят крестьянские ребятки совершенно бедняцкого происхождения и немыслимыми глазами смотрят на эту куклу. И она начинает кокетничать и дразнить этих крестьянских детей. Она им показывает эту куклу чуть ли не из окошка. Она им показывает, как у неё открываются глазки, а те, возможно, даже очень благодарны за театральность зрелища. Но девочка, конечно, утверждается в глазах отца невероятно позорным образом. И умный, чуткий отец вырывает у неё из рук эту куклу и под её жуткие слёзы (написано всё от имени героини, от первого лица) вручает куклу самой маленькой, самой измазанной, самой сопливенькой крохотной девочке. Треплет дочь: «Ты её никогда не увидишь. Можешь им показать, как с ней обращаться, и простись с ней на всю жизнь. На всю жизнь! Запомнила?»

…Мы любили романтические книжки тех лет. Есть много чудесных западных книжек. Есть «Имя Розы» моего любимого Умберто Эко. Я на неё молилась и молюсь. Приоритет был отдан книге. Книжка как источник волшебства, как шкатулка судьбы мне ужасно дорога.

Однажды я видела странную картину. Для меня невозможную. Я повезла своих подросших детей в Коктебель. Кому-то было 8, кому-то – 14 лет. А у сына в 16 лет были большие пробелы в чтении. И я захожу к нему в комнату, перед ним книжка, и он заливается слезами. Что случилось? А перед ним «Имя Розы» Умберто Эко. Мой читатель заливается слезами, закрывает рукой глаза и говорит: «Чёрт! Чёрт! Всё сгорело!» Оплакивает пожар в библиотеке. Я была в восторге.

– А как вам фильм по этой книге?

– Очень хороший.

– А вам не доводилось быть в Швейцарии, в том аббатстве, которое описано в этом романе? В библиотеке замка писатель работал над книгой.

– Я много раз бывала в Швейцарии, знаю про этот замок, но сама не добралась до него. А вот дети мои в нём бывали.

– А какая страна больше всего вам нравится?

– Я люблю Францию. С ней ничто не конкурирует.

– Вы знаете её язык.

– Да, моя любовь к Франции, возможно, объясняется простой причиной – знанием языка. На почве языка, видимо, образовались любовь, магия, притягательные силы к стране, которую невероятно люблю. В ней столько предметов, милых моему сердцу. Сундуки, россыпи!

– А у вас есть любимая сказка?

– Вы про меня мало знаете. Я сказки преподаю. Вожусь с детьми. Разве может быть одна любимая сказка, если я вся состою из этих сказок? Веду уроки для детей 4–5 лет, для совсем маленьких. Играю в кукольный театр. Могу играть в него со сказками – французскими, английскими, немецкими, неважно. И любимых среди них немало.

– Есть мнение, что именно в сказках человечество передавало истины другим поколениям, не имея иной возможности.

– Без сомнения! Это, как я называю, старая шахта, каменоломня, где россыпи драгоценностей. Есть старые заклятья, заклинания, секреты, на которые человеку чуткому, не без образования, просто стоит оглядываться, опираться. Это моё абсолютно чёткое мнение, это моя резолюция.

– В сказках всегда присутствует любовь между мужчиной и женщиной.

– Не всегда. В «Репке» никакой любви. В «Колобке» её нет. В «Теремке» нащупываешь с трудом некую корпоративную дружбу. С этим сложно. В сказке хитрее всё устроено. Сказка – это часть поэзии, поэтики мирового пространства. Там любовью не занимаются. Это пустяки.

– Неужели это не самое главное в жизни?

– Нет, конечно нет.

– А что же тогда самое главное?

– Ох, Боже мой. Ну хорошо. Бессмертье. Бессмертный человеческий дух. Он закаляется чем угодно. Может быть, концлагерем. Может быть, тюрьмой. Может быть, девичеством. А может быть, деторождением. Может быть, участием в войне. А может быть, демонстрациями пацифистов. Человек формируется очень странно. Как жизнь. Бесконечно поражаюсь, как судьба рифмует намного страннее, чем ты ожидаешь. И как в поэзии, бывает намного неожиданнее, когда вообще не ожидаешь, представить себе не можешь, чтобы такое было. Вот ещё любовь. Да, она есть. Но она – наряду с другими вещами. И она не больше и не главнее их.

– Многие люди живут, не задумываясь, для чего.

– Мало ли! А многие ещё наркотизируются и мрут от этого. А поэт – это вообще природная аномалия.

– В чём бы вы посоветовали искать смысл и задачу человеческой жизни?

– Смотря для чего. В прикладном смысле лучше всего учиться, образовываться. Это очень полезно. Или хотя бы любопытствовать: не затыкать себе ноздри, не затыкать уши, не зашивать глаза. Видеть, слышать, вдыхать. Это человека очень формирует, очень делает его человеком. А человек ленивый, мало любопытствующий – отчасти недочеловек.

– А как можно пережить уход из жизни своих самых близких, самых дорогих людей?

– Это ужасный вопрос. У меня нет рецептов. Я пережила это с колоссальным трудом. Уход родителей пережила как карцер, и след от карцера – на каждом моём органе. Не выкарабкалась до сих пор. Проводила время как в жуткой тюрьме, как Шаламов. И, как вывел Шаламов, никакая неволя не на пользу, это всё лишь калечит человека. Не должно быть смерти близких для человека, этого не должно быть в природе. Это какая-то огромная биологическая недоделка. Либо надо такой чип человеку в голову засандалить, чтобы он понял, что происходит. Я видела многих, кто примирился. Но в моих глазах это смирение – абсолютная аномалия. Не могу найти никакого объяснения, логической необходимости переживания утрат. Тысячу раз говорила себе простые слова: «Ты не была готова». Но в словах этих ничего не заключается.

– А вы верите, что, как написано в Ветхом завете, человек был создан для того, чтобы жить вечно? И даже одна из последних Нобелевских премий в области генетики – о законе старения – подтверждает, что человек мог бы жить вечно.

– Это всё иносказания. Будем умирать.

– А может, когда-нибудь потом человек будет бессмертным?

– Всё иносказания, всё. Чудо и так, что дети родятся. Человек должен быть уникальным, по моему пониманию. То, что в детях есть сходство с нами, это невероятно. А во внуках ещё больше. Я ошарашена: среди моих шести внуков есть внучка, которая похожа на меня не только внешне, а полностью! Это абсолютный сюрприз. Никто этого не программировал.

– Вы признаёте реинкарнацию?

– Это не подлежит сомнению и обсуждению – конечно. Это очень просто. Тип перенесения. Все законы генетики сто раз подписались под этим по-разному.

– Вы в этом так уверены. Может, у вас есть воспоминания из прошлых жизней?

– Путь длиннее. Это хаотически разбросано во Вселенной. Некоторые люди этим занимаются, но мне это совершенно не нужно. Я занимаюсь другими вещами, не очень от этого далёкими.

– Какое время суток вы больше любите?

– Обожаю занять утро. Поэтому с моими крохотными семинаристами у меня занятия утром в воскресенье. Утренние часы нельзя тратить попусту.

– А вдохновение когда чаще вас посещает?

– Это рабочий момент, когда он настигнет, неважно.

– А ночью стихи не пишете?

– Да вот ещё! Я вечером устаю, можете не сомневаться. И очень сильно. Моя голова имеет свои особенности. Бывают сильные головные боли. К ночи я гасну. Но к утру полностью восстанавливаюсь.

– Какие у вас методы восстановления? Может, побольше поспать, погулять, вкусно поесть?

– У меня есть механизмы. Но они совершенно собственные, описать трудно. Такие, как в старых часах. Чем их можно завести? Я пользуюсь для завода книжками.

– А как вы на протяжении столь длительного времени, будучи поэтом, а значит, априори, натурой увлекающейся, испытываете чувства к одному мужчине?

– Да абсолютно так же, как испытывала к предыдущему на протяжении столь же долгого времени. Но мне это абсолютно всё равно. Я же уже сказала насчёт любви. Это всё нужно. Но послушайте, человек тоньше устроен. Я, знаете, сколько лет себя разогревала, как коньяк на спиртовке, абсолютно тайными любовями, никому не видимыми, не слышимыми, никак не осуществлёнными.

– Обидно, что они не реализовались?

– Да нет, конечно. Во‑первых, нет. И во‑вторых, нет. У меня и сейчас такие. А были длящиеся много-много лет. Сейчас есть хоть своё угасание. Знаете, сколько я возжигала костёр, освещала тайные уголки души? И светильник освещал всё как миленький. Семейные дела… У меня же большая семья, целый семейный институт. Мне надо было всегда, чтобы дети учились, и учились хорошо. А дальше мне надо было, чтобы они работали, и работали хорошо. А что такое хорошо? С удовольствием. Чтобы им было интересно. А вдруг, думала я, мои мальчики так от меня зависят, что девочек себе не найдут? Нет, находились какие-то девочки. Да, моя методология давала какие-то крены, течи, и я с удовольствием за этими течами наблюдала. Но всё иначе сработало. Хорошо.

– А вы вмешивались в выбор детей?

– Нет. Спрашивается, каким способом? И для чего? Получишь в ответ только негатив. Никогда ничем подобным не занималась. Конечно, и у них у самих есть свои путаницы, и до сих пор эти путаницы есть. Вообще-то в истории моих детей есть линия, говорящая о том, что любви должно быть уделено место в жизни человека, которое не надо не недооценивать, не переоценивать. Так называемой любви, тяги к партнёрству, но это всё не цель, а средство.

– Для чего?

– Тут многоточие.

– Что вы любили читать в детстве?

– Мне было интересно в 7 лет читать «Остров сокровищ». Вот это были пираты какого надо моря! Я читала всё, что положено: «Одиссея капитана Блада», «Пираты Америки» Эксквемелина, «История пиратов», «Пираты Мексиканского залива». Все эти короли Георгии и сдача себя в аренду королям и королевам, и плаванье под королевским флагом… Я этим интересовалась. Но лучше «Острова сокровищ» я, конечно, ничего не знаю.

Вот и всё! Поэтический факт остаётся в истории ярче исторического факта. Это очень важно. И я поняла, что образ выше реальности. А вы говорите – любовь. Ну, напиши пять хороших стихов – вот и всё. И будешь очень обязан своей любви. Ну, роди дитя, если очень приспело.

– Интересно, какую дома вы слушаете музыку?

– Очень мало. Для меня это, к сожалению, монотонно. Я могу включить большую старую классику. Старьё, не Гендель, а даже Пёрселл. Не Вивальди, так ещё дальше, вглубь. В старое ныряю, черпану. Могу и новую классику послушать. Но я долго слушать не могу – очень устаю, у меня быстрое ассоциативное восприятие жизни. Мне нужно чуть быстрее. Мой внутренний ритм просит бежать дальше. При том, что музыка может чрезвычайно нравиться и трогать, но мне надо бежать дальше.

– А вы стали сразу писать песни или сначала были стихи?

– Почти сразу.

– На гитаре быстро научились играть?

– В 14 лет. Я окончила музыкальную школу, и ко мне пришёл гитарный учитель, чтобы немножечко меня поучить. Дал несколько уроков. У меня хороший слух, и я сумела подбирать.

– Интересно, в вашем жанре – в жанре авторской песни – кто вам интересен сейчас?

– Давно практически никто. В России нет новостей. Из старого поколения я очень люблю, ценю и высоко ставлю Окуджаву. Всегда считаю неоценённым. Всегда помню эту неоценённость, невозданность. Я люблю Галича, но это другое. Люблю Новеллу Матвееву, это тоже другое. Всю жизнь интересуюсь Кимом. Мне очень нравился Анчаров. Были ещё люди, но это для меня другие величины. Мне нужна магия. Нового так мало, что думаю: ремесло умерло без внешних и внутренних слёз. Оно было востребовано в 60‑е, 70‑е и даже немножечко в 80‑е годы. И всё.

– Оно не возродится в России, как вы думаете?

– Да нет, конечно. Поэзия под гитару – это никому не нужно. Развивать милую культурно-камерную эстраду, как везде в Европе, мы не можем. Это музыка, кабаре для среднего класса. Для докторов, которые сносно зарабатывают, для спокойного человека, для инженерии, которая сейчас зарабатывает прилично, а на следующий год, написав книгу со своим патентом, предполагает зарабатывать ещё лучше. Это для настоящего среднего класса (здесь был намёк на учителей и инженеров)… Нам нужны люди без буржуазности, не заражённые этим грибком, мыслящие и с достоинством. Здесь этого нет, понимаете?! В современной России этого нет и не предполагается. Здесь нет предпосылок для появления этого класса. Он был в пору моей юности, да весь ушёл. Поэтому не для кого. Культурная эстрада, небольшая, которую всю жизнь несёт Елена Камбурова, но она одна-одинёшенька, одна камерная артистка на всю Русь. Не востребована, понимаете. А востребованы все знакомые чудовища попсовой эстрады. Это всё пропагандистские проекты. Где разумная, культурная, кое на что опирающаяся камерная эстрада, когда в каждом кабаке могли бы петь раскрученные драматические актёры? Вот у него кончился спектакль, а он молод, ему 32 года, и он не прочь заработать 500 долларов – и он хоп! В соседний кабак, где у него маленький оркестр, и он поёт, и хорошо поёт. Хороший звук, две гитары ему играют. Он поёт пять своих песен, пять – Вертинского, одну – Окуджавы, 500 долларов в карман – и пошёл. Этого же нет. И не будет.

– Почему?

– Нет класса. Нет учителей, которые могут себе позволить пойти в кабак. Нет инженеров, у которых есть силы и инженерная профессия в порядке. Нет программистов, которым… Ну, допустим, ему целых 45 лет, но он спокоен, свободен и он идёт в кабак, потому что там очень приличная еда, сносная музыка и вино будет французским, а не из Мытищ. Этого ничего нет. Нет ни одной предпосылки. Нет категории людей, которые пойдут впустую, на ветер кидать деньги за фальшивое вино и на плохом масле приготовленное плохое мясо. Пойдёт новый буржуазный класс и легковерная молодёжь, которая думает, что именно так и готовится стейк, так и ощущается вино, хотя бы среднефранцузское. А оно отличается как вода с керосином от духов, понимаете?

Да, да, это всё здесь – невероятный проект по фальши. Более чем потёмкинская деревня. Человек несёт человеку в подарок бутылку французского вина, а оно – Мытищи, вода с краской. Ну как же так можно? А оно так. Вот и всё. Значит, не будет культурного кабачка, где могли бы быть эти маленькие события.

– Какая-то публика наполняет в Москве «Альма-матер», бард-кафе «Гнездо глухаря».

– Мизерная. Пока не будет качества, которое станет качеством жизни, не будет жизни. Хотя бы эстрады. Я – осколок другого мира, где жили культурные люди. Бедно ели, не то пили, но были культурные люди. Их уже смыло волной. А новая буржуазия – это уже не моя публика. И слава Богу, мне не о чем с ними говорить. Они выпишут себе – кто Шер, кто Леди Гагу. Хотя плакаты по Садовой информируют о других лицах и о другой цене.

– А почему так падка публика на сегодняшнюю эстраду? Почему низкопробные исполнители стали кумирами молодёжи и в газетах мусолятся их нехитрые увлечения? И это – вместо идеалов!

– Идеалы всегда консервативны. А тут простенькие приезды эстрады, но зачем? куда? Нашу, свою сейчас воспитаем. Тут группа «Комбинация». Тут группа «Корни».

– Телевидение намеренно такое, что оглупляет людей?

– Уверена, что да. Это любимый инструмент администрации. Могучий проект. Будь здесь люди сытые, самостоятельные, независимые, будь паспорта не столь красны, зарплаты не так бедны, школы не так ничтожны, больницы не так коррумпированы, да что ж у нас за телевидение было бы! А в условиях, когда ничего нет, получается – это могучий пропагандистский инструмент. И газет не надо, да их и нет. В мире-то газеты есть! Тот самый средний класс их читает! В Германии, в Чили, в Чехии, да абсолютно везде! Во Франции человек идёт утром в кафе, потому что это по деньгам любому человеку, пенсионеру и пенсионерке – два круассана, джем, кофе. Все это могут.

Весь мир живёт иначе. Чех с пивом открывает газету. Немец с пивом открывает газету. С бокалом вина сидит французская старуха, и она тоже с газетой. Во всём мире газеты делятся на левые и правые. А у нас, вероятно, люди настолько утонули в своих проблемах, что их затягивает болото безразличия.

…Я, слава Богу, не телевизионщик и не газетчик. Я даже не артист в подлинном смысле слова. Я просто пишу стихи. Слова у меня в запасе есть. И я верю в могущество слов.

десятая планета

Ольга СОЛОВЬЁВА*

* По желанию автора биографическая справка отсутствует.

Начало

Воскресенье

Она уже легла, как дверь вдруг с шумом распахнулась («Господи, опять крючок не накинула, ну ничто не учит!..») и на пороге возникла ослепительная Натка.

Через мгновенье подружка уже обнимала её, счастливо полыхая глазами и вдохновенно шепча: «Ну пожалуйста, ну куда-нибудь, ну придумай… Он такой классный! Такой…» – и, говоря, стягивала с неё уже надетую пижаму, всовывала руки, пропихивала голову в отверстия какого-то свитерка… «Я тебя так люблю, так люблю, я для тебя что хочешь… Такой классный! Он меня в театре видел, а сейчас прямо на улице… Только быстрей, он в магазин за шампанским…»

И не заметила, как оказалась в коридоре… Почти тут же пробежал, пролетел мимо какой-то, может, и классный, мужик с бутылкой – она старалась смотреть себе под ноги, чтобы лицо нечаянно не выразило чего-нибудь ненужного: любопытства или брезгливости… И снова пусто. В руках – сумка с пижамой (заботливая Натка!), на часах – двенадцатый, впереди – полная неизвестность. Собственно, ничего особо страшного не было: общежитие, вокруг, вроде, все свои – но ведь объяснять надо… Вот и топталась в коридоре, немного злясь, придумывая и проигрывая разные варианты.

Внезапно дверь, у которой топталась-тёрлась, открылась.

Женька, в отличие от всех, за какие-то особые, никому не известные заслуги жил один. Правда, в очень маленькой комнатке, но один.

– Выгнали? – полусочувственно съехидничал он. – Ну, заходи!

Зашла. Ему, по крайней мере, ничего не надо было объяснять: Натку он знал давно.

– Да не расстраивайся ты, подумаешь, делов! – Женька нарочно коверкал слова, чтобы выглядеть таким простецким… – Со мной переспишь!.. – И хохотнул от нечаянной двусмысленности фразы – не то хотел сказать.

Она, равно готовая заплакать или засмеяться, буркнула что-то невнятное и прислонилась к стенке. Переночевать у Женьки – не такой уж плохой вариант. Сам он ей как-то рассказывал, что у него есть женщина, лет на пятнадцать старше, что с ней у него «редко, но здорово» – то есть, как он выразился, «надолго хватает», можно потом целый месяц не беспокоиться.

Она тогда ему тоже что-то про себя наговорила, чтобы не получалось, что он откровенничает, а она не удостаивает. Она вообще легко придумывала всякую всячину, чтобы быть как все, не отличаться. Иногда городила, а потом забывала, кому и что именно. Получалось себе во вред. А раз от этого вранья пошла целая цепочка событий.

Одна девчонка плакалась ей, как их же сокурсник её бросил. И тогда – ради поддержки – как-то само сочинилось, что её тоже бросили, да беременную, и как у неё был выкидыш – это чтобы той девчонке не было одиноко в своём несчастье. Когда не только тебе одному плохо, то уже легче, вроде не ты конкретно виноват, а жизнь такая поганая…

Только тем не кончилось. Она, значит, из солидарности и сочувствия напридумывала, а девчонка не стала тайну хранить (а ведь как страшную тайну рассказывала!) – и пошла эта история гулять по комнатам и коридорам… Кто жалел её, а кто – как к грешнице… Так бы ладно, но дошли разговоры и до Него. Она Ему всё честно объяснила, но видела: вроде, и верит, а – зацепилось… Ну и… Чтобы не думал, не мучался, чтобы и дальше мог ей верить… У неё же никогда ни с кем не было – так что доказать было нетрудно.

– Только спать со мной рядом будешь, и чтобы на моей руке. – Это Женька. Условие такое.

Оторвал от воспоминаний. Ну, рядом так рядом. Не на полу же в такую холодину без отопления. И на руке так на руке…

Женька чистые простыни постелил, так торжественно… И чаю в постель принёс (вместо утреннего кофе!). И руку на её подушку положил. Легла щекой на его руку… И всё. Как будто нет его. Даже не дышал. Не слышно было.

Когда проснулась, его уже не было. В постели не было. А так – одетый, побритый, весь как пружина… В институте потом со всеми перессорился, лаборантке нагрубил. В ответ на какое-то замечание вдруг драться полез. Вроде и не Женька.

А Натка два дня сияла, потом померкла. Может, всё это и стоило. Ради двух дней.

Понедельник

День начался как-то странно: в электричке не взяли денег за проезд. Она уже протягивала в ладошке нужную сумму (вышло так, что мелочью, монетами), но кондуктор, направлявшаяся к ней, вдруг отступила (ей показалось даже – отшатнулась) и, буркнув: «Потом», ушла в соседний, смежный вагон. Но и на обратном пути на повторный её жест не ответила, юркнула в кабину водителя и не выходила оттуда (глядя в вагон через стекло), пока не убедилась, что «пассажирка» до своей остановки доехала, уже стоит у выхода и она просто не успеет до неё дойти.